ГЛАВА XIII

Anno Domini 1348, четырнадцатый день от начала хроники.

Мёртвых вынесли на рассвете.

Гвидо и я. Вдвоём. Наверх, в главный зал палаццо Медичи, где три тела лежали в темноте, раздутые, как бурдюки с вином. Джакомо, конюх, у двери, на боку, поджав колени, как спящий ребёнок, если бы не чёрные пятна, покрывавшие его шею и руки. Паола, кухарка, у очага, лицом вниз, в луже засохшей блевотины. Лоренцо, управляющий, за столом, в кресле, с пером в руке, как будто уснул за письмом. Бубон на его шее лопнул, и гной запёкся на воротнике, как жёлтый воротник из воска.

Я смотрел на Лоренцо и думал: вот он, писарь. Как я. Перо в руке. Чернила на пальцах. Только он не дописал, а я ещё пишу. В чём разница? В удаче? В милости Божьей? Нет. В случайности. Чума выбирает, как слепой стрелок: куда попадёт, туда попадёт.

Гвидо взял Джакомо за ноги. Я за плечи. Тело было тяжёлым, неестественно тяжёлым, как будто чума добавила вес, заполнив каждую клетку гноем и тленом. Мы вынесли его через заднюю дверь, во двор, и положили у стены. Потом Паолу. Потом Лоренцо. Три тела в ряд, как дрова.

— Где хоронить? — спросил Гвидо. Лицо его было серым, но не от страха. От запаха. Запах был густой, сладковатый, как прокисший мёд, и он лип к коже, к волосам, к одежде, и не смывался.

— Здесь, — сказал я. — Во дворе. Яма. Как у Михаэля.

Мы копали. Два часа. Земля во дворе была мягче, чем на холме, и яма получилась глубокой, достаточной. Мы опустили тела, засыпали. Гвидо прочитал «Pater noster». Я не стал. Стоял и молчал, и смотрел на землю, которая принимала ещё троих.

Потом мы спустились в подвал. Помылись. Воды из колодца, холодной, чистой. Виолетта протянула нам полотенца, сухие, из льна, из запасов Клариного отца. Мы вытирались, и я чувствовал, как вода смывает не только грязь, но и что-то другое. Страх. Вину. Память о мёртвых, которая липла к коже сильнее, чем пот.

— Чисто, — сказала Изабелла. Она стояла в дверях, смотрела на нас. Гвидо полуобнажённый, худой, с рёбрами и мускулами. Я полуобнажённый, седой, с шрамами на спине. Два мужчины, мокрых, дрожащих, живых. — Чисто и голодно. Есть хотите?

— Хотим, — сказал Гвидо.

Она принесла кашу. Горячую, с маслом, с щепоткой соли. Мы ели. Молча. Жадно. И я чувствовал, как голод уступает место чему-то другому. Не сытости. Желанию. Живому, горячему, которое поднималось из живота, как тесто на дрожжах.

Изабелла чувствовала тоже. Я видел по её глазам, по тому, как она стояла, как смотрела. Она знала. Она всегда знала.

— Клара спит, — сказала она тихо. — Виолетта пошла за водой.

Гвидо поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на Изабеллу. В его глазах был вопрос, и ответ, и вызов, всё сразу, как в стакане, где смешали вино и воду.

— Идите, — сказал он. Голос хриплый. — Я посторожу.

Изабелла протянула руку. Не мне. Ему. Гвидо посмотрел на руку, потом на меня. Я кивнул. Он встал. Взял её за руку. Она повела его в третью комнату, к столу, к соломе, к свече, которая горела ровно, как маяк.

Я остался. Сидел в первой комнате, слушал, как капает вода с потолка, как скрипят ступени, как далеко, за стеной, воет собака. Долго. Минуту, пять, десять. Потом встал. И пошёл за ними.

Они были на соломе. Изабелла сидела верхом на Гвидо, рубаха задрана до пояса, бёдра голые, и она двигалась медленно, тяжело, как жернова. Гвидо лежал на спине, руки на её талии, голова откинута, глаза закрыты. Его член был внутри неё, и я видел, как она поднимается и опускается, как скользит по нему, мокрая, блестящая в свете свечи, и каждый раз, когда она опускалась, она издавала звук, негромкий, короткий, как от удара, и её грудь, полная, тяжёлая, качалась, и соски тёмные, набухшие, как ягоды.

Я стоял в дверях. Смотрел. Не двигался. Возбуждение поднималось, как прилив, как лихорадка, и я чувствовал его всем телом: в животе, в бёдрах, в горле. Не просто желание. Голод. Тот же голод, который я чувствовал, когда держал Лючию. Голод по живому.

Изабелла увидела меня. Не повернулась. Просто скосила глаза. И улыбнулась. Одной стороной рта. Как Лючия. И сказала, тихо, не останавливаясь:

— Иди сюда.

Я подошёл. Сел за их головами, на колени. Изабелла наклонилась ко мне, не переставая двигаться на Гвидо, и её губы нашли мои. Поцелуй. Влажный, горячий, с вкусом каши и вина. Её язык вошёл в мой рот, как в дом, где давно ждут, и я ответил, и мои руки легли ей на спину, на лопатки, на позвоночник, который прощупывался под кожей, как бусы под тканью.

Гвидо открыл глаза. Посмотрел на меня. Снизу, из-за Изабеллиного плеча. В его взгляде не было ни ревности, ни стыда. Только жар. Тупой, звериный, как у животного в брачный сезон. Его рука протянулась, легла мне на бедро. Сжала. Не нежно. Жёстко, как хватка, и я почувствовал его пальцы сквозь ткань штанов, и от этого прикосновения, от этой мужской руки, тяжёлой, мозолистой, возбуждение стало таким, что я не мог дышать.

Изабелла слезла с него. Легла на спину, между нами, и её тело было раскалённым, мокрым, и платье задрано до шеи, и всё открыто: грудь, живот, бёдра, и между ними тёмная влажность, блестящая, как мокрый мох. Она протянула руки обоим. Левой ко мне. Правой к Гвидо.

— Оба, — прошептала. — Хочу обоих.

Гвидо лёг справа. Я слева. Её тело между нами, и наши руки на ней, и её руки на нас, и всё смешалось: губы, пальцы, дыхание. Гвидо целовал её шею, её ключицу, её грудь, и я целовал её рот, её ухо, её плечо, и она стонала, и её тело двигалось между нами, как волна между двумя берегами.

Моя рука скользнула вниз, по животу, по волосам, между бёдрами. Она была мокрой. Мокрой так, что пальцы скользили, как по маслу. Я нашёл её, твёрдую, набухшую, и стал тереть, медленно, кругами, и она вскрикнула, и Гвидо закрыл ей рот поцелуем, и её стоны утонули в его рту.

Гвидо вошёл в неё. Снизу, как раньше. Она ахнула, выгнулась, и моя рука осталась между ними, между их телами, и я чувствовал, как он движется в ней, через тонкую стенку, каждый толчок, каждое движение. Мои пальцы на ней, его член в ней, и она между, и она кричала, тихо, в подушку, в солому, в мою ладонь, которую я положил ей на рот.

— Ещё, — прошептала она, когда смогла говорить. — Лука, ещё. Хочу тебя тоже.

Я понял. Не сразу. Потом понял. Моя рука, мокрая от неё, скользнула ниже, дальше, за ту грань, где заканчивается привычное и начинается запретное. Палец, мокрый, скользкий, нашёл вход, тугой, горячий, и нажал. Осторожно. Изабелла вздрогнула. Вся. Как от удара. И потом расслабилась, и палец вошёл, и она застонала так, как не стонала раньше, низким, грудным голосом, который я не слышал.

— Да, — сказала она. — Да. Так. Оба. Оба.

Гвидо двигался в ней снизу, и я двигался пальцем, и она была заполнена, и её тело содрогалось, и мышцы сжимались, и она стонала, и мы стонали вместе с ней, три голоса, три дыхания, как три колокола, которые звонят одновременно. Потом я заменил палец. Она вскрикнула. Громко. Больно и сладко. И Гвидо застонал, потому что почувствовал меня через стенку, и я почувствовал его, и мы двигались в ней, в одном теле, в одной женщине, и каждый толчок был как удар в небо, как крик Богу: мы здесь, мы живые, мы любим, и ты не можешь нас остановить.

Изабелла кончила так, что я испугался. Тело её забилось, как рыба на берегу, и крик вырвался из горла, дикий, звериный, и она сжалась вокруг нас обоих так, что я не мог двигаться, и Гвидо не мог, и мы замерли, оба внутри, и чувствовали, как она пульсирует, как содрогается, как волна проходит через неё от макушки до пяток. Гвидо кончил следом, с рычанием, с проклятием, и я чувствовал его пульсацию через стенку, и это довело меня до края, и я излился в неё, глубоко, с воем, который не мог сдержать.

Мы лежали. Втроём. Мокрые, тяжёлые, переплетённые. Изабелла между нами, как сердце между рёбрами, и её дыхание выравнивалось, и её сердце билось, и я чувствовал его, быстрое, сильное, живое.

— Вот, — прошептала она. — Вот так. Вот что значит жить.

Потом мы лежали молча. Долго. Гвидо уснул первым, как всегда, мгновенно, как солдат. Изабелла лежала, гладя мою руку, которая лежала у неё на животе.

— Лука, — прошептала она.

— Да.

— Ты чувствуешь себя виноватым?

— Нет.

— Правильно. Не надо. — Пауза. — Агосто делал это. Со мной. Туда. Наказание. Когда я была плохой девочкой. — Голос ровный, без дрожи. Как отчёт. — Больно было. Всегда больно. А сейчас не было больно. Было... хорошо. Потому что ты не он. Ты не наказывал. Ты любил.

Я не ответил. Не мог. Горло сжалось, как от яда. Я поцеловал её в висок. Горячий, солёный. Она закрыла глаза.

Вечером, когда стемнело, Виолетта вернулась с водой. Два кувшина, полные, тяжёлые. Лицо её было бледным. Не от усталости. От страха.

— Там люди, — сказала она. — У ворот. Трое. Стучат.

Мы замерли. Гвидо схватил топор. Я нож.

— Стучат куда? — спросил Гвидо.

— В парадную дверь. Громко. Бьют. Кричат.

— Что кричат?

— Откройте, именем епископа! — Виолетта перевела дыхание. — Но это не стража. Я видела через окно. Трое. Не в латах. В штатском. С дубинами. Один с факелом.

— Мародёры, — сказал Гвидо.

— Или комиссия, — сказала Клара. — Рано. Михаэль сказал, три дня. Не прошло и двух.

— Мародёры, — повторил Гвидо. — В маскараде. Притворяются епископскими, чтобы открыть дверь.

Мы слушали. Стук. Громкий, настойчивый. И голоса, грубые, пьяные.

— Откройте! Именем епископа! Знаем, что там есть бабы! Откройте, или сожжём!

Я посмотрел на Гвидо. Он на меня. Без слов. Как тогда, в первую ночь. Двое мужчин, которые понимают друг друга без разговоров.

— Виолетта, Клара, Изабелла, — сказал я. — В подвал. Дверь заприте. Не выходите, пока не позову.

— Лука... — начала Клара.

— В подвал. Сейчас.

Они ушли. Виолетта последней, с ножом в руке, с лицом, на котором не было страха. Только ярость. Тихая, холодная, женская.

Мы поднялись. Гвидо с топором. Я с посохом, железным, который нашёл в конюшне. Два мужчины, в тёмном зале, среди теней, прислушиваясь к стуку и крикам.

— Займёшь того, что с факелом, — прошептал я.

— А ты?

— Двух других.

— Двоих?

— Управлюсь.

Он кивнул. Мы встали по обе стороны от парадной двери. Я откинул засов. Дверь открылась.

Трое. Как Виолетта сказала. Трое мужчин, грязных, пьяных, с дубинами. Один с факелом, рыжий, с бородой, вощёной, как у козла. Другой, маленький, кривоногий, с лицом, похожим на крысиную морду. Третий, большой, тучный, с животом, который выпирал из-под рубахи, как беременный.

— О, — сказал рыжий. Усмехнулся. — Монахи. Добрый вечер, братья.

— Уходите, — сказал я.

— Не-а, — ответил рыжий. — Мы от епископа. Проверяем. Есть тут бабы? Золото? Вино? — Он шагнул вперёд. Факел осветил зал, тёмный, пустой, с пятнами на полу, где лежали тела. — Ого. Богато жили. Медичи, да? Знаем, знаем. Медичи богачи. — Он обернулся к своим. — Ищите.

Большой шагнул внутрь. Гвидо ударил.

Топор вошёл в шею, туда, где она соединяется с плечом. Мокрый, тяжёлый звук, как когда рубят дрова. Кровь брызнула, тёмная, в свете факела, и большой упал, как мешок, без крика, без звука, только воздух вышел из лёгких с хрипом, как из проколотого бурдюка.

Рыжий развернулся. Факел взметнулся. Я ударил посохом, снизу, в челюсть. Кость хрустнула. Рыжий отлетел назад, в дверь, факел выпал, покатился по каменному полу, рассыпая искры. Кривоногий закричал, тонко, по-женски, и бросился к выходу. Я шагнул за ним, схватил за ворот, рванул назад. Он упал. Я наступил на руку, которая держала дубину. Хруст. Крик. Я поднял посох и ударил, в висок, один раз, точно, как учил Михаэль: Не думай. Бей. Если решил, то бей.

Кривоногий затих.

Рыжий лежал у двери. Челюсть свёрнута, лицо в крови. Живой. Я встал над ним. Он смотрел снизу, глазами, полными ужаса, и шевелил губами, из которых шла кровь.

— Епископ? — спросил я. — Правда?

— Нет, — прохрипел он. — Нет. Не епископ. Мы... сами. Слышали, что Медичи... золото...

— Золото, — повторил я. — Золото.

Я посмотрел на него. На его лицо, разбитое, кровавое. На его руки, которые держали дубину, которой он хотел бить нас, брать наших женщин, наше золото, нашу жизнь. И я не почувствовал ничего. Ни жалости, ни гнева, ни торжества. Пустота. Как колодец, на дне которого нет воды.

Гвидо подошёл. Топор в руке, кровавый. Лицо спокойное, как у мясника после работы.

— Что с ним?

— Убей, — сказал я.

Гвидо не колебался. Топор поднялся. Опустился. Один раз. Точно. Рыжий затих.

Тишина. Три тела на полу зала Медичи. Кровь, тёмная, блестящая в свете упавшего факела. Запах: железо, вино, моча, которой описался кривоногий, когда умирал.

Я стоял и смотрел на свои руки. Чистые. Без крови. Посох сделал своё дело. Но я чувствовал смерть на ладонях, как плёнку, невидимую, тонкую, которая не смывалась.

— Вытаскиваем, — сказал Гвидо. — Во двор. К стене.

Мы вытащили. Три тела, как три мешка. Во дворе, у стены, где утром лежали Джакомо, Паола и Лоренцо. Ирония. Место не пустовало.

— Хороним? — спросил Гвидо.

— Нет, — сказал я. — В Арно. Пусть река заберёт. Они не заслужили земли.

Ночью мы вынесли их к реке. Вдвоём, в темноте, по переулкам, мимо спящих и мёртвых. Сбросили с набережной, в чёрную воду. Три всплеска. Три круга на воде. Тишина.

Вернулись. Помылись. Спустились в подвал. Женщины ждали. Молча. Глаза большие, блестящие. Клара встала, подошла ко мне, обняла. Изабелла обняла Гвидо. Виолетта стояла, одна, с ножом в руке, и смотрела на нас, и в глазах её, тёмно-медовых, было что-то, чего я не мог прочитать. Не страх. Не облегчение. Оценка. Она оценивала нас, как скот на рынке, и я не знал, прошли ли мы.

— Трое? — спросила она.

— Трое, — ответил Гвидо.

— Больше будет?

— Может быть, — сказал я. — Теперь знают, что здесь есть жизнь. Придут другие.

— Тогда нужно закрыться, — сказала Виолетта. — Крепко. Двери, окна, ставни. И ходы отступа. Если придут снова, нужно куда-то бежать.

— Куда? — спросила Изабелла.

— Я знаю, — сказала Клара. — Подвалы Медичи связаны с подвалами соседних домов. Подземный ход. Отец построил. На случай... — Она не договорила. Все знали, на какой случай.

— Покажи завтра, — сказал я.

— Покажу.

Ложились в темноте. Пятеро. На соломе. В подвале. Гвидо храпел. Изабелла дышала ровно. Виолетта сопела. Клара лежала рядом со мной, и её рука была на моей груди, и я чувствовал, как бьётся её сердце, быстрое, неровное.

— Лука, — прошептала она.

— Да.

— Ты убил человека.

— Да.

— Как себя чувствуешь?

Я помолчал. Искал слово. Не нашёл.

— Пусто, — сказал я.

— Это пройдёт. — Она прижалась теснее. — Или не пройдёт. Но ты живой. И мы живые. И это единственное, что имеет значение.

Я закрыл глаза. И не спал. И писал в голове, строка за строкой, потому что пергамент был далеко, а память близко, и слова горели, как угли, и я не мог их погасить.

Три трупа в Арно. Три имени, которых я не знаю. Трое мужчин, которые пришли за золотом и женщинами, а нашли топор и посох. Я не жалею. Я не горжусь. Я записываю. Потому что Лючия сказала: пиши всё. Всё. О сексе и о смерти, о любви и об убийстве, о свече и о факеле, о соломе и о крови.

Чума подступала. Мародёры подступали. Но мы были. И мы защищали своё. Зубами, топором, посохом. Плотью.

Продолжение следует.