Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 14.09.2026, рейтинг 4, 07.

От переводчика, т.е. от меня.

Я все-таки перевел эту главу.... Скажу честно, перевод дался очень тяжело. Я конечно предполагал, что события, которые произойдут во вторую пятницу Анны доставят много страданий Марку. Но я ошибался. Страданий было запредельно много. Кто-то из читателей в комментарии под главой 6 написал, что не удержался и по-быстрому прочитал главу 7. И во время чтения у него зашкаливало давление. У меня во время перевода этой главы периодически возникало ощущение того, что МОЕ сердце вот-вот остановится. НЕ смог я отнестись без эмоций к событиям, описываемым в этой главе. Пропустил через себя.

Постарался в переводе сохранить весь ужас событий. Адаптировал под русскоязычного читателя, по этому перевод получился более литературным.

Как уже писал ранее, если кто-то посчитает, что что-то я перевел не совсем корректно - пишите. Разберемся. И если я окажусь не прав - сразу отредактирую текст.

Написал бы приятного чтения... Но сомневаюсь, что чтение этой главы окажется приятным.

Глава 7. Она думала, что возвращение домой означает выбрать его.

«Я не говорю, что тебе никогда нельзя стонать; но не стонь в душе».

— Эпиктет, «Беседы», I.18.

Раздел 1. Четвёртая пятница.

В десять часов в доме стояла такая тишина, что в ней почти слышно было, как Марк сходит с ума.

Не совсем тишина. В настоящих домах никогда не бывает абсолютной тишины. На кухне посудомоечная машина ритмично гудела и плескалась. Холодильник издавал своё усталое электрическое гудение. Где-то в вентиляционных каналах воздух тихо щёлкал и перемещался. Наверху старые половицы отзывались на ночное изменение температуры тихими деревянными жалобами.

Но человеческих звуков больше не было.

Ной спал. Эмма спала. Няня давно ушла. Анны не было.

Марк сидел один в гостиной с бокалом бурбона в руке и ещё одной порцией уже внутри, разливавшей дешёвое тепло по телу, которое решило не поддаваться утешению.

Бокал был тяжёлым. Он налил слишком много. Не настолько, чтобы это выглядело как в кино, — не трагический стакан, наполненный до краёв. Просто достаточно, чтобы понять: он налил себе как человек, принявший решение и тут же о нём пожалевший.

Марк нечасто пил. Пиво во время футбола. Вино, если Анна открывала бутылку. Бурбон на Рождество вместе с тестем.

А бурбон почему-то казался напитком мужчины, оставшегося один на один с приговором.

Телевизор был выключен, но на экране всё ещё проступало призрачное отражение комнаты: лампа, диван, корзина с игрушками, его собственный затенённый силуэт в кресле. Марк не сел на диван. Сам того не заметив, он уже успел начать его избегать и только теперь это понял.

Когда-то этот диван принадлежал им — и он сам услышал иронию в этих словах. А кресло постепенно становилось его местом — не в смысле вещи, а в смысле привычки. Местом, где Марк прятался от Анны во время семейных вечеров.

На журнальном столике остались следы этого вечера: две чашки; миска с несколькими зёрнами попкорна на дне; розовая резинка Эммы для волос; носок Ноя; три восковых мелка; бутылка бурбона; записка Анны.

Марк сложил записку пополам. Потом развернул. Потом снова сложил — так резко, что большой палец оставил на бумаге бледную складку. Теперь она лежала там, как маленькое белое животное, забредшее в комнату, забравшееся на стол и умершее там.

(Примечание переводчика: в оригинале “Now it sat there like a small white animal that had wandered into the room, crawled on top of the table, and died.” – это авторская метафора. Здесь записка превращается в образ маленького белого животного, которое каким-то образом оказалось в комнате, забралось на стол и там умерло. Смысл, скорее всего, в том, что записка стала для Марка чем-то чужеродным, жалким и одновременно пугающе живым — материальным воплощением того, что он не хочет читать/принимать.)

На ужин были макароны с сыром, морковные палочки и куриные наггетсы, которые любили дети, потому что сегодняшний вечер должен был быть простым. Но одну сторону наггетсов Марк сжёг, потому что Ной пролил молоко себе на колени, а Эмма расплакалась из-за того, что тарелка с единорогом оказалась грязной.

Но лёгким этот вечер так и не стал.

— А где мама? — спросила Эмма.

— На какой-то рабочей встрече, — соврал Марк.

— На какой рабочей встрече?

— На ужине.

— Она ест макароны?

— Вряд ли.

— А что она ест?

— Не знаю, малышка.

— Взрослую еду?

— Наверное.

— Салат?

— Может быть.

Эмма обдумала это и вернулась к своим макаронам.

Ной, ещё не слишком хорошо разбиравшийся во взрослом обмане, зато прекрасно понимавший иерархию углеводов, поднял большим и указательным пальцами одну макаронину, покрытую оранжевым соусом, и сказал:

— Вообще-то, это червяк.

— Фу, какая гадость, — сказала Эмма.

— Никакая не гадость. Это наука.

— Это не наука.

— Ещё какая.

Марк стоял у раковины, а их голоса доносились до него словно издалека.

Мама была не на какой-то рабочей встрече. Мама была не на ужине. То, что Анна искала, было настолько дешёвым и бесстыдным, что даже ужин не мог служить приемлемым предлогом для того, чего она на самом деле добивалась.

Марк полагал, что позже Анна проголодается — когда всё закончится и ей придётся заново искать путь обратно в свою настоящую жизнь.

После того как она, словно животное, совокуплялась с незнакомцем. После того, как Анна, задыхаясь, стонала и срывалась на хриплые вскрики от удовлетворения, когда более крупный член, чем у него, пронзал и растягивал её. Более сильный мужчина. Мужчина, который знал, как обращаться с такой женщиной, как Анна.

Только чудом Марк не выбежал из комнаты, чтобы его вырвало.

После ужина Марк разрешил детям посмотреть фильм, потому что у него не осталось сил, необходимых для того, чтобы заниматься с ними играми, требующими воображения. Эмма выбрала мультфильм с говорящими животными и музыкальным номером, который ему втайне нравился. Ной уснул на середине фильма, положив липкую ладошку под щёку, с приоткрытым ртом и голыми ногами.

Эмма почти досмотрела фильм до конца.

— Можно мне не ложиться, пока мама не придёт?

— Извини, но нет, малышка.

— Почему?

— Потому что пора спать.

— Но мама захочет меня увидеть.

— Она увидит тебя утром.

— Когда она придёт?

— Поздно.

— Насколько поздно?

— После того, как ты уснёшь.

— Почему?

(Примечание переводчика: далее следует ооочень длинная мысль Марка)

“Потому что твоя мама пытается доказать, что наш брак может пережить то, что сделает его неузнаваемым.

Потому что где-то там она сейчас пользуется духами, за которые я заплатил деньгами, которых у меня и так недостаточно, чтобы вырваться из этого кошмара, с мужчиной, который узнает её только такой — красивой, похотливой, дикой, необузданной в своём наслаждении, — и которому не нужно заботиться о её надеждах и мечтах, её расписании, долгах или плохих днях.

Потому что она решила, что моя боль становится более приемлемой, если её заранее занести в расписание.

Потому что, возможно, прямо сейчас она получает лучший секс в своей жизни. Конечно, это вовсе не было наверняка. Но такое вполне могло быть, ведь она не трахалась с ним. По крайней мере, тот факт, что она трахалась с кем-то другим, оставлял возможность, что секс у неё сейчас совершенно потрясающий. Такой, от которого она кричит имя незнакомца и в беспорядочном, отчаянном исступлении впивается ногтями в простыни. Такой, который заставляет её терпеть в остальном скучную, заурядную жизнь со своим скучным и заурядным мужем.”

— Потому что взрослые ужины скучные и долгие, — сказал Марк вместо всего этого, чувствуя, как в нём умирает ещё одна частичка его.

Эмма наморщила нос.

— Глупости.

— Да, — сказал он, изо всех сил стараясь унять ненависть к самому себе. — Глупости.

Сначала Марк отнёс Ноя наверх. Беспомощная ручонка свисала у него с плеча, а пятка при каждом шаге задевала Марка по бедру. Он уложил Ноя, нашёл одеяло, нашёл грузовик, нашёл второй грузовик, нашёл маленького синего динозавра, который Ной недавно возвёл в ранг предметов первой необходимости.

Потом Эмма потребовала прочитать две сказки, потому что мама обычно читала одну, и папа обычно читал одну, а раз мамы не было, папа должен был прочитать обе.

Логика была настолько безупречной, что казалась законом. И Марк прочитал обе.

Он прочитал про кролика, который потерял свою шляпу, и про медведя, который боялся грозы. Эмма слушала с серьёзным вниманием, зацепив пальцем воротник пижамы. Когда он закончил, она коснулась его запястья.

— Папа?

— Да?

— Маме весело?

Сердце Марка замерло так, что на секунду ему показалось: тело само решило за него его проблему.

— Надеюсь, — соврал Марк.

Эмма зевнула.

— Надеюсь, мама принесёт нам что-нибудь.

— С того скучного ужина?

— Может, у них есть печенье.

— Я спрошу.

Ещё одна ложь. Марк поцеловал дочку в лоб и выключил свет.

После этого оставалась только помыть посуду.

Было десять часов. Дети уже спали. В доме было достаточно чисто. Няне, которая была здесь, когда он вернулся, он заплатил.

Больше не осталось ни одного дела, за которым можно было бы спрятаться от мысли о том, где сейчас его жена.

И когда больше нечем было себя занять, его собственные мысли окончательно обернулись против него.

Раздел 2. Стадии горя.

На самом деле всё происходило не поэтапно. В каком-то смысле всё обрушилось на Марка сразу. И всё же он мог различить отдельные стадии, потому что содержание каждой немного отличалось. Менялся лишь оттенок отчаяния, ненависти к себе и отвращения.

Сначала — отрицание. Но всего на несколько секунд.

Может быть, Анна на самом деле этого не делает. Может быть, она нарядилась, куда-то поехала и теперь сидит на парковке, плача, пока не вернётся домой и не признается, что не смогла. Может быть, записка — всего лишь спектакль, отчаянная попытка довести кризис до предела, но не довести дело до конца. Может быть, Анна с подругой. Может быть, бесцельно ездит по городу. Может быть, сидит где-нибудь на скамейке в парке и звонит доктору Мерсер, наконец понимая, что всё это безумие.

Потом — гнев. Жаркий, яркий, мгновенный.

Анна оставила записку. Записку. Как родитель, оставляющий инструкции тому, кто будет присматривать за собакой. Как будто всё, что происходило с их браком, можно было положить рядом с миской для попкорна и обнаружить после работы.

Анна устроила присмотр за детьми, оделась, надела на себя ту версию Анны, которая, как ей казалось, предназначалась для другого мужчины, и ушла до возвращения Марка. Он вернулся домой, ожидая конфликта. Ожидая, что Анна в последний момент отступит. Ожидая хотя бы честного разговора лицом к лицу.

Потом пришёл торг.

Если Анна вернётся сейчас, если вернётся до одиннадцати, если войдёт в дверь в слезах и скажет, что не смогла этого сделать, может быть, они всё ещё смогут спасти свой брак. Может быть, он сможет простить ей сам уход, если больше ничего не произойдёт. Может быть, они найдут другого психотерапевта. Может быть, он сможет больше заниматься собой, сильнее стараться, стать жёстче — каким-то образом жёстче: сексуально, эмоционально, духовно, финансово, всеми теми способами, которыми от мужчин ожидают, что они станут жёстче, когда жизнь наказывает их за то, что в них есть мягкие места.

Потом пришло отчаяние — на удивление самая лёгкая из стадий. Потому что именно в ней было больше всего правды. Анна ушла. Она была с ним.

Он. Кто бы он ни был. Конкретный или безликий. Избранный или просто оказавшийся под рукой. Мужчина, который, уже самим фактом, что он не Марк, выиграл соревнование, в котором Марк никогда не собирался участвовать.

Последней должна была наступить стадия принятия, но вместо неё Марк получил лишь несколько секунд изнурённого оцепенения.

А потом снова отрицание.

Цикл закрутился так быстро, что у Марка закружилась голова. Потом у него заболело в груди.

Не фигурально. По-настоящему. Тяжёлое, сжимающее давление за грудиной, отдававшее в горло. Марк прижал два пальца к боковой стороне шеи и почувствовал, как там гулко и неровно бьётся пульс. Он решил, что это, вероятно, означало, что сердце всё ещё работает, а это, наверное, хорошо, но хорошим он себя не чувствовал.

Казалось, горло пульсировало в такт каждому удару сердца, словно что-то внутри него хотело прорваться наружу. И тут у него резко заболела голова. Боль была острой, словно электрический разряд, и абсурдным образом заставила его подумать об аневризмах, эмболиях, мужчинах, умиравших в одиночестве в креслах, пока работала посудомоечная машина.

Марк уже почти встал, чтобы найти аспирин. А потом представил, как умирает сегодня ночью. Не желая этого. Не выбирая этого. Просто чудовищная нелепость всей этой ситуации.

Анна возвращается домой, раскрасневшаяся от пережитого удовольствия, и обнаруживает его без сознания на полу в гостиной рядом со своей запиской. Парамедики. Проснувшиеся дети. История, которую невозможно будет объяснить, не превратив её в какую-то оперу.

Марк попытался рассмеяться. Получился кашель. Он сделал ещё один глоток. Бурбон обжёг горло. Хорошо. Хоть что-нибудь должно было обжигать.

Записка лежала на журнальном столике. Марк снова взял её, хотя уже выучил наизусть.

“Марк, любовь моя,

Мне так жаль, что я делаю это именно так. Я знаю, что ты почувствуешь себя застигнутым врасплох, преданным и разгневанным, и я это заслужила. Но я также знаю: если мы будем и дальше ходить вокруг да около, мы никогда с места не сдвинемся. Мы лишь продолжим причинять друг другу боль, называя это осторожностью.

Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Сегодня я вернусь домой. Не позднее полуночи. Обещаю. Я не бросаю тебя. Я не выбираю кого-то другого вместо тебя. Я выбираю способ перестать жить в постоянном страхе.

Пожалуйста, не ненавидь меня сегодня вечером. Я скоро буду дома.

Анна”

Там было ещё кое-что, и это удивило Марка: Анна сменила тему так легко, словно первая часть записки была всего лишь очередным списком продуктов.

Вторая часть записки состояла из нескольких постскриптумов, пронумерованных один за другим, — всё практичное и полезное.

“Няня оплачена, чаевые включены. Макароны с сыром в холодильнике, наггетсы можно сразу ставить в духовку. После дневного сна Ной был капризным, так что, если пожалуется на ухо, возможно, стоит дать ему Мотрин.”

Марк снова сложил записку. “Не позднее полуночи”.

Марк посмотрел на часы.

22:07.

Пятьдесят три минуты до первого крайнего срока. Первого крайнего срока.

Не настоящего. Марк инстинктивно понимал: срок — это даже не обещание. А обещания уже ничего не значили. Срок значил ещё меньше. Это было всего лишь то, через что Анна переступала, извиняясь.

Раздел 3. Большая ссора.

В четверг у них состоялась та самая большая ссора по этому поводу. Именно поэтому Анна и оставила записку. Она не хотела повторения той взрывоопасной беседы, которая произошла между ними накануне. По крайней мере, по их меркам.

На протяжении всего этого испытания они почти совсем не кричали друг на друга — до четверга. Марк был, как Анна часто говорила, её каменной опорой. И она действительно так считала.

Видеть Марка по-настоящему злым, физически ощущать его гнев рядом с собой, было для Анны потрясением, и она так сильно плакала, что временами Марку казалось: сейчас Анна начнёт задыхаться и потеряет сознание.

Началось всё достаточно мирно.

Анна была на кухне и собирала детям обеды, словно в мире вообще ничего не рушилось. Арахисовая паста для Ноя. Индейка для Эммы. Виноград в маленьких контейнерах. Крекеры — в боковых отделениях. По две салфетки, сложенные пополам.

Марк наблюдал за ней из дверного проёма кухни.

— Ты действительно собираешься это сделать.

Руки Анны замерли. Всего на секунду. Затем она закрыла контейнер Ноя крышкой.

— Я должна довести это до конца.

— Нет, не должна.

— Если я остановлюсь сейчас, значит, всё это было напрасно. — Анна покачала головой. — В этом должен быть какой-то смысл. Мы сказали — один месяц. Мы сказали — четыре пятницы.

— Под давлением мы наговорили много безумных вещей.

— Я не нарушу нашу договорённость.

Марк рассмеялся — не потому, что было смешно.

— Теперь ты называешь это принципиальностью.

По лицу Анны скользнула боль.

— Я называю это единственным планом, который у нас есть.

— План провалился, Анна.

Это остановило Анну сильнее, чем остановил бы гнев.

— Анна, послушай меня. Ты не можешь называть это экспериментом, а потом отказываться принять его результаты.

Анна отвела взгляд, когда он вошёл на кухню.

— Первая пятница показала нам, что легко тебе тоже не будет. Эллисон была именно такой, какую ты просила меня найти. Красивая, свободная, развлекающаяся на фоне всей этой катастрофы. А к девяти часам ты уже сидела на полу с Клэр, стараясь не сойти с ума только потому, что я разговаривал с ней.

Анна покачала головой, но сама не смогла бы сказать, какую именно часть его слов она отрицает.

— Ты должна понять, что это значит. Ревность не будет какой-то мелкой платой, которую ты благородно заплатишь за то, что теперь всё честно. Она тебя съест. Точно так же, как съедает меня. Может быть, по-другому. Может быть, с более прямой спиной и более красивыми слезами, но всё равно съест. То, что мы оба страдаем, не сделает всё это этичным. Это лишь будет означать, что отравлены мы оба.

— Первая пятница была тяжёлой, — прошептала Анна.

— Первая пятница вообще была ничем. Я ел пупусы и сыграл половину партии в скрэббл. Я вернулся домой, ни к кому не прикоснувшись, а ты плакала только потому, что я вернулся домой. Для тебя это был лёгкий вариант.

Анна не нашла, что ответить.

— Вторая пятница была лёгким вариантом уже для меня, — продолжил Марк. — Ты сходила на ужин. Никакого секса. Никаких прикосновений. Все правила соблюдены. Телефон включён. Дома до десяти. Самый чистый и безопасный вариант того, что ты хочешь, чтобы я смог пережить.

Губы Анны приоткрылись.

— И я не смог так жить. Я сидел в этом доме и представлял, как другой мужчина желает тебя, хотя по правилам ничего не должно было произойти. Я всё равно смотрел на дверь. Смотрел на телефон. Пытался читать. Пытался починить петлю на шкафчике. Пытался сохранять здравый смысл.

Голос Марка стал хриплым.

— Но здравого смысла во мне не осталось. Ты вернулась несчастная, сожалея обо всём, — и даже этого оказалось слишком много. А если для меня это уже было слишком, то завтрашнего дня я не выдержу. Я не выдержу.

— Ты ведь знаешь, чего именно боишься, — сказала Анна.

— Нет. Это та ложь, которую вы с Мерсер весь этот месяц вокруг меня и выстраивали. Я знаю не только, чего боюсь. Я знаю, во что верю. Я знаю, что такое отвращение, когда оно рождается из убеждений, а не из детской обиды. Я знаю, что для меня значит дом. Знаю, что для меня значит брак. — И я знаю, что завтра не смогу сидеть здесь и ждать, пока ты пойдёшь и переспишь с незнакомцем, а потом вернёшься через эту дверь и назовёшь это честностью.

Анна выглядела так, будто её сейчас вырвет.

— Если тебе для сохранения нашего брака нужно именно это, значит, ты не можешь оставаться моей женой.

— Нет, Марк, пожалуйста...

— Да. Не потому, что я тебя ненавижу. Не потому, что хочу тебя наказать. Не потому, что я не пытался. А потому, что само это условие делает наш брак невозможным.

Анна прижала обе ладони ко рту.

Марк подождал, пока она посмотрит на него.

— Третья пятница показала мне совсем другое. То, чему ты вовсе не собиралась меня учить.

— Эллисон, — сказала Анна.

— Эллисон или кто-то вроде неё. Вот что я из этого вынес.

— Она тебя любит.

— Она меня не любит. Но, возможно, когда-нибудь кто-нибудь сможет меня полюбить. Не сейчас. Не сразу. После бедности, одиночества и полного краха прежней жизни. Когда-нибудь — да. Я смогу оправиться. Смогу жить в какой-нибудь ужасной квартире. Смогу стать бедным. У меня может быть отвратительная мебель, слишком много банок супа и выходные, которые будут казаться наказанием. Я смогу оплакивать тебя. Скучать по тебе. Долго тебя любить и всё же однажды найти человека, который будет любить меня, не требуя, чтобы я менялся.

Анна разрыдалась. Марк продолжал говорить тихо.

— Но трагедия не в этом.

Анна посмотрела на Марка сквозь слёзы, не понимая.

— Трагедия не в том, что я никогда больше не смогу быть счастливым. Может, смогу. Когда-нибудь. Может, и ты сможешь. Взрослые переживают и не такое. Жертвами здесь становятся Эмма и Ной.

Анна покачала головой, но возразить ей было нечего.

— Они — единственные, кто здесь действительно ни в чём не виноват. Ты сделала свой выбор. Я делаю свой. Я взрослый человек. Я могу страдать, а потом восстановить свою жизнь. Ты тоже. Но они ничего из этого не выбирали. Они не выбирали твоё влечение, мою гордость, формулировки Мерсер, четыре пятницы или дом, который кажется безопасным, только если смотреть на него из коридора.

Анна опустила руки от лица.

— Вот чем нам сейчас следует заниматься, — сказал Марк. — Не спасать этот брак. Если завтрашний день для тебя действительно так важен, значит, этот брак уже не спасти. Нам нужно думать о том, как закончить всё это, не превратив их детство в поле боя.

— Я обещала тебе, что не стану сопротивляться, если ты решишь через это пройти.

— Я тебе верю. Именно поэтому я говорю это сейчас. Завтра всё станет ещё труднее. После завтрашнего дня мне будет ещё хуже. Тебе будет ещё хуже. Дома будет ещё хуже. У нас останется ещё меньше возможности быть снисходительными друг к другу. Меньше доверия. Меньше здравого смысла. Меньше всего того, что ещё осталось в нас от взрослых людей в этой комнате.

Анна прислонилась к столешнице и медленно покачала головой.

— Я не могу остановиться сейчас.

— Можешь.

— Если я остановлюсь, то всё равно тебя потеряю.

— Ты меня потеряешь, если пойдёшь дальше.

Анна закрыла глаза. Эта фраза вошла в неё словно лезвие. Без метафор и теорий.

На мгновение на кухне стало тихо. Только холодильник продолжал гудеть, а Анна тяжело, прерывисто дышала.

Потом она открыла глаза. Теперь в них было что-то почти мёртвое.

— Я должна знать, — прошептала Анна.

— Нет, — сказал Марк. — Ты хочешь знать.

— Я должна знать, сможем ли мы пережить все это.

— Мы не сможем.

— Ты не знаешь, что будет завтра. Ты знаешь, что, по-твоему, будет. Знаешь свою философию. Знаешь свои красивые, обречённые фразы. Но ты не знаешь завтрашнего дня. Я тоже не знаю. И я не могу отказаться от дома, который у нас есть для детей только потому, что ты уверен в будущем, которого ещё не произошло.

— Их дом уже разрушен, если именно на этом он держится.

— Нет, — сказала Анна, и теперь в её голосе звучала ярость. — Он не разрушен, пока мы оба ещё здесь. Он не разрушен, пока они спят наверху в своих кроватях, их отец находится на кухне, а их мать всё ещё изо всех сил борется за то, чтобы сохранить над ними крышу.

— Уходя завтра ТРАХАТЬСЯ С ДРУГИМ МУЖЧИНОЙ!

Это был самый громкий крик за все шесть месяцев, которые превратили их жизнь в руины.

Анна вздрогнула, словно он её ударил. Потом, дрожа, кивнула.

— Да. Сделав то, что, как мне кажется, может дать мне шанс больше не лгать. Сделав то, что, как ты считаешь, нас погубит. Сделав то, что может доказать твою правоту и разрушить меня. Я знаю, как чудовищно это звучит.

— Это и есть чудовищно.

— Может быть, это чудовищно. Может быть, чудовищна я. Может быть, Мерсер ошибается. Может быть, Клэр права и мне нужно лечь в клинику. Может быть, тебе нужно уйти от меня. Может быть, я уже слишком сломлена, чтобы быть женой.

Голос у Анны сорвался.

— Но, если есть хотя бы один шанс, что в субботу утром ты всё ещё будешь здесь, я всё ещё буду здесь, а у детей всё ещё будем мы оба, я должна этим шансом воспользоваться.

— Тебе не обязательно это делать. Ты сама этого хочешь. Ты сама это выбираешь.

Губы Анны дрогнули. — Да.

Марк кивнул. Возможно, именно этого он и хотел от Анны. Ответственности. Ответственность наконец возвращалась к той, кому принадлежала.

— Тогда пойми, что именно ты выбираешь, — сказал он.

— Я понимаю.

— Нет. Я не думаю, что понимаешь. Но если ты сделаешь это завтра, поймёшь.

Анна закрыла лицо руками.

— Марк. Пожалуйста, не говори так.

Марк ничего не сказал.

— Я знаю, что всё это заставляет тебя меня ненавидеть. Поэтому ты и говоришь всё это.

— Я тебя не ненавижу.

— Иногда мне хочется, чтобы ненавидел.

— Я тоже.

Анна посмотрела на Марка — с болью и страхом.

Потом она в последний раз принялась с жаром защищать эту идею. Анна вытирала слёзы с щёк, извинялась и снова и снова повторяла:

— Это единственный способ.

Словно от одного повторения её убеждение могло превратиться в закон физики.

— Это единственный способ, который позволит нам избавиться от этого страха, — настаивала Анна.

— Тебе станет легче, когда я вернусь домой, — обещала она.

— Потому что завтра, когда я вернусь, ты будешь знать, что я вернулась домой. Ты будешь знать, что я действительно это имела в виду, — умоляла она.

— Что именно ты имела в виду? — наконец спросил Марк.

— Что я не ухожу.

— Ты будешь уходить.

— Но я вернусь домой.

Почему-то именно в этот момент Марк больше не выдержал.

— Мне к тому времени уже будет всё равно. Вбей это себе, блядь, в голову, Анна. Если по дороге домой ты погибнешь в автокатастрофе, это будет для меня огромным благом. Я получу детей и не буду платить тебе содержание. Это поможет тебе понять, насколько мне тогда будет всё равно, что ты вернёшься домой? Насколько бессмысленным это тогда будет?

И тогда Анна наконец разрыдалась — громко, навзрыд, и долго не могла остановиться.

Но потом сказала, что не верит ему. Что это говорит его гнев. А потом продолжила, и голос у неё дрожал:

— А в субботу мы сможем начать всё восстанавливать. Не идеально. Я знаю, что не идеально. Но неопределённость останется позади.

“Позади нас.” Эта фраза засела у Марка в голове. Словно пятничный вечер был пунктом взимания платы на дороге к восстановлению брака. Оставь здесь свою боль. И двигайся дальше.

Марк ещё несколько секунд постоял неподвижно, переполненный печалью и презрением к тому, во что они превратились. Потом повернулся к лестнице.

— Марк.

Он остановился.

— Я тебя люблю, — сказала Анна.

Рука Марка легла на перила.

— Я знаю. Но этого будет недостаточно. Прости, но когда-нибудь эти слова перестанут что-либо значить.

— Пожалуйста, скажи это. Пока они ещё что-то значат. Пожалуйста.

Марк закрыл глаза. Он не смог.

Раздел 4. Застигнутый врасплох.

(Примечание переводчика: в оригинале раздел называется “Sandbagged” – если дословно, то “мешки с песком”. Но в контексте главы это, оттенок того, что Марк готовится к очередному столкновению, не понимая, насколько сильно его ситуация ещё способна ударить.)

Всю пятницу он готовился к последней конфронтации. В четверг к трём часам ночи они так ни до чего и не договорились, поэтому решили разойтись спать, так и не помирившись. Скорее всего, никто из них всё равно не уснёт, а в пятницу они продолжат ссору. Марк должен был вернуться домой пораньше, а Анна должна была вызвать няню, чтобы та пришла к трём часам дня.

Если они не смогут прийти к согласию, Анна уверяла Марка, что просто перенесёт свидание на субботу, но отменять его не станет. Она была твердо убеждена, что им необходимо это ее свидание, а Марк был убеждён, что это станет концом их брака.

Конечно, Марк всё ещё понятия не имел, как именно будет выглядеть этот конец, когда он объявит, что всё кончено, и во что это в конечном счёте обойдётся ему и детям. Но за последний месяц он узнал достаточно: то, чего Анна хотела, не было браком, в котором он мог бы жить. Марк настаивал: не было абсолютно никакой причины подвергать его настоящему, травмирующему унижению стать куколдом только ради того, чтобы прийти к этому.

Анна могла — и, без сомнения, в конце концов стала бы трахаться с кем угодно, с кем хотела, но не пока оставалась его женой. Но не пока Марк всё ещё жил в этом доме. Он соберёт вещи и уйдёт. Куда-нибудь.

Тогда Анна сможет делать всё, что захочет, а Марк сможет начать заново строить свою жизнь.

***

Но когда в пятницу, без четверти три, Марк приехал домой, машины Анны на подъездной дорожке не было.

В доме он обнаружил няню в гостиной. Ной сидел у неё на коленях, а она невыразительно читала ему книжку про динозавров.

Эмма бросилась к нему.

— Папочка!

— Привет, малышка.

Няня подняла голову.

— Здравствуйте, мистер Рейнольдс. Миссис Рейнольдс сказала, что вы будете дома около трёх. Сказала, что, как только вы придёте, я могу идти. Сегодня в школе большой танцевальный вечер. Ничего, если я уйду?

Марк огляделся. Сумочки Анны не было. В доме едва уловимо пахло её духами.

— Хорошо, — сказал он.

Няня улыбнулась и начала собирать свои вещи. Она торопилась. У неё были свои планы.

Марк оказался в ловушке. Анна заманила его в неё.

Ной крикнул:

— Папа, вообще-то, у динозавров есть кости.

— Есть, — сказал Марк.

Голос звучал совершенно нормально.

Возможно, хуже всего было именно это. Оказывается, человек может быть полностью вывернут наизнанку от боли и при этом совершенно спокойным голосом обсуждать кости динозавров.

Марк нашёл записку на кухне, прислонённую к солонке.

Никакой последней ссоры не произошло, потому что Анна слишком хорошо его понимала, чтобы допустить её.

Она знала, что Марк может сказать что-нибудь окончательное. Знала, что опасно слышать от него такие слова, сказанные прямо ей в лицо. Знала, что лучше всего для неё было устроить это свидание до того, как он успеет превратить свой отказ в чётко обозначенную границу, за которую уже нельзя будет переступить.

Поэтому Анна оставила ему организационные детали. Оставила извинения. Оставила ему детей и не оставила выбора — он должен был заботиться о них, пока она не вернётся.

Марк стоял у кухонной стойки, держа в руке записку, пока няня собирала свои вещи.

Он набрал номер Анны. Потом позвонил ещё раз. И ещё. Позвонил в четвёртый раз.

Потом написал ей сообщение. – “Ответь сейчас, или между нами всё кончено.”

Сообщение не было доставлено. Анна заблокировала его.

Всё это всё равно было глупо. Теперь всё было кончено, как бы там ни было. Даже ему самому его угроза казалась бессильной. Очевидно, Анне было всё равно. Настолько, что она даже не собиралась останавливаться.

Марку захотелось бежать. Просто бежать. Прямо через заднюю дверь, вниз по улице, навсегда. Вместо этого он сунул записку в карман и приготовил ужин.

Раздел 5. Ярость не предусмотрена.

Теперь, в 22:28, Марк сидел в гостиной и ждал. Ожидание не было пассивным.

Это была ещё одна ложь, которую люди себе рассказывали. Ожидание требовало сил.

Ожидание было работой тела, пытавшегося не превратиться в действие.

Каждая минута требовала самообладания. Каждую мысль нужно было пережить, а потом заменить ещё более мучительной.

Разум с садистской изобретательностью создавал образы. Анна смеётся, устроившись на широкой груди мужчины. Анна касается его лица. Анна вздыхает, пока мужчина проводит пальцами по её бёдрам. Анна стонет, прижавшись к стене. Анна стоит перед ним на коленях.

Анна останавливается — может быть. Может быть, думает о нём, а потом всё равно продолжает, потому что это должно произойти, потому что такова реальность, потому что нужно уменьшить ущерб, потому что в субботу они смогут начать всё восстанавливать.

Марк резко встал. Бурбон чуть не пролился.

Он сходил на кухню затем вернулся. Взял телефон. Положил. Снова взял.

Ни одного сообщения. Конечно, никаких сообщений. Может быть, таковы были правила?

Во время свидания не писать ему. Никаких эмоциональных отношений. Не скрывать, что она с кем-то встречается. Какими ещё были её правила?

Никаких коллег. Никаких друзей. Никого, кто был связан с семьёй. Предохранение. Тестирование. Никаких ночёвок без предварительной договорённости.

У его жены были правила для измены. Нет. Не для измены. В этом-то и был весь смысл. Теперь это не было изменой. Или, по крайней мере, не считалось изменой по их договорённостям.

Марк отозвал своё согласие, а Анна всё равно сделала это.

Эта мысль вдруг поднялась в нём с невероятной силой.

“Я не говорил «да».” Марк произнёс это вслух.

Комната никак на это не отреагировала.

— Я не говорил «да».

В пустом доме его голос звучал странно. Марку хотелось, чтобы был свидетель. Стенографист в зале суда. Бог. Кто угодно. Хоть что-нибудь, что могло бы зафиксировать разницу между капитуляцией и согласием.

Потому что потом они всё это размоют. Не обязательно намеренно и не обязательно жестоко. Размывать собственные поступки — так люди выживали после того, что сами сделали.

Анна скажет: — Я знаю, та первая ночь была ужасной.

Доктор Мерсер скажет Анне:

— Он выдержал то, что изначально считал для себя невыносимым.

Со временем, если Марк им это позволит, история превратится в такую: “Переход был болезненным, но мы через него прошли.”

Нет. Он не соглашался.

Его загнали в угол, переиграли, лишили голоса в браке, в котором по таким вопросам вообще не должно было быть никакого голосования. Перед ним просто поставили факт намерения Анны, а потом стали судить о том, насколько зрелой была его реакция.

Марк снова отпил виски.

22:41.

Девятнадцать минут. Может быть, Анна придёт раньше.

Может быть, чувство стыда заставит её вернуться раньше. Может быть, мужчина её разочарует. Может быть, она выпьет один бокал, поймёт, что делает, и уйдёт. Может быть, она придёт в 10:52, увидит его здесь, расплачется и скажет:

— Я не смогла.

Марк ненавидел надежду. Надежда была сообщницей унижения.

В 22:55, каким-то образом убедив себя, что к одиннадцати Анна будет дома, Марк стоял у окна, глядя сквозь щель между планками жалюзи на улицу. Каждый раз, когда мимо проезжали машины, всё его тело напрягалось. Каждая машина, которая проезжала мимо, не сбавляя скорости, казалась ему приговором.

В 23:00 ни одна машина не остановилась.

В 23:03 Марк снова проверил телефон. Ничего.

В 23:07 он снова сел.

В 23:13 Марк включил телевизор и сделал то, чего не делал уже много лет. Вспомнил, как включается кабельная телепрограмма, и нашёл один из круглосуточных новостных каналов. Они всё ещё существовали несмотря на то, что их уже никто не смотрел. Или, может быть, кто-то всё-таки смотрел. Он понятия не имел. Он переключался туда-сюда между каналами и рекламой.

Это удерживало его внимание около двадцати минут, прежде чем ему не захотелось лезть на стену от собственного нетерпения и тогда он выключил телевизор.

Марк ходил из комнаты в комнату.

Бурбон стал горчить во рту, и он пил воду, пытаясь смыть этот вкус. Какое бы облегчение алкоголь ни давал ему раньше, оно давно прошло, и теперь его только тошнило.

Марк сходил в ванную и не смог вызвать рвоту. Почистил зубы.

Каким-то образом время прошло. Было уже почти полночь, и Марк снова подошёл к окну — с достоинством дворняги нищего.

(Примечание переводчика: в оригинале “with the dignity of a beggar’s mutt” буквально: dignity — достоинство, чувство собственного достоинства; beggar’s mutt — дворняга нищего / нищенская дворняга; вся конструкция: «с достоинством дворняги нищего», то есть практически без всякого достоинства. Марк понимает, что его поведение унизительно: он опять идёт к окну и ждёт возвращения Анны, хотя сам презирает себя за эту надежду.)

Он подумал, существовала ли когда-нибудь на свете фигура более жалкая, чем он сам.

Чего он вообще мог ждать у этого окна? Возвращения домой своей шлюхи-жены? Неужели он был настолько жалок, что для него действительно могло что-то значить, вернётся она или нет?

Поэтому Марк снова сел в кресло и решил больше никуда не уходить. И почему-то продолжал ждать возвращения Анны.

***

В 00:05 Марк написал Анне:

Марк: Уже за полночь. Ты даже не соблюдаешь правила собственной чёртовой измены.

Он посмотрел на сообщение. Синее облачко. Доставлено.

В какой-то момент Анна его разблокировала. Почему? Потому что уже прошёл установленный ею самой крайний срок? Для неё это было настолько важно, что она разблокировала его, но недостаточно важно, чтобы натянуть обратно трусики и вернуться домой?

Ответа по-прежнему не было.

В 00:15 Марк позвонил.

Телефон прозвонил четыре раза, после чего включилась голосовая почта.

Записанный голос Анны сказал:

— Привет, вы позвонили Анне. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

Марк едва не швырнул телефон. Но сообщения оставлять не стал.

В 00:21 пришло сообщение.

Анна: Я в порядке. Прости. Скоро буду.

“Скоро буду.” Не “уже выезжаю”. Не “я в машине”. Не “прости, я потеряла счёт времени”. “Скоро буду.”

Марк перечитывал эти слова до тех пор, пока они не перестали для него складываться в осмысленную фразу.

“Скоро буду” означало, что она не одна. “Скоро буду” означало, что её вечер не закончился из-за его звонка. “Скоро буду” означало, что не он стал той силой, которая всё прекратила. Он был уведомлением.

Марк: Ты поставила меня перед фактом. Я сказал тебе, что эксперимент закончен. Если наставить мужу рога было частью удовольствия от этого вечера, тогда наслаждайся. Больше такого не будет.

Не доставлено. После последнего сообщения Анна снова его заблокировала.

Марк положил телефон экраном вниз, вместо того чтобы заорать. Через десять секунд снова взял его.

00:29. Никаких новостей.

Боль в груди вернулась — теперь ещё сильнее. Марк потёр ладонью грудину. В горле ощущалось биение пульса. Голова пульсировала болью за обоими глазами. Он представил себе тромб, разрыв, сосуд, истончающийся под давлением, пока не лопнет. Представил врачей, спрашивающих его о стрессе, и себя, смеющегося до тех пор, пока кто-нибудь не введёт ему успокоительное.

Он поднялся наверх проверить детей.

Ной спал, одеяло наполовину сползло с него, одна нога свисала с кровати. Марк осторожно уложил ногу обратно. Ной вздохнул и перевернулся.

Эмма спала, положив щёку на раскрытую книжку с картинками. Марк осторожно вытащил книжку. Она пошевелилась, пробормотала что-то про печенье и снова затихла.

Марк остановился в дверях её комнаты.

Ночник в коридоре заливал всё мягким янтарным светом. Семейные фотографии на стене казались постановочными. Поездка на пляж. Рождественское утро. Сбор яблок. Браслет из роддома. Первый день в детском саду. На каждой фотографии — Анна, сияющая тем особенным светом, которым иногда сияют матери, когда их фотографируют мужчины, которые их любят.

Марк коснулся дверной рамы. Что ему было делать? В самом деле. Какой взрослый, мужской, достойный себя поступок вообще оставался ему?

В историях мужчины сталкивались с предательством и что-то делали.

Переводили деньги. Меняли замки. Звонили адвокатам. Собирали вещи. Уезжали среди ночи в домик к другу. Устраивали разборки. Выводили всё на чистую воду. Мстили.

Марк днём проверил их общий счёт. До зарплаты на нём оставалось 642 доллара 18 центов. Счёт за мобильную связь был выставлен к оплате. Во вторник нужно было заплатить за детский сад. Счёт за электричество уже просрочили, но пока ещё не настолько, чтобы начислили штраф, если он заплатит до понедельника.

Какие деньги ему полагалось перевести? На какой счёт? Зачем? Чтобы что доказать? Что он способен оставить собственных детей без возможности оплачивать счета автоматически?

По кредитным картам висели долги, как хроническая болезнь.

В их жизни не было никакого эффектного финансового манёвра, который можно было бы провернуть. Никакого тайного фонда. Никакого счёта на случай чрезвычайной ситуации. Никакой пачки наличных в ящике. Только зарплата, поступающая на счёт, и обязательные платежи, которые поглощали её ещё до того, как месяц успевал обрести хоть какие-то очертания.

Адвокат у него действительно была. Но денег на то, чтобы привлечь её для чего-нибудь действительно стоящего, у него не было.

Гонорары за консультации. Адвокатские авансы. Опека. Раздел имущества. Алименты на детей. Содержание супруги. Каждая идея доносила одну и ту же мысль, только в разной упаковке: за достоинство выставляют счёт.

Марк не мог позволить себе развод — примерно так же, как обычный человек не может позволить себе купить лодку. Теоретически это возможно. Абсурдно. Но к его реальной жизни это отношения не имело.

Марк представил, как распечатывает из интернета документы на развод и оставляет их на кухонной стойке — как мужчина из какого-нибудь фильма.

А дальше что?

Анна вернётся домой, заплачет, возьмёт их и спросит, есть ли ему куда идти. Марк скажет, что нет. Она спросит, есть ли у него план, как двигаться дальше с разводом. Он скажет, что не совсем. Они оба будут знать, что эти бумаги — всего лишь реквизит.

Марк ненавидел реквизит. Он хотел действия. Но действий у него не было.

Он представил, как забирает детей. Куда?

Его родители жили на другом конце страны, в доме всего с одной гостевой комнатой, и уже десять лет не могли смириться с тем, что Марк переехал на восток. Мать, конечно, приняла бы его. Готовила бы запеканки, говорила бы осторожные вещи и спрашивала, всегда ли Анна была такой «неугомонной». Отец стал бы молчаливым и практичным. Билеты на самолёт для троих, купленные в последний момент, стоили бы денег, которых у них не было. Поездка на машине означала бы несколько дней в дороге с детьми, которые не понимали бы, почему мама не едет с ними.

Брат Марка жил в тысяче миль от него, у него были близнецы, собака и жена, которая хорошо относилась к Марку, но не настолько, чтобы надолго приютить его вместе с крахом его брака.

Родители Анны жили в ста милях от них, в пенсионном посёлке, где посетители должны были регистрироваться, а никому моложе пятидесяти пяти не разрешалось надолго оставаться без нарушения какого-нибудь правила, придуманного весёлыми тиранами на гольфкарах.

(Примечание переводчика: в оригинале “cheerful tyrants with golf carts” — не устойчивое выражение, а авторская ироническая метафора. Речь о сотрудниках /администрации retirement community — закрытого жилого сообщества для людей старшего возраста. Там куча правил: регистрация посетителей, ограничения на длительность пребывания молодых людей и т. п. Автор представляет тех, кто эти правила устанавливает и контролирует, как “весёлых тиранов на гольфкарах”)

Друзья? У них были друзья-пары. Были старые друзья Марка, которые теперь состояли в браке. Были друзья по работе. То есть друзей, к которым можно было обратиться сейчас, у Марка не было.

Куда ему было идти в полночь с двумя спящими детьми? В гостиницу? С какой кредитной карты? На сколько ночей? Что он скажет Эмме, когда она проснётся в незнакомой комнате и спросит, знает ли мама, где они?

Никаких символических поступков не существовало, потому что для символов нужны были ресурсы. Даже у ярости был свой бюджет.

Раздел 6. Долгое ожидание

Марк спустился в кухню.

00:52. Машина не появилась. Сообщений не было. Бутылка бурбона стояла там, где он её оставил.

Марк налил третью порцию и посмотрел на неё. Нет. Он был зол, но не глуп.

Марк отнёс стакан к раковине и вылил бурбон. Из слива резко и сладко потянуло запахом виски.

На секунду это дало Марку ощущение контроля. Потом оно исчезло, но ему понравилось это ощущение. Надо было делать так чаще. Он вернулся в кресло.

В 1:06 Марк снова написал:

Марк: Где ты?

Не доставлено.

В 1:14 Марк позвонил. Автоответчик. Он прервал звонок, не дождавшись, пока закончится записанное сообщение её голосом.

В 1:22 его телефон завибрировал.

Анна: Прости. Скоро. Пожалуйста, не накручивай себя. Я тебя люблю.

“Пожалуйста, не накручивай себя.” Марк смотрел на эти слова до тех пор, пока зрение не стало расплываться. “Пожалуйста, не накручивай себя.”

Не “прости, я нарушила нашу договорённость”. Не “я сейчас же ухожу”. Не “я понимаю, что с тобой происходит”.

“Пожалуйста, не накручивай себя.”

Его психологическая реакция превратилась ещё в одну проблему, которую нужно было решать. Марк вскочил так резко, что кресло качнулось назад.

Несколько секунд он не мог дышать. Комната поплыла. Марк упёрся одной рукой в стену.

В груди свело, в горле гулко бился пульс, а за глазами раскалывалась ослепительно белая боль. Марк думал об артериях. О закупорках. О кровоизлиянии. О теле как о системе труб. О теле как о предательстве. О теле как о машине, которой было всё равно, стало ли причиной этого холестерин или унижение.

Марк сполз по стене, пока не оказался сидящим на полу.

Под краем кухонного шкафа лежал один Cheerios. Марк посмотрел на него и почувствовал, как внутри него что-то начинает дрожать. Не плач. Хуже.

Какая-то внутренняя вибрация — ярость и горе, слишком сильно сжатые, чтобы превратиться в звук. Ему захотелось что-нибудь уничтожить.

Что-нибудь. Тарелку. Лампу. Свадебную фотографию. Маленькую тарелочку с камнями у доктора Мерсер. Ему хотелось взять эти гладкие серые камни и один за другим швырнуть их в спокойные абстрактные картины на её стене.

Вместо этого Марк сидел на полу и смотрел на один Cheerios. Вот во что превратилась его жизнь.

Мужчина, чья жена задерживалась после свидания, на которое он никогда не соглашался, сидел на кухонном полу, потому что его тело приняло горе за сердечный приступ, а он был слишком ответственным, чтобы что-нибудь разбить, — ведь ломать вещи было глупо.

Марк прижал ладони к глазам.

Пришли образы.

Чёрные туфли Анны.

Духи Анны.

Анна смеётся в машине.

Анна говорит: «Я не хочу тебя потерять».

Анна говорит: «Мы можем состариться вместе».

Доктор Мерсер говорит: «Это столкновение с реальностью».

Столкновение с ебаной реальностью.

Марк опустил руки. Ярость снова сменилась торгом — мерзким и стремительным. Он медленно поднялся, чувствуя скованность в суставах, и пошёл в ванную в конце коридора. Плеснул себе в лицо водой и посмотрел на себя в зеркало.

Глаза у него покраснели. Волосы на одной стороне торчали дыбом. Он выглядел как человек, который ждёт, когда ему сообщат плохие новости, только плохие новости уже случились и теперь просто опаздывали.

Марк вцепился в раковину.

— Я никогда не говорил «да», — сказал он своему отражению.

Отражению было всё равно. Марк вытер лицо полотенцем для рук с утками, потому что дети умудрялись сделать нелепым даже отчаяние.

В 1:47 Марк начал писать сообщение.

“Не трудись возвращаться домой сегодня ночью”.

Он посмотрел на него. Удалил.

“Мне всё равно, когда ты вернёшься. С меня хватит”.

Удалил.

“Ты выбрала его”.

Удалил.

“Надеюсь, оно того стоило”.

Удалил.

Марк положил телефон и подумал обо всех мужчинах во всех историях, которые каким-то образом находили идеальную фразу. Ту самую, сокрушительную. Ту, которая восстанавливала порядок, называя преступление своим именем.

У него не было такой фразы, потому что не существовало фразы, которая могла бы изменить ни уход за детьми, ни долги, ни опеку, ни аренду, ни любовь, ни стыд, ни тот факт, что его жена всё ещё не вернулась домой.

В 2:00 дом словно изменился.

Час ночи ощущался как полное нарушение договорённости.

Два часа — словно за этой границей начиналась уже другая жизнь.

“Не позднее полуночи” потеряло всякий смысл ещё час назад, но два часа ночи были уже чем-то непристойным сами по себе. На улице спал весь район. Спали честные люди. Спали родители маленьких детей. Спали мужчины, чьи жёны были на рабочих ужинах. Спали женщины, которые не требовали от своих мужей стать современными перед лицом агонии.

Анна не спала. Или, может быть, спала.

От этой мысли Марка едва не вырвало. Он встал и снова подошёл к окну, выходившему на улицу, несмотря на собственное обещание больше этого не делать.

Улица была пуста, если не считать припаркованных машин и янтарного пятна света под фонарём. Мотылек или какое-то другое идиотское ночное насекомое билось о свет на крыльце.

Он смотрел на него. Снова и снова маленькое тело ударялось о свет и отскакивало. Снова и снова возвращалось.

— Идиот, — прошептал Марк.

Он не знал, кого именно имел в виду — мотылька или себя.

В 2:08 Марк проверил местоположение Анны.

Раньше он этого не делал, потому что ему казалось, что, проверяя, он сам участвует в собственном унижении. Теперь унижение уже пропитало его до костей.

На карте появилась маленькая точка в центре города. Не двигалась.

Квартал с ресторанами, барами и квартирами над магазинами. Он приблизил карту. Потом снова отдалил. Потом опять приблизил. Точка находилась где-то рядом с отелем. Или у ресторана рядом с отелем. Или на парковке за ним.

Марк закрыл приложение. Снова открыл. Точка всё ещё была там. Он положил телефон, словно тот был горячим. Снова сел в кресло.

Тело стало тяжёлым, но разум не желал замедляться. Марк продолжал выстраивать невозможные планы мести, а потом тут же разрушал их, подсчитывая последствия.

Сменить замки. Незаконно? Возможно. А дети? Кроме того, она здесь живёт. И какой слесарь приедет в час ночи? И деньги.

Отключить ей телефон. Он был подключён к семейному тарифу. Досрочное погашение. К тому же телефон ей нужен. И он будет выглядеть сумасшедшим. А детям может понадобиться с ней связаться.

Вышвырнуть её одежду на газон. И разбудить соседей? И потом выслушать от Эммы: почему мамины платья лежат на улице? А потом самому собирать их обратно, потому что по прогнозу обещали дождь?

Позвонить её родителям. И что им сказать? «Ваша дочь сейчас с каким-то мужчиной, а я один с детьми»? Её мать расплачется. Отец либо бесполезно придёт в ярость, либо станет холодным так, что всё только усложнится. И эта история выйдет за пределы дома ещё до того, как Марк поймёт, что делать дальше.

Марк даже думал позвонить Эллисон, но не представлял, как сможет вынести унижение такого уровня.

Позвонить брату? Он уже это делал. Мог бы сделать снова и снова всё с ним обсудить. Только сейчас было два часа ночи. И что ему сказать? К тому же он уже слышал голос брата:

— Боже, Марк.

Этого было недостаточно. Ему нужно было нечто большее, чем «Боже, Марк».

Ему нужны были убежище, деньги, юридическая стратегия, кто-то, кто позаботится о детях, смелость и машина времени.

Ему нужен был кто-то, кто скажет ему, как уйти и при этом не потерять все эти привычные ежедневные мелочи с Эммой и Ноем.

Никто не мог. Такого способа не существовало. Поэтому Марк ждал.

Это был единственный доступный ему глагол.

В 2:23 Марк пошёл на кухню и открыл холодильник. Не потому, что был голоден. Просто холодильники — это то, что люди открывают, когда не знают, что ещё делать.

Внутри: молоко, яйца, половина луковицы в пищевой плёнке, йогурты в тюбиках, оставшаяся после ужина паста, банка солёных огурцов, курица, которую, как он предположил, Анна разморозила на завтра.

Обычный набор продуктов в семье, которая ещё не казалась разрушенной.

Марк закрыл холодильник.

На дверце морозильника, прикреплённый магнитом из зоопарка, был рисунок Эммы — их семья. Четыре человечка-палочки.

У мамы были жёлтые волосы, хотя волосы Анны были каштановыми, потому что Эмма считала, что у всех красивых женщин должны быть жёлтые волосы. Папа был очень высоким. У Эммы была корона. Ной был кружком с ногами.

Над ними Эмма неровными буквами написала: ARE FAMLY.

Марк коснулся бумаги.

Ярость, державшая его на ногах, вдруг дала трещину, и горе прорвалось наружу с такой силой, что ему пришлось вцепиться в ручку холодильника.

Вот почему он всё ещё был здесь. Не слабость. Не совсем. Не только страх перед нищетой, унижением или одиночеством.

Этот рисунок. Это написанное с ошибкой «мы семья». Эта маленькая теология из четырёх человечков-палочек под солнцем, нарисованным мелками.

В конце концов ему придётся разорвать её пополам, чтобы сохранить своё достоинство.

Но ради неё стоило бороться. Ради неё стоило терпеть эту боль.

Марк прислонился лбом к дверце морозильника. Металл был холодным. Несколько секунд этого было достаточно. Потом в гостиной завибрировал телефон.

Марк побежал. Он, блядь, ненавидел себя за то, что побежал, но он побежал. И это ему тоже придётся проглотить. Ещё какое-то время он будет бежать к ней — пока и это в нём тоже не умрёт.

Анна: Сейчас выезжаю.

На этот раз без извинений. Просто сообщение о том, что она делает.

“Сейчас выезжаю.” В 2:31.

Через два с половиной часа после того, как она обещала вернуться.

Марк смотрел на сообщение.

Сначала он почувствовал облегчение, и это было непростительно.

Огромное, отвратительное облегчение, разливавшееся по всему телу. Она была жива. Она возвращалась домой. Ожидание закончится. Точка сдвинется. Разомкнутая петля замкнётся. Какая-то часть его нервной системы, глупая, как собака, виляла хвостом при одной мысли о её возвращении.

А потом за облегчением на него с размаху обрушилась ярость.

(Примечание переводчика: cнова длинные мысли Марка)

“Сейчас выезжаю. Сейчас выезжаю — откуда? Сейчас выезжаю — после чего?

Сейчас выезжаю — в каком состоянии? Счастливая? Виноватая? Удовлетворённая? Она сначала примет душ? Заплачет? Будет ждать, что он обнимет её и поблагодарит за возвращение домой?”

Марк положил телефон. Потом снова взял его и опять открыл её местоположение. Точка двигалась. Медленно. Потом быстрее. Анна ехала в машине. Марк предположил, что в своей. Он подошёл к окну. Нет. Слишком жалко выглядит. Марк сел в кресло.

2:43. Марк мысленно репетировал, что скажет.

“Ты нарушила нашу договорённость.”

Слишком мало.

“Я никогда на это не соглашался.”

Правда, но она и так это знала.

“Наш брак закончен.”

А так ли это? Если он это скажет, сможет ли он сделать это правдой? Он уже это говорил. Он уже подал на развод. Заявление было принято судом и теперь уже не находилось в ожидании обязательного одобрения семейного консультанта.

Если он не мог сделать это ещё более реальным, стоило ли вообще это говорить?

Бессильный ультиматум был хуже молчания. Угрозы без плана действий не возвращали достоинство. Они закладывали его. Марку нужны были слова, которые не зависели бы от немедленных действий.

“Я не стану так жить.”

Вот это уже было ближе.

Но что именно означало «жить»? Сегодня ночью? В этом месяце? Пока он не сможет снять какую-нибудь воображаемую квартиру? Пока дети не закончат школу? Мужчины жили, как угодно, а потом говорили, что никогда так жить не будут.

Посудомоечная машина щёлкнула, выключившись. Тишина стала ещё глубже.

На телефоне было 2:52.

Анна уже должна была быть близко. Каждый звук снаружи мог оказаться тем самым. Проехала машина. Не её. Ещё одна. Тоже не её.

Мотылёк всё ещё летал в конусе света на крыльце — или на его месте уже был другой. С мотыльками трудно разобраться. Казалось, они сообща разделяют одну и ту же глупость.

Марк вдруг почувствовал себя трезвым. Не в химическом смысле. Бурбон всё ещё был в его крови, делая её вязкой и тяжёлой. Но эмоционально он протрезвел. Всё внутри очистилось. Выгорело дотла.

И Марк с ужасной ясностью понял, что сегодня ночью никакого драматического жеста не будет. Никакого адвоката. Никаких собранных сумок. Никаких опустошённых счетов.

Никаких детей, которых он понесёт сквозь темноту в заранее подготовленное убежище.

Никаких слов, которые вернули бы мир на прежнюю ось.

Будет только он в кресле, записка на столе, спящие наверху дети и каблуки Анны, которые в конце концов приблизятся к входной двери.

Марк думал, что беспомощность будет ощущаться как паника. Сначала так и было. Потом она превратилась во что-то другое — в пустую комнату внутри него.

Он понял, что именно здесь ему помогала та книга. Никакой мебели. Никаких картин. Нечего ломать.

Только пространство. Теперь именно там жила его холодность.

Помощи было немного, но, возможно, этого хватило бы, чтобы сохранить хоть какое-то самоуважение. Хотя бы столько, сколько нужно, чтобы потом жить дальше с самим собой.

В 2:57 фары повернули на их улицу.

Марк перестал дышать. Машина сбавила скорость. Проехала мимо. Поехала дальше.

Он выдохнул — наполовину от горя, наполовину от ярости.

В 3:03 на улице появились ещё одни фары.

На этот раз машина замедлилась возле их дома. Марк встал.

Свет скользнул по стене гостиной, по свадебной фотографии, по корзине с игрушками, по записке Анны. А потом двинулся дальше. К подъездной дорожке соседа. В пяти или шести домах отсюда.

Не она. Марк снова сел.

Телефон оставался тёмным. Дом затаил дыхание вместе с ним.

3:11.

3:18.

3:26.

Ни машины. Ни сообщения. Никаких объяснений.

Только ожидание. Ожидание. Ожидание.

Раздел 7. Возвращение домой

В 4:17 утра Анна вернулась домой.

Не в 3:03, когда машина проехала мимо их дома и, казалось, остановилась чуть дальше по улице, но не у их дома.

Не в 3:18, через пятнадцать минут, когда Марк чуть не швырнул телефон в стену.

Не в 3:33, когда Марк перестал выглядывать в окно и начал ловить каждый звук снаружи, словно сами звуки стали его враждебными свидетелями.

Вместо этого в 4:12 он услышал, как где-то снаружи закрылась дверь машины. Не на подъездной дорожке. А на улице, в нескольких домах от их дома. Именно там, где машина остановилась в 3:03.

Потом послышался звук заведённого двигателя. Затем машина медленно поехала к их дому и наконец свернула на их подъездную дорожку.

Машина Анны была припаркована в нескольких домах отсюда, выше по улице, по которой Марк обычно ехал домой с работы, и достаточно далеко, чтобы, подъезжая к дому, он почти наверняка её не заметил.

Спрятана на виду. Очевидно, спутник Анны забрал её и высадил именно там. Достаточно далеко от дома, чтобы Марк не понял, что ее машина стоит там. Достаточно далеко, чтобы он не мог обвинить Анну в том, что она привела своего спутника к ним домой. Достаточно далеко, чтобы Анна решила: Марк никогда не узнает, сколько времени она просидела со своим спутником в машине.

Только Анна не знала, насколько невероятно тихим бывает улица в четыре утра.

Марк услышал, как Анна вышла из машины. Потом шаги. Её шаги он знал.

Оказывается, и это тоже было частью брака. Целая коллекция знакомых звуков, которые тело запоминает само.

То, как легко, но не бесшумно Анна поднималась по ступенькам крыльца. Короткая пауза перед тем, как открыть входную дверь, потому что у неё всегда было слишком много всего в руках, даже когда в руках у неё ничего не было.

Потом — осторожный поворот ключа.

Марк сидел в кресле. Он уже давно не двигался — с тех пор как полчаса назад перестал смотреть в окно. Лицо словно застыло. Глаза жгло.

Щёлкнул замок. Дверь открылась. Анна вошла.

И одного взгляда на неё Марку хватило, чтобы всё понять.

Не всё в буквальном смысле. Не где именно Анна провела всю эту ночь, не что именно они делали, не о чём говорили в машине, не разговаривали ли они или снова трахались последний час, припарковавшись чуть дальше по улице.

Но всё, что имело значение.

Анна была сама не своя. Но не от стыда — во всяком случае, не настолько, насколько должна была бы. Её не раздавило моральное бремя того, что она сделала. Да, она выглядела хрупкой. Эмоционально опустошённой. Тушь слегка размазалась, волосы растрепались и выбились из той аккуратной причёски, которая, как он предполагал, была у неё, когда она уходила. Блузка под пиджаком, перекинутым через одну руку, помялась. Помада давно стёрлась.

И всё же она сияла.

В её движениях была какая-то лёгкость, которой не бывает у человека, мучимого чувством вины. Щёки горели. В глазах застыла мечтательная тяжесть. Анна выглядела измученной — и одновременно полной жизни, словно какая-то запертая внутри неё комната наконец открылась, и она вышла оттуда со свечой в руках.

На секунду, прежде чем разглядеть Марка, Анна слегка улыбнулась сама себе. И, к сожалению, именно любовь заставила её это сделать.

Анна увидела Марка и непроизвольно улыбнулась, потому что ей было чем поделиться с ним — своим лучшим другом, любовью всей своей жизни, своим мужчиной, своей опорой, всем для неё. Она увидела лицо человека, которому доверяла больше всех на свете, и её радость сама отразилась на её лице.

И всё же Марк прекрасно понимал, насколько трагичным для неё окажется происходящее сейчас.

Он был удивлён, почувствовав, что именно этот момент поставил точку в предложении, которое уже так давно складывалось у него внутри.

Конечно, это должно было произойти раньше, но требовать этого казалось несправедливым и невозможным. Точкой должны были стать измена. То, как его поставили перед фактом. Опоздание. Записка. Кабинет доктора Мерсер. Оставшиеся без ответа звонки. Сообщение: “Пожалуйста, не накручивай себя”.

Всё это вместе постепенно складывало и наконец дописало предложение, но именно сейчас в его конце появилась точка.

Эта улыбка. Эта тихая, довольная, почти девичья улыбка, появившаяся в полумраке его гостиной.

В Марке что-то стало окончательным.

Сквозь боль, ужас, унижение и ярость он почувствовал волну покоя. Того покоя, который приходит только тогда, когда в конце предложения ставишь точку, а не запятую, и знаешь, что предложение получилось правильным.

Честное предложение, которое больше ни от кого и ни от чего не зависело. Его предложение. Его правда. Предложение, которое, подумал Марк, принадлежало ему.

Анна подняла глаза и наконец увидела Марка по-настоящему. Не только таким, каким он был для неё, но и таким, каким он был для самого себя. И тогда она вспомнила, что ей нужно придать лицу нужное выражение перед мужчиной, который всю ночь ждал, проходя через ад.

Её улыбка исчезла. — Марк.

Он не ответил.

Анна медленно и осторожно закрыла за собой дверь, словно резкий звук мог разрушить комнату. Повернула задвижку. Поставила сумочку на маленький столик у входа. Двигалась тихо, по-домашнему, почти благоговейно.

Словно сам дом спал и она могла незаметно вернуться в него, если не разбудит.

Словно он не бодрствовал уже несколько часов, умирая с каждой минутой.

— Ты всё ещё не спишь, — сказала Анна.

Марк посмотрел на неё. Эта фраза повисла между ними, непристойно бессмысленная.

“Ты всё ещё не спишь.” Словно он мог лечь спать. Словно он мог проспать возвращение собственной жены — через четыре часа пятнадцать минут после обещанного ею времени — после первой санкционированной измены, на которую он никогда не давал санкции.

“Никогда, блядь, не давал санкции.”

Марк попытался напомнить себе об этом. От этого он не переставал быть рогоносцем — он знал, что он им уже был, и не раз. В конечном счёте это всё равно не избавляло его от этого звания. Но для него это всё равно имело значение.

Анна увидела бутылку бурбона. Стакан. Записку на столе.

Её лицо изменилось. — Ох, Марк.

Вот оно. Сочувствие. Не презрение. Не жестокость. Сочувствие.

Анна медленно пошла к Марку, теперь держа туфли в одной руке. Он даже не заметил, когда она их сняла. Босиком она казалась моложе. Мягче. И почему-то опаснее — потому что красота становилась более интимной, когда ей больше не нужно было никого играть.

— Мне так жаль, — прошептала Анна.

Марк смотрел, как она пересекает гостиную.

Теперь он знал, фары чьей машины проехали в 3:03 мимо окна их дома и остановились у соседнего дома. Это была Анна.

Она и он в машине, припаркованной в нескольких домах отсюда, словно подростки, боящиеся света на крыльце. Час и двенадцать минут они сидели достаточно близко друг к другу, чтобы чувствовать дыхание, тепло и то последнее нежелание расставаться, которое влюбленные предпочитают считать нежностью, а не эгоизмом.

Не могли расстаться. Эта фраза пришла Марку в голову с такой ясностью, что он едва не рассмеялся.

Не могли расстаться. Какая нелепая романтика.

Он всё это время сидел в доме, едва удерживая себя в руках, а они в это время сидели в машине и не могли расстаться.

Анна остановилась в нескольких шагах от него.

— Ты видел машину? — тихо спросила она.

Значит, Анна поняла. Это тоже было неплохо. Не настолько, чтобы стало ещё больнее. Но достаточно, чтобы всё прояснить.

Марк не ответил. Анна сглотнула.

— Мы разговаривали.

Марк посмотрел на неё. Щёки у неё залились краской.

— В основном разговаривали, — поправилась Анна.

Марк по-прежнему молчал. Неужели Анна действительно думает, что всё это можно считать нормальным?

Анна ненадолго закрыла глаза, словно собираясь с силами. Когда она открыла их, они были полны слёз.

— Я знаю, как всё это выглядит.

“Нет, — подумал Марк. — Не знаешь. В этом и вся проблема.”

Анна знала, как всё это выглядит с её точки зрения. Изнутри той истории, в которой она сделала нечто смелое, ужасное и необходимое. В которой она причинила ему боль, но вернулась домой. В которой честность была сохранена — или, по крайней мере, сохранена в достаточной мере. В которой опоздание было прискорбным, но понятным, потому что чувства сложны, расставания трудны, а первый опыт способен ошеломить.

В глазах Анны сам факт её возвращения домой во многом искупал весь этот ужас.

Но она не знала, как всё это выглядело из этого кресла. Из тёмного дома. Глазами отца, который прочитал детям две сказки на ночь, потому что мама была на “рабочем ужине”. Глазами мужчины, который видел, как мимо проезжает машина, и не понимал, что его унижение припарковалось у соседнего дома, чтобы ещё немного там задержаться.

Анна вдохнула. — Я не хотела так сильно опоздать.

Марк ничего не ответил.

— Это было... — Анна остановилась. Опустила глаза. — Мне оказалось труднее уйти, чем я ожидала. Всё было иначе, чем в остальные разы. Прости — я должна была понять это и обсудить с тобой. То, что это, ну... наверное, то, что это больше не было секретом. Я могла немного меньше себя сдерживать. Но это не изменило ничего из того, что действительно имело значение. Я всё равно вернулась домой. Марк, я всегда буду возвращаться к тебе.

Что-то промелькнуло в Марке. Не ярость — или, возможно, пока ещё не ярость. Ярость была бы проще. Ярость вернула бы его в эту комнату, обратно в привычный для их брака язык боли и защиты.

Но это было другое. Он словно оказался далеко отсюда.

“Мне оказалось труднее уйти, чем я ожидала.”

Марк внимательно изучал лицо Анны. Понимала ли она, что только что ему сказала?

Возможно, понимала. Возможно, Анна предлагала ему это как доказательство своей искренности — доказательство того, насколько всё было сложно, насколько дорого ей это далось эмоционально. Возможно, она думала, что то, как трудно ей было уйти от другого мужчины, его успокоит, потому что в конце концов она всё-таки ушла.

Если человек достаточно отчаянно пытается оправдаться, он способен упиться формальностями.

Анна подошла ближе. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Марк смотрел на неё. Анна всё ещё была красивой. Это не изменилось.

Но её красота почему-то словно переместилась на другое место.

Она больше не казалась силой, стоящей над ним. Больше не наполняла комнату своей прежней властью. Теперь это был просто факт о ней — такой же, как её рост или цвет глаз. Да, сильный. По-прежнему способный причинить ему боль. По-прежнему способный волновать его в унизительных местах.

Но уже не священный. Больше нет.

Марк едва не закрыл глаза и не поблагодарил небеса за эту милость. Больше не священный. Это имело значение.

Марк видел её блузку, босые ноги, едва заметную дрожь нижней губы, румянец, который она не могла скрыть.

Он видел женщину, которую любил. Видел мать своих детей. Видел девушку из их первой квартиры. Видел жену, которая не забыла оставить чаевые няне и подумала о температуре Ноя.

Но Марк также видел женщину, которая в четыре пятнадцать утра вошла в его дом с гордостью.

Не открыто и, конечно, вовсе не намеренно — ведь это было бы жестоко. Но эта гордость всё равно была там, под слезами.

Гордость. Она сделала это. Пережила это. Пересекла границу. Вернулась. Она чего-то добилась, и Марк прекрасно понимал: для неё это был не конец. Это было начало.

Анна скоро напомнит себе — и скажет потом ему, — что это была худшая ночь. Самая тяжёлая часть. Ужасный порог, который пришлось переступить.

Но Марк видел правду, сиявшую у неё на лице. Что-то внутри неё получило подтверждение, а не исцеление. Открылось, а не закрылось.

Если он останется, будут другие ночи.

Лучше организованные ночи. Более ранние возвращения. Ночи с большим количеством правил. Ночи с меньшим количеством слёз. Ночи, когда от него будут ждать большего спокойствия, потому что первую они уже пережили. Ночи, в которых его агония будет становиться всё менее интересной, потому что повторение превращает даже жестокость в рутину.

Марк увидел следующие двадцать лет одним взглядом.

Анна возвращается домой.

Анна сожалеет.

Анна благодарна.

Анна касается его руки.

Анна говорит ему, что он по-прежнему её дом.

Анна просит его не усложнять всё сильнее, чем это необходимо.

Дети растут внутри его проглоченного унижения.

Он становится тихим. Полезным. Уменьшенным до функции.

“Нет.” Это слово пришло не как мысль.

Оно возникло внутри Марка как несущая балка — та, что прежде была треснута, но вдруг снова начала держать вес. “Нет.”

Анна опустилась на колени перед его креслом.

Марк посмотрел на неё сверху вниз, удивлённый. Не потому, что она никогда раньше не становилась перед ним на колени — становилась, конечно, во время секса, но также и в самых обычных домашних ситуациях: завязывала ребёнку шнурок, убирала пролитое, искала под мебелью потерявшуюся игрушку.

Но сейчас всё было иначе. Она поставила себя ниже него, подняла к нему взгляд — глаза полны слёз, руки открыты и лежат на бёдрах.

Поза человека, который умоляет. Поза, которая когда-то могла бы его сломить.

— Марк, — прошептала Анна. — Я вернулась домой.

Марк услышал в этих словах именно то, чем они были. Главный её довод. Доказательство, которое она принесла с самой грани.

Он подумал, ждёт ли она, что он её за это поблагодарит.

— Я знаю, что опоздала, — сказала Анна.

Марк едва не улыбнулся.

Опоздала. Как будто попала в пробку. Как будто задержалась на встрече. Как будто проблема была не в самом поступке, а в том, что она не уложилась в срок.

— Я знаю, что обещала быть дома до полуночи. Знаю. — Голос Анны дрогнул. — И я знаю, что это важно. Знаю. Я не делаю вид, будто это не важно. Мне так жаль.

Но Марк по-прежнему ничего не говорил. Анна всматривалась в его лицо.

И по тому, как она пыталась понять его взгляд, Марк видел: она всё понимает неправильно.

Анна видела бутылку бурбона, следы слёз и ужасную усталость. Видела мужчину, который практически развалился на части. Мужчину, который ждал, страдал, накручивал себя. Мужчину, который всё ещё сидел здесь в этом доме в 4:15, потому что, несмотря ни на что, остался в доме. Не ушёл. Не устроил сцену. Не вытащил детей из кроватей.

Анна решила, что его крах означает её победу. Тихую, почти смиренную победу — но всё-таки победу.

Анна не злорадствовала. Она была слишком мягкой для этого, слишком сильно верила в их историю о спасении.

Но она действительно считала, что была права.

Марк видел, как эта уверенность постепенно оседает в ней, даже пока она плакала.

Первая ночь случилась. Марк её пережил. Она вернулась. Значит, её теория получила подтверждение.

Анна протянула руку к его руке. Марк позволил ей взять её. Ему хотелось посмотреть, что она с ней сделает.

Её пальцы сомкнулись вокруг его — тёплые, знакомые. Его рука неподвижно лежала в её руке.

— Я тебя люблю, — сказала Анна. — Я так сильно тебя люблю.

Марк ей верил. И это тоже стало всего лишь фактом.

— Я думала о тебе всю ночь.

“Нет, — подумал он. — Не всю ночь. Может быть, часто. Может быть, мучительно. Может быть, больше, чем хотелось бы другому мужчине. Может быть, вспышками — между желанием и тем, как желанной была она сама. Но не всю ночь. Не лги мне красивыми словами.”

Всего этого Марк не сказал.

Анна сжала его руку. — Я знаю, что ты мне не веришь.

Марк посмотрел на неё.

— Думала, — настаивала Анна. — Не каждую секунду. Не хочу оскорблять тебя такой ложью. Но я думала о тебе. Думала о том, как вернусь домой. Думала о том, как сильно всё это тебя ранит.

“Но потом всё равно продолжала с ним.” Последнюю часть Анна не произнесла. Марк добавил её сам — но только для себя.

Марк не хотел сегодня спорить. Он просто хотел наблюдать. А потом — в конце концов — уснуть и подготовиться к завтрашнему дню. Завтра была следующая возможность что-то сделать. Сегодня он будет наблюдать, слушать и ждать.

Анна опустила голову и прижалась лбом к его костяшкам. Это был такой нежный жест, что в нём мгновенно сработала прежняя привычка. Наклониться к ней. Провести рукой по волосам. Сказать, что всё хорошо, даже когда всё было совсем не хорошо. Утешение всегда было той валютой, которой они расплачивались в своей любви.

Этот прежний порыв потянул его за собой, но Марк позволил ему пройти мимо.

Что-то внутри него наблюдало, как этот порыв уходит, и это тоже причиняло боль. Но он всё-таки ушёл. Прошёл.

Анна подняла лицо. — Я знаю, что сегодня всё ужасно.

“Сегодня.” Марк отметил это слово.

— Сейчас всё хуже некуда, — сказала Анна. — Я знаю, что прямо сейчас тебе кажется, будто это невозможно пережить. Конечно, кажется. Но я вернулась домой, Марк. Я вернулась домой к тебе.

Марк смотрел, как её губы произносят эти слова.

Он подумал о маленькой книге на прикроватной тумбочке. О той самой книге, которая теперь казалась ему подарком от ангела и которую он продолжал читать, потому что предложения в ней словно были выкованы из железа.

“Некоторые вещи принадлежат нам. Некоторые — нет.”

Когда Марк впервые прочитал эту строку, он понял её. Или думал, что понял. Тогда она казалась почти очевидной — одной из тех древних истин, которые звучат сурово лишь потому, что жизнь ещё не стала достаточно суровой, чтобы проверить их на прочность.

Теперь он понимал её иначе. Анна была не его.

Ни её желание. Ни её вина. Ни её страх. Ни её потребность представить это предательство как тяжёлый этап их брака, а не как его конец. Не доктор Мерсер. Не суд. Не ипотека. Не чудовищные расчёты, которые ждали его в таблицах.

Всё это было не его. Но его ответ — был его ответом. Его согласие — тоже было его согласием.

И цену, которую он был готов заплатить за отказ от собственной воли, всё ещё определял он сам.

Хорошо.

Пусть финансы идут прахом. Пусть квартира будет маленькой. Пусть после развода он останется без денег. Пусть Анна плачет. Пусть врачи объявят его человеком негибким, карательным, неспособным принять сложность ситуации. Пусть все говорят, что ему следовало быть современнее, гибче, прагматичнее, больше думать о семейной системе.

Пусть он ест консервированный суп за складным столиком.

Пусть станет для других примером того, как делать не следует.

Пусть следующие двадцать лет окажутся тяжелее, чем могли бы быть, потому что он отказался от разумного решения, от решения, которое считалось бы правильным с точки зрения терапии, от финансово выгодного решения, от того самого решения, которое со временем все научились бы называть личностным ростом.

Но он не станет жить, унижаясь и ломая себя.

Не ради красоты, не ради брака и даже не ради любви. Он не позволит своим детям расти рядом с человеком, который от самого себя оставил одну оболочку. Человеком, которого они будут жалеть. Или даже презирать.

Анна всё ещё говорила. Марк понял, что пропустил часть её слов.

—... и я знаю, что всё сделала неправильно. Знаю. Мне нужно было чаще тебе писать. Мне нужно было уйти, когда я сказала, что уйду. Я просто... — Анна покачала головой, пристыженная и совершенно растерянная. — Я не знаю, как объяснить это так, чтобы не сделать всё ещё хуже.

Марк ждал. Анна беспомощно посмотрела на него.

— Это было эмоционально. Эти правила... всё получилось именно так, как говорила Мерсер. Благодаря этим правилам я могла по-настоящему отдаться происходящему, а не относиться к этому как к сексу на час-другой — вроде похода в банк или на почту.

Почти забавно было, как быстро всё это произошло. Единственное правило, которое Анна снова и снова клялась не нарушать, почти сразу отступило перед простой человеческой природой.

— Я не ожидала, что всё так эмоционально вовлечёт меня, — быстро сказала Анна. — — Но не в смысле романтических чувств. Не так, будто я в него влюбилась. Я не влюбилась. Клянусь тебе, я в него не влюбилась.

“Он.” Уже не просто кто-то. “Он.”

Мужчина, о котором теперь можно было говорить “он”.

Мужчина, который из безликого «кого-то» вдруг превратился в конкретного человека, пока Марк сидел рядом с бутылкой бурбона и запиской.

— Но это было очень сильно, — сказала Анна. — А потом мы разговаривали, и я была расстроена, а он был добр ко мне, и я знаю, что тебе не хочется этого слышать. Знаю. Я не пытаюсь сделать тебе больно. Но это было не так, будто я просто забыла о тебе. Свидание не было чем-то поверхностным.

Марк посмотрел на Анну.

Её стремление придать всему этому достоинство выдало то, что Марк уже подозревал. Анна никогда не хотела бессмысленного секса. Она сама выстроила всё именно так — как часть сложной системы безопасности, призванной защитить её двойную жизнь, — но на самом деле это было не то, чего она хотела.

Анна хотела быть женщиной, которая может попросить секса без обязательств и всё равно потом оказаться в объятиях мужчины, чувствуя, что она для него что-то значит. Ей хотелось опасности — но с нежностью. Свободы — но с уверенностью, что её не бросят. Любовника, который не потребует от неё всей её жизни, но при этом отнесётся к украденным у жизни часам как к чему-то священному.

Никаких обязательств — кроме невидимых нитей, которые и делали всё это прекрасным. Она хотела всего этого.

Анна вытерла лицо.

— Я неправильно всё это объясняю.

— Да, — сказал Марк.

Его собственный голос напугал их обоих. Анна замерла. Марк не собирался ничего говорить. Это слово просто само сорвалось с губ.

Анна подняла на него взгляд, полный отчаянной надежды.

— Хорошо. Тогда скажи, как мне это объяснить.

Марк едва не рассмеялся. Даже сейчас. Даже сейчас она хотела, чтобы он помог ей выразить то, что уничтожило его этой ночью.

Марк высвободил руку из её руки. Не резко. Осторожно.

Выражение лица Анны изменилось. Впервые на нем мелькнуло понимание: что-то не так — и дело было уже не только в его очевидной боли.

Марк видел, как Анна начала переосмысливать происходящее.

— Марк?

Он откинулся в кресле.

— Продолжай.

Анна моргнула.

— Что?

— Продолжай.

— Я не хочу читать тебе монолог.

— Хочешь.

Губы Анны слегка приоткрылись. Марк видел, как до неё дошёл смысл его слов.

— Я не это имела в виду...

— Именно это, — сказал Марк.

Анна откинулась на пятки. Впервые с тех пор, как она вошла в дом, мягкая трагичность исчезла с её лица, уступив место неуверенности.

Марк не следовал привычному сценарию.

Он должен был прийти в ярость. Или заплакать. Или начать задавать вопросы, о которых потом мог бы пожалеть. Он должен был потребовать подробностей, а потом отшатнуться от них. Он должен был сказать ей, что она его уничтожила, после чего она заплакала бы, и они вошли бы в тот страшный, но уже знакомый круг боли и утешения.

Вместо этого Марк наблюдал. Вот и всё. Наблюдал, как Анна слишком медленно осознаёт последствия.

Анна встала, пошатнувшись. Обняла себя за плечи, вдруг почувствовав собственное тело в этой комнате. Помятую блузку. Босые ноги. Стертую помаду. Всё то, что она принимала за признаки уязвимости.

— Я пойду в душ, — тихо сказала она.

Анна ждала.

Возможно, что Марк возразит. Возможно, скажет: нет, останься, поговори со мной, не смывай с себя эту ночь, не превращай всё это в обычную рутину. Возможно, он всё ещё покажет, что верит: случившееся можно оспорить, если разобраться во всех подробностях.

Он ничего не сказал. Анна повернулась к лестнице, но потом остановилась.

— Я не хотела так сильно тебя ранить.

Марк посмотрел на неё. Анна кивнула и поднялась наверх.

Он слушал, как её шаги пересекают коридор. Дверь спальни открылась. Закрылась. Через несколько минут по трубам зашумела вода.

***

Марк сидел один, слушая этот шум.

Ему должно было стать ещё больнее от мысли, что Анна принимает душ. Смывает с себя эту ночь. Или не смывает. Сохраняет где-то внутри себя свою, недоступную ему версию этой ночи, до которой вода не доберётся.

Но что-то изменилось.

Страдание никуда не делось. Огромное. Ожидающее. Он чувствовал его за дверью внутри себя — оно било в неё, пытаясь вырваться наружу. Он знал, что оно придёт позже. Может быть, через час. Может быть, в магазине. Может быть, через несколько недель, когда зазвучит какая-нибудь песня, или она снова наденет эту блузку, или он увидит машину, слишком долго стоящую под фонарём.

Марк не отрицал страдание. Просто не собирался тратить его сейчас. Не перед Анной. Не для неё.

Он сбережёт своё страдание.

Звучало странно, но ощущалось совершенно правильным. Его страдание было единственным, что в этом доме целиком принадлежало ему. Он не отдаст его Анне, чтобы она могла прижать его к себе, назвать, успокоить и превратить в доказательство близости.

Он сохранит его. Уберёт куда-нибудь в холодное место. Воспользуется им позже. Для чего — он не знал.

План появится. Возможно, план будет безобразным. Возможно, маленьким. Возможно, юридическим, дорогим и почти невыполнимым. Возможно, на него уйдут годы. Возможно, всё начнётся с открытия банковского счёта, о котором она не будет знать. Возможно, с записи дат и времени. Возможно, со звонка другу, о котором он пока даже не подумал.

У него не было стратегии. Только решимость.

Решил дать немного комментариев в LE под этой главой...

nonethewiser

По-моему, ZBSKRN попал в самую точку. Поведение Анны настолько не вяжется с её обычным образом, что невольно напрашивается вывод: она хочет развода, но ей удобнее, чтобы причиной стало неумение Марка принять её «новые правила», а не следование совету Клэр — просто отменить этот месяц. Иначе (учитывая склонность Анны к интригам) просто невозможно объяснить, почему она нарушила всё, что обещала во время их первого настоящего свидания.

gatorhermitFollow

Поддерживаю слова FD45...

Думаю, я бы, по-видимому, подыгрывал этому плану, пока не наскреб бы достаточно денег, чтобы увезти детей в Коста-Рику. Либо так, либо — автостопом в Калифорнию и жить под эстакадой; она, скорее всего, тут же притащила бы к себе своего «мальчика-игрушку» и забыла бы о нем. Типичный портрет злобной, самовлюбленной стервы.

FD45Follow

Читатели упускают суть.

У него на счету 642 доллара. Он не новоиспеченный вице-президент, который после развода будет получать зарплату в полмиллиона, недосягаемую для бывшей жены. У него нет собственного бизнеса и железобетонного брачного контракта. Нет и тайного фонда на отпуск, который позволил бы ему — как по волшебству — купить дом по соседству в нынешних экономических условиях.

Загляните в свой банковский счет и представьте, как развод ударит по вашему кошельку. Деньги не исчезнут и не появятся по мановению волшебной палочки лишь благодаря твердости характера или гордости. Я зарабатываю втрое больше этого парня, и все же развод стал бы для меня тяжелейшим финансовым ударом.

То, что этот мужчина не выходит из ситуации победителем легко и чудесным образом — в отличие от историй JPB, — сильно цепляет читателя. Это вопрос достоверности.

И это правильно. Мы ощущаем этот дискомфорт, глядя на счета по кредиткам и доходы: цифры и так не сходятся, а уж если разделить их пополам...

А ведь мы еще даже не говорим о том, каково это — иметь маленьких детей.

Но он так и не пошел на уступки. Он твердо стоит на своем, исходя из собственной эмоциональной и финансовой реальности, и теперь все его усилия направлены на то, чтобы сохранить свое «я».

Чего еще можно требовать от человека, который оказался под пятой этой безжалостной женщины?

Shackman636

У меня к этой истории противоречивые чувства: я её и люблю, и ненавижу. Мне нравится качество текста и сам трагический сюжет. Но меня ужасно раздражает то, как Марк всё это терпит. Надеюсь, это станет последней каплей. Я больше не в силах читать о его страданиях.

Она крупно облажалась, нарушив «свои же правила». А все эти разговоры о том, что она «потеряла голову», да ещё и назначила встречу на своей собственной улице... Невозможно представить, чтобы Марк мог это принять и история продолжилась в том же духе.

Родители многое делают для своих детей, но это — уже слишком. Теперь ей прямая дорога — искать работу.

groaningbump

Мне нравятся комментарии ZBSKRN, но я не согласен с тем, что поведение героини не соответствует её характеру. По-моему, это как раз вполне в её духе: она проворачивает трюк с лягушкой и кипятком, только в обратном порядке. При первой же встрече она обваривает его до смерти, а потом, когда она будет приходить домой, скажем, в два часа ночи, будет казаться, что она ведет себя «хорошо». В любом случае, я рад, что Марк больше не намерен это терпеть. Она социопатка, и ему нужно как можно скорее начинать действовать, чтобы сбежать от неё. Читать эту главу было невероятно тяжело, но написана она отлично. Спасибо, что поделились!

Storyteller0112

Читать это было мучительно и тяжело. Я злюсь — и злюсь за Марка. В какой-то момент ему нужно начать жить для себя, а не ради детей. Найти коробку из-под холодильника и поселиться под эстакадой. Свалить оттуда к чертям собачьим. Сделать хоть что-то, а не просто сидеть и заламывать руки.

ZBSKRNFollow

Раз уж эта история превратилась в своего рода виртуальный книжный клуб, хочу и я вставить свои «пять копеек». Анна — очень умная и расчетливая девушка, поэтому то, что она пренебрегла правилами на своем первом настоящем свидании, совершенно не вяжется с ее характером. Ее целью было заставить его принять новые правила, однако каждое нарушение лишь подрывало эту цель. Совершенно нелогично, что она вдруг перестала придерживаться своей долгосрочной стратегии в тот момент, когда победа — пусть и призрачная — все еще была возможна. Если бы она хотела, чтобы он принял ситуацию и счел вечер вполне сносным, ей следовало бы вернуться домой к одиннадцати. Тогда она могла бы сказать: «Видишь, все прошло не так уж плохо». История мне очень нравится, спасибо, что поделились.

Свое мнение об этой главе я выскажу чуть позже...

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))