В деревне Верхние Кочерёжки жил парень по имени Ванька-Смотрящий. Ему было около двадцати, высокий, худощавый, с вечно чуть растрёпанными волосами и глазами, которые слишком быстро цеплялись за чужие движения. Прозвище получил не за зоркость по хозяйству — он мог три раза пройти мимо собственного сарая, споткнуться о собственный же топор и только поздно вечером, уже разуваясь, понять, что искал именно этот сарай. Зато чужие любовные дела замечал мгновенно, будто у него внутри был отдельный компас, который стрелял прямо в чужие постели.

Кто к кому вечером шёл по темной улице — видел ещё из-за угла. Кто у кого калитку тихо открывал, стараясь не скрипнуть — слышал по самому лёгкому шороху. Кто кому пирог нёс, а под пирогом прятал бутылку масла или просто шёл с уже твёрдым хуем в штанах — знал ещё до того, как пирог доставали из духовки.

Особенно его цепляли чужие ебли. Сам он пока почти ни с кем серьёзно не трахался, только иногда дрочил по ночам, вспоминая обрывки чужих стонов, и этого ему катастрофически не хватало.

Как только в деревне начинали перешёптываться у магазина или у колодца:

— А вот Петрович-то вчера к Маринке заходил...

Ванька тут же оказывался рядом, руки в карманах, будто просто мимо проходил.

— К какой Маринке? К той, что в конце улицы, с тяжёлыми сиськами?

— Да тебе-то чего?

— Да ничего. Просто уточняю.

И исчезал так быстро, будто его действительно куда-то срочно звали.

Однажды тёплым вечером, когда уже совсем стемнело и пахло скошенной травой, Ванька решил, что сегодня наконец повезёт. Увидел, как сосед Петрович, уже слегка сутулясь от напряжения в паху, прошёл к дому Маринки, несколько раз огляделся по сторонам и тихонько, почти неслышно, постучал костяшками. Дверь открылась почти сразу. Маринка стояла в тонком халате, который даже не был завязан. Тяжёлые сиськи с крупными тёмными сосками свободно лежали, слегка покачиваясь при дыхании. Между полных бёдер уже блестела мокрая пизда — губы припухли, и по внутренней стороне бедра тянулась тонкая блестящая дорожка смазки.

Ванька за кустами замер, аккуратно расстегнул ширинку, достал уже полутвёрдый хуй и начал медленно дрочить, глядя, как Петрович заходит внутрь и дверь закрывается. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот услышат.

Он сидел.

Ждал.

Минут десять прошло. Потом пятнадцать. Комары кусали за шею и руки, но он даже не дёргался. Из приоткрытого окна наконец донеслись звуки: сначала влажное чавканье языка, потом тяжёлое мужское дыхание, потом тихие, но уже не сдерживаемые стоны Маринки. Было слышно, как шлёпается мокрая пизда о живот, как Петрович глухо рычит, входя до конца.

Ванька дрочил всё быстрее, чувствуя, как яйца поджимаются.

И тут из дома вышел Петрович. В руках у него была кастрюля с борщом. Штаны были кое-как застёгнуты, но хуй ещё не полностью опал — блестел от густых женских соков, и по стволу медленно стекала густая белая капля спермы, которая не вся поместилась внутри.

— Маринка, спасибо за борщ! — крикнул он уже более спокойным, но всё ещё хриплым голосом и неторопливо пошёл домой.

Ванька долго смотрел ему вслед, продолжая двигать рукой по мокрому от смазки хую.

— Борщ... — тихо повторил он и кончил прямо в траву, сильно дрожа бедрами.

На следующий день по деревне быстро расползлось, что Петрович действительно заходил «за борщом». Только Маринка сначала усадила его на стул, забралась сверху и села ему мокрой пиздой прямо на лицо. Она медленно тёрлась, держась за его волосы, пока он вылизывал её глубоко, засовывая язык внутрь и втягивая набухший клитор губами. Когда она уже дрожала и залила ему подбородок прозрачной смазкой, она сползла ниже, нащупала рукой твёрдый хуй, наставила головку между губ и медленно опустилась, принимая его до самых яиц. Потом скакала, высоко поднимаясь и резко опускаясь, сиськи тяжело бились о его грудь. Кончила она первой, сильно сжав его внутри. Петрович ещё несколько раз глубоко толкнулся и кончил ей прямо в пизду, заливая горячей спермой. Когда он вышел, часть густой белой жидкости вытекла и капнула прямо в кастрюлю с борщом.

Ванька всё это выслушал и только сильнее завёлся.

Через неделю он опять засел под окном — уже у дома Глаши, у которой муж давно на вахте. Ночь была тёплая, почти безветренная. Он снова достал хуй и тихо дрочил, пытаясь разглядеть хоть что-то в щели занавески. На этот раз его обнаружили.

Дверь открылась.

Глаша стояла на пороге в короткой ночной рубашке. Посмотрела вниз.

Ванька лежал под окном, весь в репьях и прилипшей траве, штаны спущены до колен, хуй твёрдый, блестящий в лунном свете, рука ещё сжимала ствол.

— Вань.

— А? — голос у него чуть сел.

— Ты чего тут?

— Да я... это... потерял кое-что.

— Что?

Он поднял глаза. Рубашка была почти прозрачной. Тёмные соски явно торчали, а ниже, между бёдер, угадывался тёмный треугольник.

— Очки.

— А они у тебя на носу.

— Вторые.

— Какие ещё вторые?

— Запасные.

Глаша несколько секунд молча смотрела на его хуй, потом молча закрыла дверь. Через минуту из окна вылетели её трусики — тёплые, слегка влажные в центре. Ванька поймал их на лету, прижал к лицу, глубоко втянул носом густой запах немытой пизды и сразу кончил, сильно толкаясь бёдрами в воздух. Сперма выстрелила длинными густыми струями и упала в траву.

После этого в деревне решили, что пора вмешиваться.

Собрались мужики у магазина, курили, переминались с ноги на ногу.

Петрович, почесывая затылок, сказал:

— Надо Ваньку женить.

— Зачем?

— Чтобы он перестал по чужим окнам лазить и чужие пизды нюхать.

— А если жена его тоже будет по чужим окнам лазить?

Все задумались, переглянулись.

— Тогда, — сказал дед Егор, медленно выпуская дым, — придётся ему дом на колёсах покупать.

На следующий большой праздник Ваньку торжественно усадили за общий стол рядом с местной библиотекаршей Ниной.

Нина была женщиной серьёзной, лет тридцати пяти, высокой, с тяжёлой полной грудью, узкой талией и круглой, упругой жопой. Под строгой блузкой всегда угадывался глубокий вырез, а когда она наклонялась за книгой, становилось видно, какие у неё крупные соски.

Она посмотрела на Ваньку долгим спокойным взглядом и сказала совсем тихо, почти в самое ухо:

— Я всё про тебя знаю.

Ванька слегка побледнел, но хуй под столом сразу начал твердеть.

— Что именно?

— Что ты уже третий год пытаешься выяснить, кто с кем ебётся. Кто кому даёт в пизду, кто в рот, кто позволяет кончить внутрь.

— Ну...

— А читать пробовал?

Он пожал плечами, чувствуя, как член уже полностью встал.

— А что там?

— Там тоже много интересного. Особенно в тех книгах, что стоят в дальнем шкафу. С очень подробными описаниями и картинками.

Через месяц Ванька стал самым активным читателем сельской библиотеки. Приходил почти каждый день, особенно под вечер, когда посетителей почти не оставалось.

Нина запирала входную дверь на ключ, опускала жалюзи, медленно снимала юбку и садилась на край большого дубового стола, раздвигая ноги. Под юбкой трусиков обычно уже не было. Мокрая пизда блестела в свете настольной лампы — розовые губы припухли, клитор набух и выступил вперёд, из глубины медленно тянулась прозрачная ниточка смазки.

Ванька сначала просто стоял напротив, расстегнув штаны, и медленно дрочил, разглядывая каждую складку. Потом Нина тихо, но требовательно говорила:

— Подойди. Встань на колени. Лижи медленно. Сначала по наружным губам, потом раздвинь и языком глубже. Клитор не забывай.

Он послушно опускался, клал ладони ей на бёдра, раздвигал пальцами мокрые половые губы и начинал лизать. Сначала длинными широкими движениями снизу вверх, собирая сладковатую смазку, потом кругами вокруг набухшего клитора, потом засовывал язык внутрь как можно глубже. Нина тихо стонала, зарывалась пальцами ему в волосы и слегка покачивала бёдрами, насаживаясь на его рот. Когда она кончала, её пизда сильно пульсировала, и тёплая влага заливала ему губы и подбородок.

После этого она вставала, поворачивалась спиной, опиралась руками на стол и прогибала поясницу, оттопыривая круглую жопу.

— Теперь еби. Сначала в пизду. Глубоко. Хочу чувствовать, как хуй раздвигает меня до самого конца.

Ванька подходил, направлял твёрдый горячий хуй между мокрых губ и медленно, сантиметр за сантиметром, входил. Стены пизды обхватывали его плотно, горячо, влажно. Когда он входил до упора, яйца касались её кожи. Он начинал двигаться — сначала медленно, потом всё сильнее. Влажные шлепки яиц о её жопу разносились по тихой библиотеке. Нина стонала вполголоса, иногда просила жёстче, иногда сама подавалась назад.

Иногда она говорила:

— Вынь... теперь в жопу.

Он вынимал блестящий от соков хуй, сплёвывал на сжатый розовый анус, размазывал пальцем и осторожно давил головкой. Нина шипела сквозь зубы, но сама медленно насаживалась, пока весь ствол не исчезал в тугой жопе. Тогда Ванька брал её за бёдра и ебал уже быстрее, чувствуя, как горячие стенки плотно сжимают его. Кончал он обычно глубоко внутри — либо в пизду, либо в жопу, — сильно толкаясь и заливая её густой спермой. Когда он вынимал, белая жидкость медленно вытекала и стекала по бёдрам вниз.

Иногда к ним присоединялись другие женщины. Маринка приходила под предлогом «нужна книга», молча раздевалась рядом, вставала с другой стороны стола и ждала. Ванька сначала долго ебал Нину, потом вынимал, подходил к Маринке и вгонял уже скользкий от чужих соков хуй в её горячую пизду. Кончал он по очереди — сначала одной глубоко внутрь, через несколько минут, когда снова твердел, — второй. Каждая уходила со своей порцией тёплой спермы, медленно текущей по бёдрам.

Глаша тоже иногда заглядывала. Она любила, когда Нина вставала напротив, целовалась с ней, мяла её тяжёлые сиськи и пальцами тёрла набухший клитор, пока Ванька сзади медленно входил в пизду или, по её просьбе, в тугую жопу. Кончал он всегда только в Глашу — длинными толчками, заполняя её до краёв. После она долго стояла, плотно сжав бёдра, чтобы сперма не вытекла слишком быстро, потом медленно одевалась и уходила.

А ещё через полгода Ванька почти перестал подглядывать под чужими окнами.

Правда, теперь он каждую пятницу сидел на лавочке возле библиотеки и спокойно записывал в небольшой блокнот, кто из женщин сегодня заходит внутрь и надолго ли остаётся. А когда Нина закрывала дверь и опускала жалюзи, он уже точно знал, чью пизду или жопу будет ебать в ближайший час. Иногда только Нину — долго, медленно, с долгими лизаниями. Иногда Маринку или Глашу.

Так что привычку деревня из него так и не выбила.

Просто теперь Ванька-Смотрящий подглядывал уже не из травы, а сверху — пока насаживал мокрую пизду на свой хуй, слушал стоны и между глубокими толчками успевал решать, кого будет ебать следующим вечером.