Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 11.08.2026, рейтинг 4, 49.

От переводчика, т.е. от меня.)) Это произведение мне посоветовал прочитать и если мне понравится, то перевести один из читателей. Я последовал совету и прочитал все опубликованные на данный момент на Literotica главы этого романа (пока опубликовано 3 главы). Меня зацепило. Надеюсь, что и вас, уважаемые читатели, это произведение зацепит. Отдельное спасибо вам - Corvus, за то, что подсказали для перевода отличный (на мой взгляд) рассказ/роман.

Примечание переводчика: вступительное слово автора я сократил))

Дорогие читатели,

«Достоинство рабов» — это роман объёмом примерно 120 000 слов, состоящий из пятнадцати глав. История затрагивает брак, предательство, жертву, отцовство, семью, унижение, развод, искушение, исцеление и искупление. Она не содержит очень многих сцен секса.

«Достоинство рабов» — это история о поиске свободы одним человеком после того, как он оказывается в ловушке системы угнетения: юридического, финансового, культурного и эмоционального. Это история о том, что может быть отнято у человека, что должно быть отдано и что всё ещё может остаться.

Я сильно опираюсь на стоицизм в этой истории. Стоицизм — это философия дисциплины, стойкости, моральной ясности и внутренней свободы, которая формировала мужчин и женщин на протяжении веков и помогла сформировать большую часть морального фундамента христианства и Запада. Если христианство дало Западу один из его центральных языков для любви, совести и свободной воли, то стоицизм дал ему не менее устойчивый язык для достоинства, внутренней свободы и суверенитета человеческой души.

Большинство глав начинаются с цитаты Эпиктета, одного из великих учителей стоицизма. Он учил свободе с необычным авторитетом, потому что знал её противоположности: Эпиктет родился рабом, и древние источники помнят его как физически неполноценного. Несколько глав начинаются с цитаты Сенеки, римского философа, драматурга и государственного деятеля первого века. Одна глава цитирует Марка Аврелия, римского императора и философа.

Эпиктет, Сенека и Марк Аврелий — три великих столпа стоической философии.

Ещё раз спасибо за чтение, и я надеюсь, что вам понравится эта история.

Глава 1. То, что никогда не было его.

“Никогда не говори о какой-либо вещи: «Я потерял её», но: «Я вернул её». Умерла твоя жена? Она была возвращена. Отняли твоё имущество? Оно также было возвращено. Пока он позволяет тебе владеть им, владей как не своим собственным, как путники в гостинице.” — Эпиктет, «Энхиридион», §11.

Роман длился семь недель, и Марк обнаружил его через две недели после того, как он уже закончился.

Важно то, что он закончился только потому, что идиот, с которым трахалась Анна, влюбился в неё, и это, каким-то образом, стало тем, что раскрыло это. Немного запутанно, но для Марка было важно другое: всё закончилось не из-за чувства вины. Не было никакого решения признаться. Не было непреодолимой потребности во всём сознаться, очистить совесть и попытаться загладить свою вину.

Также не было небрежности. Позже она будет настаивать на том, что если бы не её невезение, он бы никогда не узнал. Это было, вероятно, правдой. Не было никаких подозрений, никакого покалывания в затылке, никакого необъяснимого ухудшения в спальне или где-либо ещё.

Анна была дотошна как логистически в своём романе, так и в выполнении своих родительских и эмоциональных обязанностей.

Она использовала отдельный адрес электронной почты, чтобы зарегистрировать второе приложение для обмена сообщениями, тайник с наличными, парковки достаточно далеко от очевидных мест, поручения, вложенные в другие поручения, время, спрятанное внутри обычного хаоса детей, работы, продуктов и пробок. Она лгала с дисциплиной человека, который ненавидит ложь и поэтому намеревался делать это хорошо.

И она тоже тщательно выбирала. Анна не искала другого мужа. Даже парня. Даже романтического приключения. Она не впала в какую-то трагическую эмоциональную близость с чувствительным коллегой, который понимал её душу за чашкой кофе.

Она искала мужчину, который был бы совсем не похож на того, кто имел бы хоть какой-то шанс втянуть её в эмоциональный роман.

Волосатого, с бочкообразной грудью, почти комично мускулистого. С грубыми руками. Физически уверенного так, что Марку это казалось почти глупым, что, вероятно, было частью замысла. Мужчины, которые выглядели так, будто они были бы полезны в драке в баре и бесполезны в приёмной педиатра. Мужчины с татуировками, крепкими плечами, c лёгкой наглостью и без видимого интереса к обсуждению чего-либо, что нельзя было поднять, выпить, отвезти или трахнуть. Не её тип.

Марк знал, с кем Анна встречалась до него, а до этого — с кем встречалась ещё раньше, вплоть до старших классов школы. У неё был определённый тип мужчин.

Высокие, стройные, мускулистые, с глубокими, выразительными глазами и таким лицом, которое с тридцати метров сразу говорило окружающим: перед ними человек неглупый. Ей нравились мужчины, способные её рассмешить, потому что она считала чувство юмора самым очевидным показателем высокого IQ. Мужчины, которые читали романы и хотя бы в некоторых областях знали больше неё. Мужчины, способные спорить, не повышая голоса, и флиртовать, не раздуваясь от самодовольства, словно потревоженные дикие звери. Мужчины с богатым внутренним миром. Мужчины с, как она беззастенчиво говорила, с явным евгеническим огоньком в глазах, «превосходной генетикой».

Иными словами, мужчины гораздо больше похожие на него. Вот так они в итоге и оказались вместе: Марк никогда бы не решился подойти к девушке, которая была настолько не в его лиге. Зато Анна встретила его, сразу совершенно недвусмысленно дала понять, что он ей нравится, а потом принялась преследовать его с деликатностью танковой дивизии.

Вот почему другой тип ранил так странно.

Если бы Анна влюбилась, возможно, он смог бы это понять. Не простить. Не

обязательно пережить. Но хотя бы найти этому какое-то объяснение. Любовь — это катастрофа, у которой есть свои законы и своя логика. Она проносится сквозь человеческую жизнь и переворачивает всё с ног на голову, сколько бы моральных устоев человек ни прикручивал к полу.

Но Анна не влюбилась. Это было большой частью её защиты с самого начала — что этот мужчина ничего для неё не значил. И она действительно вела себя так, будто он ничего не значил. Это даже вызвало у него тошноту, видя, насколько холодной она могла быть и насколько мало этот мужчина значил для неё.

Не как мужчина, по определению Марка. Не как тот, кого она представляла рядом с собой за завтраком. Не как ум, которым она восхищалась, или будущее, которое она рассматривала. Если на то пошло, Анна выбрала мужчину, которого явно считала ниже той жизни, которую они построили с Марком. Мужчину, которого она могла желать, не восхищаясь им.

Это должно было утешить его, возможно. Она, безусловно, намекала, что, по её мнению, так и должно быть. Но это не утешило.

Потому что что значило то, что её предательство не потребовало любви, очарования, нежности или даже большой симпатии? Она рисковала им не ради души другого мужчины. Она рисковала им ради формы тела другого мужчины и той животной уверенности, которая жила внутри него.

Все семь недель этого мужчину звали Кайлом, и, судя по всему, он так и не понял сути их договорённости.

Он принял жар Анны за приглашение, её скрытность за романтику, её возвращение к нему неделю за неделей за привязанность. Когда она резко оборвала всё в первый раз, когда он попытался придать этому значение, он растерялся. Затем обиделся. Затем повёл себя глупо.

После того как Анна разорвала отношения, она заблокировала его номер, его социальные сети, всё, везде. Стерла его из своей жизни.

Кайл воспринял это не как границу, а как доказательство глубоких чувств.

Поэтому следующим его шагом было наблюдение за ней. Вероятно, он бы настаивал, что это не было преследованием. Не совсем. Просто проезжал мимо раз или два. Просто пытался понять её распорядок. Просто ему нужно было её видеть. Просто ему нужно было знать, когда она возвращается домой.

Он узнал, что Анна обычно приезжала раньше Марка. Она забирала детей, по пути забирала почту, балансируя с конвертами, поделками из детского сада и рюкзаками, прижатыми к бедру, а затем исчезала в доме, где, как представлял себе Кайл, она снова становилась миссис Рейнольдс, женой и матерью.

Затем Кайл вложил тщательно подобранное по времени письмо в почтовый ящик в тот момент, когда он знал, что Анна найдёт его, и когда он знал, или думал, что знал, что Марка не будет дома.

Ирония заключалась в том, что Марк был дома, потому что пытался быть романтичным.

Глупо. Именно этим словом Марк позже назвал всё это. Глупо, нежно, нелепо, беззащитно.

Это была десятая годовщина их первого свидания или первого поцелуя, в зависимости от того, кто из них рассказывал эту историю. Свидание было в маленьком итальянском ресторанчике с красными стенами и слишком большим количеством свечей. После этого они прошли три квартала на холоде, потому что ни один из них не хотел, чтобы вечер заканчивался. На Анне был зелёный шарф. Марк запомнил это с бесполезной точностью человека, проклятого счастьем.

Их первый поцелуй произошёл перед рестораном, под навесом, пока дождь тихо стучал по тенту.

Десять лет спустя Марк ушёл с работы пораньше.

Марк купил букет её любимых цветов. Он заказал еду на вынос из того же итальянского ресторана, хотя тот дважды менял владельцев, и еда теперь была лишь почти той, которую они помнили. Марк заказал любимые блюда для них, макароны с маслом для Эммы, фрикадельки для Ноа и небольшое тирамису, которое Анна делала вид, что они должны отложить на потом, но съедала прямо из контейнера после того, как дети засыпали.

Марк ехал домой, чувствуя себя глупо и странно легко.

Вот насколько мало иногда требовалось тогда, чтобы вечер стал особенным. Просто Анна, дети, их дом и немного украденного времени, которое можно было провести вместе. А кроме этого, подходил любой повод — каким бы глупым он ни был.

Пакет с пастой, разогревающейся на пассажирском сиденье. Цветы в шуршащем целлофане. Воспоминание о поцелуе. Личный план. Более чем достаточно.

Марк заехал на подъездную дорожку до того, как приехала машина Анны. Идеально.

Марк мог бы поставить еду в духовку на слабый огонь, обрезать цветы, возможно, даже достать хорошую посуду. Он мог бы стоять на кухне, когда Анна войдёт. Небрежно. Не слишком довольный собой. Возможно, она бы засмеялась. Возможно, она бы заплакала. Возможно, и то, и другое. Любой вариант был бы хорош.

Он остановился у почтового ящика по пути. Счета. Рекламная листовка из супермаркета. Информационный бюллетень детского сада. Пакет с купонами на имя «Текущего жильца», который, казалось, получал больше почты, чем кто-либо другой в доме.

И один конверт. Без марки. Без обратного адреса. Просто имя Анна, написанное на лицевой стороне синей ручкой странно настойчивым почерком.

Это он запомнит наиболее отчётливо. В остальном конверт выглядел обычным. Дешёвая белая бумага. Неровный сгиб. Но почерк был крупным и мужественным, давил на бумагу настолько сильно, что буквы казались почти помятыми.

Марк постоял у подъездной дорожки секунду, держа конверт.

Конверт на первый взгляд не казался чем-то опасным, но в нём было что-то смутно неприятное. Не угроза. Скорее ощущение чужой руки, лежащей на воротах.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте - a stranger's hand resting on the gate – буквально: «рука незнакомца, лежащая на воротах». Это авторская метафора. Смысл - — ощущение чужого, нежелательного вторжения в личное пространство. Незнакомец ещё ничего не сделал, не угрожает, но сам факт, что он спокойно положил руку на твои ворота, уже нарушает ощущение безопасности.)

Марку следовало оставить конверт Анне. Он знал это.

Существовали десять тысяч вариантов его жизни, в которых он клал конверт на кухонную стойку, ставил цветы в воду, разогревал пасту и ждал. В некоторых из этих вариантов жизней Анна входила, замечала его, бледнела и говорила ему правду. В некоторых — прятала его. В некоторых — читала его позже в ванной, пока Марк укладывал Ноя спать. В некоторых их нелепая годовщина первого поцелуя продлевалась ещё на один час

В этой Марк открыл конверт.

Он сказал себе, что это потому, что на конверте не было марки. Потому что его положили в его почтовый ящик, что, как все знали, технически незаконно, или что-то в этом роде. Потому что имя его жены было написано кем-то, кто явно знал, где они живут. Потому что мир стал достаточно странным, и осторожность не была паранойей.

Всё это было правдой. Но не всей правдой. Вся правда заключалась в том, что что-то в нём, на уровне тела, знало раньше, чем его разум. Что-то древнее — ощущение, которого он не испытывал с первых нескольких недель их отношений.

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — говорила ему какая-то давно забытая часть его самого в первые дни их отношений. Анна - слишком красивая, слишком щедрая, слишком нежная, слишком нетерпеливая.

Она атаковала его как военную цель, используя всё оружие из своего внушительного арсенала. Анна флиртовала, успокаивала его, но главное — говорила прямо, почти сердито.

«Ты даже не представляешь, кто ты такой», — однажды сказала Анна Марку, ещё в самом начале их отношений, когда он всё ещё смущался, стоило ей взять его за руку на людях. — «Вот в чём проблема».

Тогда Марк рассмеялся, решив, что она его дразнит. Но Анна не шутила.

— Я серьёзно. Ты смотришь на меня так, будто я делаю тебе одолжение, оставаяс рядом. Это не так. Я прекрасно знаю, что делаю и почему я это делаю.

Затем она перечислила его ему самому с такой ясной точностью, что он впервые понял, насколько опасным может быть её интеллект. Надёжный. Порядочный. Умный. Целеустремлённый. Мотивированный. Мужественный во всех правильных смыслах и не слишком мужественный во всём, что не имело значения. Забавный, когда забывал быть осторожным. Верный, не делая из верности спектакль. Тот тип мужчины, который встанет к детям, запомнит рецепты, будет сидеть в приёмных покоях, оплачивать счета до того, как купить игрушки себе, и всё равно каким-то образом верить, что это обычные добродетели, а не редкие.

— Ты — тот самый приз, — сказала Анна. — И если ты каким-то образом до сих пор этого не заметил, то охотник здесь — я.

Марк отвёл взгляд, смущённый. Анна взяла его за подбородок и заставила снова посмотреть на неё.

— Я выйду за тебя замуж, — сказала она. — А затем рожу тебе прекрасных детей, таких же совершенных, как ты.

Тогда ему казалось, что это и есть любовь.

Теперь, держа в руках конверт без марки, он понял самое жестокое: тогда это действительно была любовь.

Он занёс почту в дом, поставил еду на кухонный стол и открыл конверт, пока цветы лежали рядом с пакетом в пластиковой упаковке, яркие и глупые, и уже обречённые.

“Анна,

Я знаю, ты сказала мне больше не связываться с тобой, но я тебе не верю.

Я слышал, что ты сказала. Ты сказала, что для тебя это никогда не было чем-то эмоциональным. Сказала, что тебе жаль, если я понял всё неправильно, но ты с самого начала всё ясно дала понять.

"Ясно". Это слово, которое ты использовала. Я продолжаю его слышать.

Я не знаю, какая женщина может встречаться с мужчиной каждую среду в течение семи недель, а затем смотреть ему в лицо так, будто он идиот за то, что думал, будто это что-то значило. Ты вела себя раздражённо. Не печально. Не разрываясь между двумя жизнями. Именно раздражённо. Будто я нарушил какое-то правило, решив, что ты такой же человек, как и я.

Честно говоря, я думаю, это всё было игрой.

Потому что я помню, что ты говорила, когда была со мной. Я помню, как ты говорила, что чувствуешь себя живой. Я помню, как ты говорила, что можешь дышать. Я помню, как ты говорила, что тебе не нужно быть чьей-то женой, чьей-то матерью или чьим-то хорошим ответственным человеком.

Я помню, как ты говорила, что твой муж — хороший человек, что он не заслужи-вает того, что ты с ним делаешь, но всё равно благодарила меня за то, что я даю тебе то, что тебе нужно.

Ты говорила это не один раз — что я тебе нужен. Так что не говори, будто я всё это выдумал.

Может быть, сейчас тебе нужно именно это. Может быть, тебе нужно стать холодной, чтобы вернуться домой, снова надеть кольцо и притвориться, что я был всего лишь ошибкой. Но я не идиот.

Если ты действительно ничего не чувствовала, скажи мне это снова. Только не так, как неделю назад — тем своим жестоким голосом, будто тебя раздражает, что мне вообще хватило наглости принять всё близко к сердцу. Скажи мне это один раз — без этой игры.

Скажи мне, что ты никогда не думала обо мне, когда возвращалась домой. Скажи, что всё это ничего для тебя не значило. Скажи, что я был всего лишь телом, которое ты использовала, потому что тебе было скучно или одиноко — или как там ты назовёшь это, чтобы тебе было легче.

Скажи это честно, и я оставлю тебя в покое.

Но я не верю, что ты сможешь. Кайл”

Марк прочитал это дважды, а затем ещё раз. Не потому, что он не понимал, а потому что после некоторых предложений понимание рассыпалось на части и его приходилось собирать заново из маленьких кусочков.

“Каждую среду”. “Твой муж был хорошим человеком”. “Ты говорила это не один раз — что я тебе нужен.”

Марк всё ещё стоял на кухне, когда машина Анны въехала на подъездную дорожку. Шины по гравию. Двигатель заглох. Детский голос, доносящий из заднего сиденья срочное сообщение. Эмма, вероятно, объясняла, что Ной снял один ботинок в машине и отказывается раскрывать его местонахождение.

Затем открылась дверца Анны.

— Так, все берут что-нибудь, — весело позвала она. — Ной, не вино.

— Я и не собирался.

— Собирался.

— Я его осматривал.

Через кухонное окно Марк увидел, как Анна замерла рядом с его машиной. Она была рада её видеть. Позже именно это едва не убило его. В этот короткий, безмятежный миг, ещё не зная, что ждёт её внутри, Анна выглядела счастливой.

Затем она посмотрела на пакеты с продуктами в своём багажнике и рассмеялась про себя.

У неё тоже были планы. Марк увидел это до того, как она вошла. Коричневый бумажный пакет из дорогого продуктового магазина. Базилик, торчащий сверху. Длинный батон хлеба. Бутылка “Montepulciano”, зажатая под мышкой, когда она наконец собрала всё.

Анна помнила эту дату. Вероятно, она представляла, как они будут готовить вместе, вовлекая детей, делая соус, рассказывая им какую-то приукрашенную версию истории об итальянском ресторане, дожде и о том, как папа нервничал.

Она помнила. И в этом была ещё одна жестокость, потому что это не было доказательством её невиновности.

Это было доказательством того, что вина и любовь могли уживаться в одной женщине, не вступая в достаточно ожесточённую борьбу, чтобы спасти его.

Входная дверь открылась.

— Марк? — позвала Анна, уже улыбаясь. — Ты дома?

Эмма вошла первой, волоча рюкзак и неся бумажную корону из детского сада.

— Папа!

Ной последовал за ней с одним ботинком на ноге и другим в руке.

— Я нашёл его.

— Где он был? — спросила Анна из-за его спины.

— В моей руке.

— Это не то место, где можно что-то потерять.

— На самом деле....

Затем Анна вошла на кухню. Она увидела стол. Пакет с едой. Цветы. Её улыбка смягчилась. Если бы вечер прошёл так, как должно было, она, вероятно, заплакала бы. Слезами счастья.

Потом Анна увидела вскрытый конверт и выражение лица Марка, стоявшего перед ней с ним в руках. В ней всё замерло, словно машину выдернули из розетки.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте - like a machine unplugged from the wall буквально: «словно машину выдернули из розетки». Это авторское сравнение. Смысл: всё внутри неё мгновенно остановилось — мысли, эмоции, реакция, способность действовать. Она словно потеряла энергию и «выключилась» от шока.)

Затем Анна увидела почерк, и её лицо побелело.

На одно безумное мгновение Марк увидел, как Анна пытается убедить себя, что катастрофа, которой она так боялась, наконец настала. В конце концов, она так тщательно всё это скрывала, что даже теперь, оказавшись лицом к лицу с последствиями, всё ещё не могла поверить, что её тайна раскрыта.

Пакеты с продуктами безвольно повисли у неё в руке.

— Мамочка? — сказала Эмма.

Анна моргнула. Дети были здесь. Это имело значение. Мир рушился, но не настолько, чтобы она могла позволить себе уронить бутылку вина на плитку, пока Ной ходит босиком. Анна с преувеличенной осторожностью поставила бутылку на стойку.

— Эмма, — сказала она, и её голос был почти нормальным. Почти. — Отведи Ноя наверх и покажи ему свою корону.

— Но папа пришёл рано.

— Я знаю, милая.

— Он принёс цветы?

Губы Анны дрогнули.

— Да.

— Зачем?

Марк посмотрел на цветы. Он уже забыл о них.

Анна сглотнула. — Потому что папа у нас добрый.

Эта фраза вошла в Марка, как осколок стекла.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте - The sentence entered him like glass.” — буквально: «Эта фраза вошла в него, как стекло». Это авторская метафора. Смысл: glass ассоциируется с осколком стекла: слова не просто ранили его эмоционально, а словно пронзили, порезали изнутри.)

Эмма просияла, полностью поверив этому объяснению. Ной потянулся к пакету с едой.

— Это лапша?

— Наверх, — сказала Анна слишком резко.

Рука Ноя замерла. Анна мгновенно смягчилась, присев на корточки несмотря на то, что пакет с продуктами всё ещё висел у неё на запястье.

— Пожалуйста, дружок. Две минуты. Обещаю. Я позову вас, когда ужин будет готов.

Ной обдумал предложенные условия.

— Можно мне чесночный хлеб?

— Да, но, когда будем ужинать. Не раньше.

Ной прищурился, вполне удовлетворённый. Эмма взяла его за руку и потащила к лестнице, корона подпрыгивала.

Когда их шаги затихли наверху, в доме стало невыносимо тихо.

Анна встала. Марк осторожно положил письмо на стол, словно резкое движение могло заставить его взорваться ещё сильнее.

— Что это? — спросил он.

Анна открыла рот. Но ни звука не последовало. Затем она посмотрела на цветы, по-настоящему посмотрела на них. На еду из ресторана. На маленькую коробочку с тирамису, видневшуюся сквозь пластиковый пакет. На их ресторан. На их свидание. На их промокший от дождя навес. На их дурацкую маленькую тайну, которую они сами превратили в легенду.

— О, Боже, — прошептала Анна.

Марк один раз коротко рассмеялся. Не потому, что во всём этом было что-то смешное, а потому, что жизнь — в своём бесконечном комическом гении — отказывалась предоставить трагедии достойную сцену. Она позаботилась о том, чтобы нож был доставлен вместе с цветами.

— Кто такой Кайл?

Анна закрыла глаза. Это было первое признание. Марк сел, а Анна вцепилась в край столешницы.

— Марк, — сказала она.

— Кто такой Кайл?

Слёзы хлынули у неё из глаз.

— Никто.

Женщина на кухне всё ещё была той самой женщиной у алтаря. Всё ещё той женщиной под дождём. Всё ещё той женщиной, которая покупала базилик, вино и хлеб для сентиментального ужина. Всё ещё матерью его детей, которые наверху делили права на чесночный хлеб, веря, что их дом стоит на твёрдом фундаменте.

Марк снова посмотрел на цветы. Затем снова на жену.

— Начинай говорить, — сказал он.

Анна кивнула, но несколько секунд могла только плакать. Тихо. Слёзы просто текли, беззвучно и непрерывно, как будто какой-то внутренний клапан отказал.

Марк ждал. Еда на вынос тихо парила в пакете. Наверху дети переругивались. Дом оставался домом.

— На конверте не было марки, — сказал Марк. Он только что вспомнил этот важный маленький факт и решил, что можно начать с этого.

Анна подняла глаза на мужа.

— Что?

— Нет марки. Нет почтового штемпеля. Он сам положил его в почтовый ящик.

Перемена в Анне произошла мгновенно. В ней был страх, но вместе с ним — вспышка ярости.

— Он был здесь?

Марк внимательно наблюдал за женой. Лицо Анны стало жёстким — таким он почти никогда его не видел.

— Я вызову полицию, — сказала она, потянувшись за телефоном, а затем передумала.

Анна снова посмотрела на мужа. — Я могу позвонить им прямо сейчас. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тяну время. Но он пришёл к нам домой. Он знает, где живут дети. Он положил это в наш почтовый ящик. Это безумие.

Марк ничего не сказал. Он подумал, что она действительно может тянуть время.

Чтобы подумать, возможно, или подготовить защиту, или просто потянуть время, потому что оба их мира рушились.

— Я заблокировала его, — быстро сказала Анна. — Везде. Я сказала ему никогда больше не связываться со мной. Я сказала ему, что всё кончено. Это было сказано предельно ясно.

“Ясно”. Слово из письма.

Лицо Анны исказилось от отвращения.

— Боже. Этот грёбаный неудачник.

Марк моргнул. Анна уже повернулась к столешнице, одной рукой потянувшись к телефону.

— Я хочу заявить об этом. Хочу, чтобы всё было официально зафиксировано. Если мы можем получить судебный запрет на приближение, я хочу его.

— Ты думаешь, они дадут тебе судебный запрет из-за письма?

— Может быть.

Ответ прозвучал без малейшего колебания. Ни капли нежности, скрытой за паникой. Ни дрожи раздвоенной преданности. Ни сложной скорби по мужчине, который написал это письмо, словно раненый пёс, скребущийся у двери.

— Он следил за домом, Марк. Он мог следить за мной и детьми. Он положил письмо в наш почтовый ящик, как какая-то малолетняя драматическая истеричка, потому что я задела его чувства. Я думала, он просто безобидный неудачник. Никто. Но теперь мне страшно.

— Твоё отсутствие лояльности к любовнику удивляет меня, Анна.

Анна обернулась, теперь уже дрожа, но в её взгляде было больше злости, чем обиды.

— Я знаю, что ты ненавидишь меня сейчас. Ты должен. Но, пожалуйста, поверь мне в этом. Он для меня ничто. Он был никем для меня до того, как я всё закончила.

— По-видимому, он этого не понял.

— Он понял то, что хотел понять, — сказала Анна. — Потому что он жалок.

Слово прозвучало странно. Марк снова посмотрел на письмо. Горе Кайла, его унижение, его нелепая уязвлённая гордость, его претензии на значимость. Всё это лежало на кухонном столе.

И Анна ничего не сказала в его защиту. Ни одного смягчающего слова. Ни одного «он не плохой человек». Ни одного «я тоже ранила его».

Ничего. Только презрение.

— Он ничтожество, — сказала Анна. — Глупое, высокомерное, самолюбивое ничтожество, и мне так стыдно, что я позволила ему прикоснуться ко мне, что я едва дышу.

У Марка всё перевернулось внутри. Жестокость её презрения делала всё ещё хуже. Кайл не был соперником. Он был расходным материалом. И Анна всё равно рискнула Марком ради него.

Анна увидела, как что-то изменилось в его лице.

— О Боже, — прошептала она. — Я знаю.

Марк посмотрел на неё.

— Я знаю, что это не делает ничего лучше.

— Нет.

— Это, вероятно, делает всё хуже. — Её голос дрожал. — Я знаю, как безумно это звучит — стоять здесь и унижать мужчину, с которым я спала. Я знаю, что это делает меня холодной и отвратительной.

— Так и есть.

Она выслушала это, даже не дрогнув.

— Я говорю это не потому, что думаю, что это поможет мне. Это не поможет. Я говорю это потому, что я унижена. Не просто поймана. Унижена.

Голос Анны понизился.

— Представь, что я узнала бы, что ты изменил мне. Но не с какой-то красивой женщиной. Не с кем-то блестящим, добрым или неотразимым. Не с кем-то, кто заставил бы меня подумать: "По крайней мере, он потерял голову из-за чего-то настоящего"».

Челюсть Марка напряглась. — Анна.

— Нет. Представь лучше, что я узнала: ты тайком встречался за мусорным контейнером в каком-нибудь переулке с двадцатидолларовой проституткой, которая торгует крэком. Представь, насколько унизительно ты бы себя чувствовал.

Эти слова словно отравили воздух между ними. Анне самой стало мерзко от того, что она это произнесла, но она продолжила.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте - The words spoiled the air” — буквально: «Эти слова испортили воздух». Это авторская метафора. Смысл в том, что после этих жестоких слов атмосфера в комнате стала тяжёлой, неприятной, отталкивающей. Слова словно физически «загрязнили» пространство между ними.)

— Я знаю, что это ужасно. Я знаю. Но именно так я себя чувствую — униженной.

Анна прижала обе руки к груди.

— Но я знаю, что я сделала с собой. Знаю, что я сделала с тобой. Знаю, что я сделала с нами. И я даже не могу дать тебе той справедливости, чтобы сказать, будто он что-то для меня значил.

Марк молча смотрел на жену.

— Это не оправдание, — прошептала Анна. — Всё наоборот. Я превратила наш идеальный брак в хаос ради человека, имя которого мне теперь стыдно даже произносить. Я поставила нашу семью под угрозу ради человека, которого теперь хочу держать подальше от нашего дома с помощью полиции.

Её губы дрожали.

— Так что да. Я звучу холодно. Я звучу презрительно. Я звучу безумно. Но я не пытаюсь выглядеть лучше.

Анна посмотрела на письмо.

— Он был никем, — сказала она. — И я всё равно дала ему власть над нами.

Анна отошла от столешницы. Оставила телефон на месте. Не отказываясь от полиции. Просто понимая, что другая чрезвычайная ситуация имеет приоритет.

Анна скрестила руки на груди, а затем, казалось, поняла, что поза выглядит защитной, и опустила их по бокам.

Марк ждал поворота разговора. Ждал объяснения. Ждал той части, где она скажет, что была одинока, что ей не хватало внимания, что она потерялась, запуталась или чувствовала внутреннюю пустоту; что её пугало старение или что ей не хватало какой-то части самой себя, которую он не сумел заметить. Ждал момента, когда в эту историю войдут и его собственные поступки. Но этого не последовало.

— Мне жаль, — сказала Анна. — Мне так жаль, что говорить это кажется оскорбительным. Мне жаль того, что я сделала с тобой. Мне жаль того, что я принесла к нашим детям. Мне жаль этого. — Она указала на письмо, не глядя на него. — Мне жаль, что ты узнал об этом так. Мне жаль, что я не сказала тебе сама. Мне жаль, что я была трусихой.

Лицо Анны исказилось.

— И я знаю, что это непростительно.

Рука Марка сжалась на краю стола. Анна посмотрела на него сквозь слёзы.

— Но я прошу тебя всё равно попытаться.

Марк медленно вдохнул.

— Я отдаю себя на твою милость, — сказала Анна. — Я знаю, что не заслуживаю её. Знаю. Я знаю, что не существует никаких доводов, которые могли бы меня оправдать. Но я прошу тебя быть лучше, чем была я. Лучше, чем я есть. Я прошу тебя спасти наш брак, потому что ты лучше меня.

Эта фраза должна была прозвучать как попытка манипуляции. Возможно, так оно и было. Но в тот момент Анна казалась слишком сломленной, чтобы действовать расчётливо. Слишком откровенно пристыженной. Слишком испуганной собственными поступками, чтобы приукрасить их хоть чем-нибудь.

Марк посмотрел на цветы. На еду из ресторана. На бутылку “Montepulciano”. На базилик, торчащий из продуктового пакета, как ярко-зелёный флаг над полем битвы.

Наверху Ной крикнул: — Чесночный хлеб!

Анна вздрогнула. Когда Марк наконец заговорил, его голос показался ему самому странно спокойным.

— Мы будем ужинать.

Анна посмотрела на мужа.

— Мы положим еду на тарелки. Мы позовём детей вниз. Мы будем вести себя нормально. Мы не будем делать это при них. Мы скажем им, что это наша годовщина. Мы позволим им съесть чесночный хлеб. Затем мы уложим их спать.

Анна кивнула, плача ещё сильнее.

— А после этого? — прошептала она.

Марк посмотрел на письмо.

— После этого мы поговорим.

Анна снова кивнула. — Хорошо.

— И ты можешь вызвать полицию завтра, если хочешь, — сказал Марк. — Но я не хочу этой драмы здесь сегодня вечером.

Глаза Анны слегка расширились. — Хорошо.

— Но я также не хочу, чтобы он был рядом с моими детьми

— Он не будет.

Слова посыпались быстро. Жёсткие. Уверенные. И это тоже навсегда останется в памяти Марка. Она предложила лишь согласие. Лишь чистое, мгновенное превращение Кайла из любовника в угрозу. Это почти впечатляло. И одновременно было чудовищно.

И всё же они каким-то образом поужинали.

Марк разложил пасту по мискам. Анна нарезала хлеб и разогрела его в духовке. Эмма носила свою бумажную корону весь ужин и объявила ресторанные фрикадельки романтичными. Ной спросил, являются ли годовщины юридически обязательными или просто декоративными.

Анна смеялась в нужных местах. Марк тоже. Они рассказали детям об итальянском ресторане, дожде и первом поцелуе под навесом. Анна рассказала, как Марк тогда нервничал, но делал вид, что совершенно спокоен. Марк рассказал, как Анна заказала блюдо, название которого не могла выговорить, а потом ещё и уверяла, что официант неправильно его произнёс.

Детям эта история очень понравилась. Дети безжалостно тянутся к историям о том, как всё начиналось, даже когда вокруг них уже пылает целый город.

Они хотели знать, знал ли папа, что женится на маме. Знала ли мама. Был ли дождь холодным. Была ли сегодняшняя паста той же самой. Вызывает ли поцелуй под дождём простуду.

Анна отвечала на каждый вопрос с нежностью, которая обманула бы любого, кто знал, что письмо от её любовника лежит, сложенное, под неоплаченным счётом за газ рядом с микроволновкой.

После ужина она разрезала тирамису на четыре кусочка вместо двух. Ной терпеть его не мог. Эмме больше понравилась сама идея, чем вкус.

Марк съел свой кусочек, потому что сегодня он был занят тем, что ел всё, что ему подавали, и делал вид, будто ему это нравится. Анна едва прикоснулась к своему.

Затем наступила очередь пижам, чистки зубов, книг. Спор о том, был ли потерянный ботинок Ноя технически найден до или после ужина.

Эмма спросила, означают ли годовщины, что сегодня семья стала ещё более семьёй.

Анна отвернулась так быстро, что Марк подумал, что её стошнит. К тому времени, как в доме стало тихо, контейнеры с едой остыли на стойке, а цветы всё ещё не были поставлены в воду.

Марк спустился вниз. Анна стояла у раковины. Она вымыла всю посуду, как будто за домашние достижения в этот момент могли начисляться очки.

Затем Марк сказал: — Я буду спать в гостевой.

Руки Анны сжались на краю раковины. Впервые за эту ночь она не кивнула.

— Нет.

Слово вырвалось раньше, чем она смогла смягчить его. Раньше, чем она смогла сделать его покаянным, полезным, приемлемым. Анна тоже услышала его, и что-то паническое промелькнуло на её лице.

— Я имею в виду—пожалуйста. Нет.

— Я не буду спать в этой кровати. В нашей кровати. Я не могу.

— Можешь, — сказала Анна слишком быстро. — Ты можешь ненавидеть меня там так же хорошо, как и в любой другой кровати. Ты можешь повернуться ко мне спиной. Ты можешь спать поверх одеяла. Ты можешь положить подушки между нами. Ты можешь сказать мне не прикасаться к тебе, и я не буду. Клянусь, я не буду.

Марк посмотрел на жену.

— Я серьёзно, — сказала она. — Я не прикоснусь к тебе. Я ничего не попрошу. Я буду лежать там, как мебель, если тебе это нужно. Но, пожалуйста, не уходи в другую комнату.

— Я не буду спать рядом с тобой сегодня ночью.

Губы Анны дрожали. — Тогда позволь мне спать на полу.

— Что?

— В нашей спальне. Рядом с кроватью. Мне всё равно. Я буду спать на полу. Только не иди в другую комнату.

— Анна.

— Я знаю, как безумно это звучит.

— Правда?

— Да. Знаю. Честно, знаю. Но я не знаю, как смотреть, на то, как ты сегодня вечером уходишь из нашей спальни. Боюсь, что, возможно, уже никогда не смогу это исправить.

— Я совершенно уверен, что ты не сможешь исправить ничего из этого, Анна.

— Я знаю.

— Нет, — сказал Марк. — Ты всё время это говоришь, но я не думаю, что ты действительно понимаешь.

— Понимаю. — Голос Анны дрогнул. — Понимаю. Именно поэтому я буквально умоляю тебя.

Марк посмотрел в сторону лестницы. В доме теперь было тихо. Эмма и Ной спали наверху. Их дети были в безопасности в комнатах, которые он сам покрасил, под крышей, за которую он платил, внутри той жизни, которую его жена пробила насквозь — и в которой всё ещё каким-то образом рассчитывала найти себе укрытие.

— Мне нужно сказать тебе, что я также собираюсь поговорить с адвокатом как можно скорее, — сказал Марк.

Анна вздрогнула. Затем, что удивительно, кивнула. — Я понимаю.

Это выбило Марка из колеи больше, чем отрицание. — Правда?

— Да. — Анна вцепилась в столешницу позади себя. — Я не хочу, чтобы ты это делал. Господи, Марк, я не хочу. Я хочу броситься к твоим ногам, спрятать твои ключи, сжечь все телефоны в доме и повернуть время вспять. Но да. Я понимаю, почему ты захочешь поговорить с адвокатом.

— Так за что именно ты борешься?

Анна посмотрела на Марка с таким неприкрытым ужасом, что на мгновение он почти пожалел, что спросил.

— Вот за это, — прошептала она.

Анна жестом указала на коридор. На лестницу. На невидимую границу между их спальней и маленькой гостевой комнатой с дешёвым матрасом и коробками с зимней одеждой.

— Я сейчас борюсь за то, чтобы ты сегодня ночью не ушёл из нашей постели. Вот за что я сейчас борюсь.

— Это не брак.

— Для меня сегодня ночью это и есть брак.

— Нет. Это всего лишь комната. Кровать. Мне нужно пространство.

Анна вытерла лицо обеими руками — теперь в ней была злость, отчаяние и стыд за собственное отчаяние.

— Это последнее место, где я всё ещё остаюсь твоей женой.

Эта фраза ударила по Марку прежде, чем он успел к ней подготовиться. Анна увидела, что попала точно в цель.

— Я знаю, что не заслуживаю этого слова сегодня вечером, — быстро сказала она. — Я знаю, что сделала его непристойным. Но я всё ещё твоя жена. Я всё ещё женщина, которая спит рядом с тобой. Я всё ещё женщина, к которой ты поворачиваешься ночью. Я всё ещё женщина, которая слышит, как ты дышишь, когда тебе снится сон, и знает, когда ты собираешься проснуться, раньше тебя.

Марк ничего не сказал.

— А если ты уйдёшь в ту комнату, — прошептала Анна, — я не знаю, как потом вернуть тебя оттуда. И после этого тебе будет всё легче и легче проводить там каждую следующую ночь.

— Тебе следовало подумать об этом до Кайла.

Анна отшатнулась. Имя сделало своё дело. Хорошо.

— Ты прав, — сказала она. — Ты прав во всём. Но я всё равно умоляю.

Марк посмотрел на жену так, будто она говорила на языке из страны, которой больше не существовало.

— Проведи сегодняшнюю ночь со мной — сказала Анна.

На секунду Марк искренне задумался, не сошла ли его жена с ума. Анна услышала себя. На самом деле услышала. Её лицо исказилось от стыда, но она не взяла свои слова обратно.

— Я не это имею в виду... — Анна осеклась, потому что даже сама не знала, что именно хочет сказать. — То есть да, именно это я и имею в виду, но не только это. Не потому, что это что-то исправит. Не потому, что я это заслуживаю. Не потому, что ты не должен завтра поговорить с адвокатом, если тебе это необходимо. Но, пожалуйста. Только сегодня. Позволь мне побыть рядом с тобой. Позволь мне обнять тебя. Позволь мне хоть как-то начать заглаживать свою вину перед тобой.

— Ты думаешь, секс это исправит?

— Скорее всего, нет, но я не знаю, как иначе дать тебе хоть что-нибудь сегодня.

Марк смотрел на жену. Она прижала одну руку к груди, словно пыталась силой удержать себя от того, чтобы окончательно не рассыпаться.

— Я не знаю, как ещё показать тебе, что я выбираю тебя. Что я хочу тебя. Что я готова на всё. На всё, Марк. Я знаю, как жалко, отвратительно и безумно это звучит. Знаю. Но если ты позволишь мне остаться твоей женой, клянусь Богом, я проведу остаток жизни, делая всё, чтобы ты больше никогда не чувствовал себя мной отвергнутым.

— Я никогда не чувствовал себя тобой отвергнутым, Анна. Но ты не сможешь вытрахнуть Кайла обратно из своей жизни, просто ублажая меня.

Анна отшатнулась, словно Марк её ударил. Фраза была жестокой. И снова — хорошо. Этой комнате нужно было услышать хотя бы одну жестокую правду — чтобы признать, во что она превратилась.

Анна кивнула сквозь слёзы.

— Ты прав.

Марк чуть не рассмеялся. Анна всё ещё не сопротивлялась ему. Это было слишком уж гладко, чтобы не быть тактикой. Она решила, что единственный способ защищать то, что невозможно защитить, — принять на себя всё. Всё, кроме его отдаления от нее.

— Мне жаль, — сказала Анна. — Ты прав. Это было ужасно. Я просто хотела сказать...

— Я знаю, что ты хотела сказать.

Анна отчаянно помотала головой.

— Нет, не знаешь. Я не предлагаю это потому, что считаю твою боль такой незначительной. Я знаю, что не могу стереть его из своей жизни, но я знаю, что могу сделать тебя самым довольным мужем на свете.

Марк посмотрел на свою жену. Она изменила ему, была разоблачена благодаря любовному письму другого мужчины, во всём призналась, попросила о пощаде — и каким-то образом пришла к выводу, что следующим правильным шагом будет соблазнить его, чтобы вернуть их брак, продемонстрировав, насколько хорошей женой она может быть.

Впервые за эту ночь что-то вроде гнева прояснило его голову.

— Ты не в своём уме.

Анна замерла. Эти слова повисли в воздухе. Похоже, только теперь она действительно их услышала. Её губы задрожали, и она прикрыла их одной рукой.

— О, Боже.

Марк просто смотрел на неё.

— О, Боже, — сказала Анна снова, тише.

Она отступила, пока не упёрлась в столешницу.

— Прости. Прости. Я не знаю, что делаю.

— Нет, — сказал Марк. — Не знаешь.

Жестокость его согласия заставила её слегка сжаться, но он не мог оградить её от этой правды. Не сегодня. Возможно, уже никогда.

Марк поднял со стола цветы.

На одно нелепое мгновение в глазах Анны появилась надежда, когда она посмотрела на них. Затем Марк отнёс цветы к мусорному ведру и выбросил их. Пластиковая упаковка мягко, нелепо шлёпнулась о пакет внутри. Тут Анна сломалась. Из неё вырвался тихий, почти звериный звук.

Марк прошёл мимо неё к коридору.

— Пожалуйста, — прошептала Анна. — Только не в гостевую.

Марк остановился, но не обернулся. — Я должен.

— Нет, не должен.

— Я не могу сегодня ночью находиться рядом с тобой. Я не выживу рядом с тобой.

Это остановило Анну. Марку было ненавистно, что она наконец сдалась именно здесь — в тишине. Ему было ненавистно, что лишь слова о выживании заставили её отпустить его. Затем он поднялся наверх.

Патрульная машина приехала на следующий день.

Марк был на подъездной дорожке, загружая пакет с мусором в бак, когда она медленно подъехала к обочине.

На одно иррациональное мгновение его тело приготовилось к беде. Полиция больше не казалась ему государственными служащими. В его глазах они превратились в последствия, связанные с опекой над детьми, судебные заседания за неуважение к суду, запретительные предписания — в государство, являющееся в форме, чтобы решать, какая версия семьи имеет право на существование.

Затем вышла женщина-офицер. Ей было около сорока. Каштановые волосы, собранные в тугой узел. Солнцезащитные очки. Квадратная челюсть. Отработанное выражение лица человека, который повидал слишком много семейных катастроф, чтобы поддаваться очарованию первой сцены.

Анна вышла до того, как Марк успел что-то сказать. Она, вероятно, смотрела из окна.

— Миссис Рейнольдс? — спросила офицер.

— Да.

— Я офицер Дорси. Мы коротко разговаривали вчера.

Анна быстро кивнула. — Да. Спасибо, что приехали.

Офицер взглянула на Марка.

— Мой муж, — сказала Анна.

Это слово прозвучало неудачно. Взгляд офицера Дорси переместился с одного на другого, отмечая расстояние между ними, усталость, эту слишком уж подчеркнутую вежливость. Её выражение лица стало ещё на один оттенок холоднее.

— Я хотела лично проследить за этим, — сказала она. — Инцидент задокументирован. Я внесла его в отчёт сегодня утром.

— Спасибо, — сказала Анна.

— Я также заезжала по указанному вами адресу. Я была с другим офицером. Мы связались с мистером Хэдли.

Руки Анны сжались.

— Он был дома? — спросила Анна.

— Да.

— Он признался?

— Ему не предъявлено обвинение. Он признался, что оставил письмо. Затем он, конечно, попытался объяснить свой поступок. Мы сказали ему, что пришли не для обсуждения этого. Мы пришли, потому что он пришёл к дому замужней женщины после того, как его заблокировали и после того, как ему сказали не связываться с ней.

Анна вздрогнула при словах «замужняя женщина». Они прозвучали не нарочно недобро — просто беспощадно точно.

— Сначала он стал немного агрессивным, — сказала офицер Дорси. — Хотел рассказать свою версию. Хотел убедиться, что мы поняли, что он не опасен, что он просто пытается поставить точку.

— Конечно, — мягко сказала Анна.

Губы офицера Дорси сжались. Теперь Марк видел её презрение. Она его не скрывала. Не совсем. Оно оставалось профессиональным, но всё же было заметно. Анна была молодой, красивой, замужней женщиной с двумя маленькими детьми и любовником, которым теперь пришлось заниматься полиции. Офицеру Дорси не нужен был целый роман, чтобы расставить моральные акценты. Она уже написала для себя более короткую версию этой истории.

Анна, казалось, чувствовала это. Она не стала оправдываться. Не сказала, что была сбита с толку. Не сказала, что в браке были проблемы. Не сказала, что Кайл сам её добивался, что она была уязвима или что никто не понимал, насколько одинокой она себя чувствовала.

Ничего. Она только кивнула.

— Мне жаль, — сказала Анна. — Я знаю, что это нелепо. Я знаю, что создала эту ситуацию. Но он напугал меня, когда пришёл сюда. Я не знала, что он знает, где мы живём.

Офицер Дорси долго смотрела на неё. Что-то в её лице изменилось. Не прощение, но небольшая переоценка.

— Он не должен был приходить к вам домой, — сказала она.

Глаза Анны наполнились слезами. — Да.

— И что бы ни случилось раньше, как только вы сказали ему не связываться с вами, это должно было быть концом.

— Да.

— Я позволила моему напарнику говорить большую часть времени.

Анна моргнула. — О.

Офицер Дорси слегка пожала плечами. — Иногда так проще. Это часть подготовки. Некоторые мужчины иначе воспринимают слова другого мужчины, когда уже чувствуют себя униженными или когда им бросают вызов.

Марк тогда подумал о Кайле. Высокий, широкоплечий, раненый, глупый. Стоит у собственного порога, а полицейский-мужчина говорит ему прекратить преследовать чужую жену. Мысль должна была порадовать его. Но она ничего не дала ему.

— Он в конце концов успокоился, — сказала офицер Дорси. — Он, казалось, понял. Мы посоветовали ему больше не связываться с вами. Ни по телефону, ни письменно, ни через друзей, ни приходить сюда. Мы сказали ему, что если он снова появится на территории после того, как ему сказали этого не делать, или если он продолжит связываться с вами, это изменит ситуацию.

Анна кивнула. — Я сохраню письмо.

— Хорошо. Храните его в безопасном месте. Если он пришлёт что-то ещё, сохраните и это. Скриншоты, голосовые сообщения, конверты, что угодно. Не отвечайте. Не вступайте в контакт. Звоните нам.

— Я не буду отвечать.

Офицер Дорси посмотрела на Анну. Анна сглотнула.

— Я имею в виду, я действительно не буду.

Офицер задержала взгляд на ней ещё на секунду, затем кивнула. Марк наблюдал за обменом взглядами с отстранённым безразличием.

— Спасибо, что так помогаете, — сказала Анна. — Правда. Я знаю, что вам приходится делать лишнюю работу, которой вообще не должно было быть, потому что я была непростительно глупой идиоткой.

Выражение лица офицера Дорси снова изменилось. На этот раз — совершенно явно. В её глазах мелькнуло короткое, человеческое смущение.

— Миссис Рейнольдс...

— Нет, я понимаю. — Анна слегка, несчастно улыбнулась. — Вам не нужно ничего говорить. Я просто хочу сказать спасибо. Я вам очень благодарна.

Офицер сняла солнцезащитные очки. Без них её взгляд казался менее суровым.

— Вы имеете право звонить, когда кто-то вас пугает, — сказала она. — Даже если до этого вы совершали ошибки.

Лицо Анны исказилось от эмоций, и ей пришлось отвернуться.

Офицер Дорси повернулась к Марку. — Мистер Рейнольдс.

Марк поднял глаза.

— Если он вернётся, пожалуйста, не вступайте с ним в конфронтацию. Позвоните нам.

Марк чуть не рассмеялся. Вступить в конфронтацию.

— Нет, — сказал Марк. — Я не буду с ним конфликтовать. Если он попытается проникнуть в дом или представит смертельную угрозу для кого-либо, я застрелю его, как и любого опасного незнакомца. Если нет, я позвоню вам, опять же, как и с любым подозрительным незнакомцем. Предательство, которое я пережил, принадлежит моей жене и только моей жене. Мы с Кайлом никогда не давали друг другу клятв. Я даже никогда не встречал его.

Офицер изучала его гораздо дольше, чем Анну.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Именно это и разрешает закон. У вас есть дети в доме?

— Да, — сказала Анна.

— Тогда это хладнокровие — лучшее. Это предотвращает эскалацию.

Марк кивнул. Офицер Дорси протянула Анне визитную карточку.

— Номер вашего заявления указан на обороте. Если он снова с вами свяжется, звоните по номеру для не экстренных случаев, если только он не окажется здесь или вы не почувствуете непосредственной опасности. В таком случае звоните 911.

Анна взяла карточку обеими руками. — Спасибо.

Офицер Дорси ещё раз взглянула на Марка, затем на Анну, затем на дом На секунду на её лице отразилась вся эта картина: хороший дом, благополучный район с лучшими школами, дети внутри, красивая жена, преданный муж, любовник, которого полиция предупредила держаться подальше, — и неприличная обыденность обычного буднего дня.

Затем она снова надела солнечные очки.

— Берегите себя, — сказала офицер.

Офицер Дорси вернулась в патрульную машину.

Анна стояла рядом с Марком, пока та отъезжала. Некоторое время они смотрели, как она поворачивает в конце улицы и исчезает.

Затем Анна сказала: — Мне действительно очень жаль.

— Я знаю, — сказал Марк.

Анна ждала, но продолжения не последовало.

На подъездной дорожке больше нечего было сказать. Полиция приехала и уехала. Кайла предупредили, чтобы он держался подальше. Номер заявления был записан на обороте карточки, которую Анна теперь сжимала в руке. Почтовый ящик стоял на краю газона — красный флажок опущен, маленькая чёрная дверца закрыта, словно он вовсе не был причастен к разрушению его жизни.

Марк посмотрел мимо него на дом. Его дом. Так его разум всё ещё называл его.

Его подъездная дорожка. Его кухня. Его жена. Его дети где-то внутри, издающие обычные послеобеденные звуки в комнатах, которые он покрасил, под крышей, за которую он работал, внутри жизни, которую он считал скреплённой любовью, ипотечными платежами, школьными бланками, семейными ужинами и тысячами ежедневных верностей, благодаря которым семья доказывала свою реальность.

Но в дом уже вторглись — просто его разум ещё не до конца это осознал.

Настоящее вторжение произошло гораздо раньше. Тихо. Осторожно. С правилами и повседневными делами, гостиничными барами, стаканами воды и мужчинами, которых его жена выбирала именно потому, что они не должны были ничего значить для нее. Его жизнь не была захвачена в какой-то один драматический момент. Она постепенно, кусочек за кусочком, превращалась во что-то, из чего Анна могла уходить и куда могла возвращаться, а он даже не знал, что всё уже изменилось.

Марк всегда считал, что в браке у двоих одна общая жизнь. Теперь он понимал: общая — не значит открытая. Не значит безопасная. И даже не значит, что эта жизнь принадлежит тебе.

Анна стояла рядом с ним — красивая, сломленная и раскаивающаяся, — и он верил всему этому. И это было самое страшное. Марк верил, что она действительно сожалеет. Верил, что она любит его.

Марк верил, что ради этого дома и детей Анна не задумываясь отдала бы жизнь. Но он также понимал, что именно Анна сама принесла в этот дом опасность.

Анна могла предать их брак и одновременно защищать его. Могла подвергнуть их дом опасности и при этом любить его. Могла впустить чужих людей в потаённые уголки их семейной жизни и всё равно искренне считать это место священным. Могла разрушить его — и одновременно отчаянно, совершенно искренне хотеть спасти его от этого разрушения.

Марк не знал, как это назвать. Возможно, для такого вообще не существовало подходящего слова.

Анна пошевелилась рядом. Он почувствовал, что она хочет что-то сказать, но потом решила промолчать.

Внутри дома засмеялась Эмма. Ной крикнул что-то неразборчивое в ответ.

Звуки доносились сквозь стены, приглушённые изоляцией и расстоянием, — обычные, домашние звуки, такие же привычные, как стирка. Пока ещё всё это принадлежало ему. Их голоса. Их комнаты. Пластиковые стаканчики в раковине. Их обувь у двери. Их тёплая, беззаботная уверенность в том, что дом — это нечто само собой разумеющееся, а не временное устройство жизни, которое взрослые могут не суметь сохранить.

Марк посмотрел на окна.

На занавески, которые выбрала Анна. На фонарь у крыльца, который он дважды менял. На выцветшие рисунки мелом на дорожке.

На нелепого керамического кролика, которого поставили у ступенек по настоянию Эммы, потому что, как выяснилось, домам, оказывается, нужны свои хранители.

Всё было по-прежнему на своих местах.

Ничего не изменилось. Изменилось всё.

Всё это по-прежнему было здесь. И всё же совсем скоро, очень скоро, ему предстояло столкнуться с самой страшной правдой: на самом деле ничто из этого не принадлежало ему по-настоящему.

(Примечание переводчика. В оригинальном тексте:

— “Everything was still there.” – означает следующее: физически дом и его содержимое никуда не делись: дети, комнаты, вещи, мебель, рисунки, кролик и т. д.

— “Nothing had changed. Everything had changed.” – означает следующее: внешне ничего не изменилось — но восприятие Марком дома, семьи и собственной жизни изменилось полностью. После измены жены он уже не может воспринимать всё это как раньше.

— “None of it was truly his.” – Это не столько буквально «дом ему не принадлежал» или «он не был собственником». Речь о более глубокой вещи: Марк считал, что семья, дом, жена, общая жизнь — это его жизнь, которую он знает и в которой он защищён. Теперь Марк понимает, что всё это было лишь отчасти его. Внутри этой «его» жизни существовала огромная скрытая часть жизни Анны, о которой он ничего не знал.)

Культура, впитанная им почти незаметно, сама собой, подсказывала ему, что встреча с адвокатом подтвердит тот ужас, который он теперь ощущал. Что он, как отец, вскоре может оказаться изгнанным из мира, который сам помог построить. Он ещё не знал этого наверняка, но уже чувствовал этот страх каждой клеткой.

Дом мог остаться стоять. Дети могли по-прежнему спать в своих комнатах. Ипотека могла по-прежнему исправно погашаться каждый месяц. Анна могла по-прежнему собирать детям ланч и петь в машине. Просто без него.

Марк снова посмотрел на почтовый ящик.

Маленькая чёрная дверца открылась, и через неё он увидел правду о своей собственной жизни: дело было не в том, что всё уже исчезло — пока ещё нет, — а в том, что всё, что ему дорого, можно отнять, разделить, переопределить или вернуть ему обратно по решению сил, которым совершенно всё равно, готов он к этому или нет.

Его жена. Его дом. Утро его детей. Всё то, что его разум по-прежнему называл своим.

Анна прошептала: — Марк.

Он не посмотрел на неё. Он не сводил глаз с дома.

Эта жизнь всё ещё была здесь. Он мог её видеть. Слышать. Прикасаться к ней. Он даже мог снова в неё войти. Но что-то внутри него уже знало: он перестал ею владеть ещё до того, как по-настоящему начал её терять. Теперь всё это уже не было по-настоящему его. И, возможно, никогда ему по-настоящему не принадлежало.

Как я уже писал выше мною начерно переведены следующие две главы этого романа. Не хочу спойлерить, но в дальнейшем наружу вылезет еще довольно много скелетов из шкафа Анны. И если честно, то я даже не знаю какой вариант дальнейшей жизни лучше выбрать главному герою (Марку). Проблема в том, какой бы из двух самых очевидных вариантов развития дальнейших событий он не выбрал - оба будут плохими для него. Но посмотрим как именно выкрутится их этой ситуации сам автор этого романа.))

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))