Глава 1

Диспетчер

Меня зовут Лена. Мне было двадцать три, и я была человеком, который всё решает.

Это не хвастовство, это диагноз. В семье, где мама к шести вечера уже не помнила, выключила ли плиту, решать приходилось мне: что брату надеть в школу, у кого занять до пятницы, что сказать соседке, чтобы она не звонила участковому. Я и сейчас, выходя из любой кухни, оглядываюсь на конфорки. Даже в чужих гостях. Даже там, где плита электрическая и выключена с утра.

В университете я была старостой, хотя никто меня не выбирал, — просто однажды оказалось, что расписание, ведомости и чей-то забытый зачёт проходят через меня. Марина, с которой мы снимали двушку на окраине, называла меня диспетчером. Она могла позвонить в два часа ночи из такси и спросить, какой у нас номер подъезда. И я отвечала. Я всегда знала номер подъезда.

Я знала, сколько стоит проезд, когда у хозяйки день рождения, в каком ящике лежат батарейки. Не знала одного: как это — когда не надо знать.

На третьем курсе у меня был Серёжа. Хороший, тёплый, с мягкими руками. Он спрашивал: «Куда пойдём?» — и я говорила куда. «Что возьмём?» — и я выбирала. В постели он тоже спрашивал, осторожно, всё время: так? а так? тебе не больно? И я отвечала, и следила, удобно ли ему, не затекла ли у него рука, не пора ли сказать, что мне хорошо. Мы расстались, потому что он однажды сказал: «С тобой как с мамой, только лучше». Он хотел сделать комплимент.

Про себя я думала редко и неохотно. В зеркале — рыхлый живот, который я прятала под свободными рубашками; узкая талия, которой я не гордилась, потому что она ещё сильнее подчёркивала объёмный зад; маленькая грудь; пышные бёдра, из-за которых я считала себя толстой и которые мужчины почему-то всегда замечали первыми. Светлые волосы до лопаток, веснушки на плечах. Обычная. Удобная для других.

Было ещё кое-что, о чём не знала даже Марина.

Мне было шестнадцать, Диме девять, и он раскроил бровь о батарею. В травмпункте я стояла над ним, прикидывала, сколько денег осталось до пенсии и пыталась вспомнить, есть ли дома перекись. Врач, пожилой, с жёлтыми от табака пальцами, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Сядь. Держи его за руку. Остальное не твоё дело».

Я села. Сорок минут держала Диму за руку и ни разу не подумала про деньги. Это были самые спокойные сорок минут того года.

А ночью, дома, эти слова вернулись ко мне уже по-другому. Без врача, без травмпункта, без брата. Только голос, который спокойно говорит мне, что делать, И тёплая тяжесть внизу живота. Я лежала не шевелясь и смотрела в потолок.

С тех пор эта фантазия не менялась. В ней не было ни лиц, ни мест. Был только момент, когда кто-то говорит мне, что делать, и мне не нужно спорить, взвешивать, отвечать за последствия. Я стыдилась её не потому, что она грязная. Потому что глупая. Женщина, которая решает за всех, мечтает, чтобы кто-то решил за неё. Это было так же нелепо, как если бы пожарный мечтал сгореть.

Я держала её, как держат в кошельке старый чек: не выбрасываешь, но и не разворачиваешь.

Марина уехала к родителям на всё лето. Квартира сразу стала больше и тише. На второй день я разобрала шкаф в прихожей, на третий разбирать было уже нечего. На четвёртый я поймала себя на том, что стою посреди кухни и не знаю, что делать с руками. Никому ничего не было нужно. Я думала, это будет отдых. А оказалось — как после тяжёлых сумок: руки сами поднимаются, ищут ручки, а ручек нет.

В тот вечер ко мне во дворе подошёл он.

Невысокий, худой, лет двадцати шести. Восточные черты, неровная кожа на лбу, тонкий нос. Некрасивый — я отметила это сразу и почему-то с облегчением. Красивым я не доверяла: красивые привыкли, что им помогают. Сказал, что недавно переехал в соседний подъезд, и попросил показать, где аптека, банк, нормальный продуктовый.

Я сто раз объясняла людям дорогу. Но он спросил не так, как обычно спрашивают. В голосе не было маленького извиняющегося подъёма в конце фразы. Он сообщал, что мне сейчас предстоит ему помочь.

И что-то у меня внутри встало навстречу этому голосу. Сразу, раньше всякой мысли. Как встают из-за парты, когда входит учитель.

— Нет, — сказала я. — Спросите у кого-нибудь другого.

Я никому не отказываю в таких вещах.

Он не стал уговаривать. Кивнул. Ответ его устроил. Достал сложенный листок, написал номер квартиры и протянул мне. Я взяла — рука уже была протянута. Моя рука всегда берёт то, что протягивают.

— Кирилл, — сказал он и ушёл, не оглядываясь.

Бумажка пролежала на кухонном столе до девяти вечера.

Я вымыла посуду, которой не было. Проверила почту. Написала Марине, что всё хорошо. Потом села и крутила листок, пока угол не измахрился.

Никуда я не пойду. Я перечислила причины аккуратно, как в ведомости: незнакомый мужчина, ночь, пустая квартира, никто не знает, где я. Причины были правильные. Те же самые я назвала бы Марине, соберись она к незнакомому мужчине. Назвала бы маме. Я всем всегда называю правильные причины.

И была ещё одна, которую я в ведомость не внесла. Если я пойду, то только из-за того голоса. А значит, та глупая шестнадцатилетняя фантазия — не глупость, а я.

Потом я пошла в ванную и накрасилась.

Сказала себе, что давно не было повода. Потом достала чулки, купленные весной и ни разу не надетые. Юбку, которую не носила, потому что она «не для моей фигуры». Серьги. На каждом шаге кто-то очень трезвый внутри говорил: ну и что, ты же никуда не идёшь. И я соглашалась. И делала следующий шаг.

Этот час не сходился ни с одной графой. Я словно сидела на табуретке в углу и смотрела на себя: вот женщина красит ресницы, вот застёгивает чулок, вот кладёт в сумку ключи. Я не принимала решений. Решения принимались где-то ниже, а мне оставалось только не мешать. Если бы кто-нибудь спросил меня в ту минуту, иду ли я, я бы честно ответила «нет».

Когда я взяла сумку, «никуда не идёшь» перестало работать: ключи в руке, серьги в ушах. И трезвый голос тут же нашёл новое. Я ведь нагрубила. Человек попросил о простом, а я сказала «спросите у кого-нибудь другого» — я, которая никому не отказывает. Он сосед. Нам тут жить, встречаться у почтовых ящиков. Зайду на минуту. Извинюсь. Верну бумажку, скажу, что аптека за углом, у остановки. И всё.

Я даже подобрала слова и повторила их про себя дважды: «Извините, я днём была резкой». Хорошая фраза. Вежливая. Такую говорят соседям.

Уже обуваясь, я написала Марине: «Зайду к Оле, вернусь поздно». Никакой Оли не существовало. Марина прислала сердечко.

Я никогда не врала ради себя. Только ради мамы, ради брата, ради того, чтобы соседка не звонила участковому. Сердечко висело на экране, и мне было стыдно не за Олю. За то, как легко она у меня вышла.

На кухне я оглянулась на плиту. Я в тот день ничего не готовила.

Он открыл сразу, будто стоял в прихожей. Не сказал ни «проходи», ни «я знал, что ты придёшь». Отступил на шаг.

Я открыла рот для своей вежливой фразы — и не сказала её. Он не ждал извинений. Он ждал, войду ли я. Бумажка с номером так и осталась у меня в сумке, и аптека за углом никому не понадобилась.

Квартира была почти пустая: стол, два стула, диван, ноутбук, чайник. Ни одной вещи, по которой можно что-то понять о хозяине. Ни фотографии, ни магнита на холодильнике, ни книги. Я, которая про каждого соседа знала, кто у него в больнице и кому он должен, стояла в квартире, о хозяине которой нельзя было сказать ничего. Он налил чай, поставил тарелку с печеньем и сел напротив.

И начал спрашивать. Не обо мне вообще — о мелочах. Почему я живу здесь, а не ближе к университету. Кто выбирал квартиру. Кто платит хозяйке. Кто покупает продукты. Кто решил, что Марина уедет на всё лето, а я останусь.

Я отвечала и слышала, как из ответов складывается что-то неприятное. Я. Я. Я. Я.

— Устала? — спросил он.

Меня никто никогда об этом не спрашивал. Спрашивали: «Ты справишься?», «Ты же сможешь?», «Лен, ты не в курсе, где...» А про «устала» — никто. Даже я сама.

Горло сжалось так неожиданно, что я засмеялась, чтобы это спрятать.

— От чего?

Он не ответил. Он видел, что я засмеялась, и видел зачем.

Потом поставил чашку и сказал тем же голосом, каким спрашивал про аптеку:

— Встань. Подними юбку.

Я сидела. Внутри всё застыло — как перед ответом, который знаешь, но вслух произносить боишься.

— А если нет? — Голос вышел хриплый.

— Допьёшь чай, и я провожу тебя до подъезда.

Он сказал это тоном, каким объявляют расписание автобусов. Если бы он настаивал, я бы ушла: от тех, кто настаивает, я уходить умею. Уходила от маминых ухажёров, от преподавателя, который оставлял после пары. Он ждал.

Решение лежало между нами на столе, рядом с чашкой, — целиком моё и тяжелее всех ведомостей.

Я встала. Пальцы никак не могли собрать ткань. Я подняла подол и смотрела не на него, а на ручку чайника.

Он смотрел долго. Сначала мне в лицо. Потом ниже. Потом снова в лицо, как будто проверял, здесь ли я.

Я была здесь. Мне было стыдно до звона в ушах, и под стыдом лежало огромное, пугающее облегчение.

— Сними бельё. Отдай мне.

Руки двинулись к поясу. Сами — как днём, когда брали бумажку. Пальцы уже нашли резинку, и меня обдало холодом: ещё секунда — и выяснится, что меня не надо заставлять.

Я опустила юбку, схватила сумку и почти побежала в прихожую. Замков было три, и ни один не поддавался — я дёргала верхний, нижний, металл скрипел под ногтями. Слышала, как он встаёт, как идёт по коридору, и думала только одно: вот оно. Сейчас он возьмёт меня за плечо, и можно будет сказать себе, что меня удержали.

Он протянул руку мимо моего плеча и открыл все три. По очереди, не касаясь меня. Отошёл к стене.

— Если хочешь — иди.

Он не оставил мне даже этого. Даже того, чтобы меня удержали.

Я вышла на площадку. Дверь за спиной не закрылась: он остался стоять в проёме.

Лифт ехал с последнего этажа. Лестница была в двух шагах. Полминуты — и я во дворе, и всё это превращается в глупый летний анекдот, который я никому никогда не расскажу.

Я стояла и ждала лифта.

Секунд сорок. Я смотрела на цифры на табло и знала, что он видит мою спину. И понимает, почему я не иду на лестницу. Я тоже понимала. Сорок секунд я давала ему возможность позвать меня обратно. Он ничего не сделал.

Дома я сидела на полу в прихожей, не разуваясь. Пыталась понять, что со мной сделали. Ничего со мной не сделали. Мне показали расписание автобусов, и я сама на него посмотрела.

Потом встала и пошла проверить плиту.

Глава 2

Скамейка

Неделю я выходила во двор, только если скамейка у его подъезда была пустой. Он сидел там почти каждый вечер — с книгой, иногда просто так. Номера моего у него не было. Он не искал встреч.

Я злилась. Ходила в магазин другой дорогой. И каждый раз, возвращаясь, первым делом смотрела на скамейку.

Объяснения у меня были, и хорошие. Марина уехала, и мне не о ком заботиться. Это одиночество. Это жара. Это усталость после сессии. Это вообще был не секс, а какой-то эксперимент, который он поставил на мне, а я, как дура, согласилась участвовать. Он просто странный. Я просто устала. Каждое объяснение я проверяла, как проверяют накладную, и каждое сходилось. По отдельности.

Но все вместе они не объясняли, почему я, выходя из подъезда, первым делом смотрю направо.

На пятую ночь я открыла ноутбук.

Набрала в поиске: «почему нравится когда мужчина приказывает». Стёрла. Набрала «мужчина приказывает» — и закрыла вкладку, как будто кто-то стоял за спиной. Квартира была пустая. Я встала, закрыла дверь в комнату и только потом набрала снова.

Слова, которые выдал поисковик, были некрасивые. «Сабмиссив». «Нижняя». «Тема». Как будто меня уже записали в какой-то кружок, и в кружке этом все носят чёрное и называют друг друга по кличкам. Нет. Это не про меня.

Я читала до четырёх утра.

Я искала, если честно, одно: чтобы мне сказали, что со мной что-то не так. Что это от мамы. От того, что меня рано заставили вырасти. Что такого хотят только сломанные женщины. Это было бы обидно, но понятно: значит, это не я, это диагноз, и его можно лечить. Я даже открыла какую-то статью с таблицами — голландскую, в переводе, — где сравнивали людей из «темы» с обычными. И там было написано, что они в среднем не несчастнее и не больнее других и травм у них не больше. Что многие из них — аккуратные, ответственные, спокойные люди.

Я захлопнула ноутбук так, что звякнула чашка.

У меня отняли оправдание. Если это не болезнь, значит, это просто то, чего я хочу.

Утром я снова открыла ноутбук. Форум, ветка «Как вы поняли». Женщины писали одна за другой. Одна — главный инженер на заводе, сорок два года, «у меня в подчинении шестьдесят мужиков, и только дома я могу...». Другая — «всю жизнь всех тащу». Третья — «сначала думала, что я какая-то не такая». Я читала и злилась на них за то, что они пишут про меня. Я не хотела быть типом. Я хотела быть исключением, случайностью, дурацким летним анекдотом.

И было ещё кое-что, чего я не ожидала. Ветки про плётки и верёвки я пролистывала: мне было неловко и немного скучно. А на ветке про договоры сидела час. Правила. Стоп-слово. Как люди садятся за стол и записывают, что можно, а что нельзя, и кто может остановить. Как договор с хозяйкой квартиры. Как ведомость. Я читала о чужих правилах с таким жаром, с каким не читала ни одного описания секса, и мне было стыдно именно этого жара.

Женщина, у которой всю жизнь всё записано и подписано, возбуждается от чужих подписей.

Ночью я лежала и думала о маме. Мама ведь тоже не решала. Мама отдала всё — бутылке, мужчинам, тёте Гале, кому угодно, лишь бы не отвечать самой. Это у меня от неё? Я стану такой же, только вместо водки будет чужой голос?

Разница была. Я её чувствовала и не могла назвать. Мама не выбирала — у неё отбирали. А он открыл мне три замка.

Но это я придумала себе утешение. Я знала, что придумала.

Глава 3

Если захочешь

В пятницу у почтовых ящиков он оказался у меня за спиной — шагов я не услышала.

— Завтра весь день без белья, — сказал он почти у самого уха. — Если захочешь.

И ушёл.

Я стояла с квитанцией за свет в руке. Приказ можно нарушить и остаться собой. «Если захочешь» нарушить было нельзя. Скажи он «сделай» — я бы не сделала из гордости, или сделала бы и винила бы его. А так винить было некого. Любой вариант был бы моим.

Всю ночь я решала, что не буду.

Утром я стояла в прихожей одетая, с ключами в руке. Опаздываю — хороший повод ничего не делать. Поставила сумку на пол, сняла бельё, свернула и сунула во внутренний карман. Не выбросила и не оставила дома. Как запасной выход, которым не собираешься пользоваться, но должен знать, где он.

Весь день я была очень собранной. Сдала хвост за однокурсника, переписала ведомость, объяснила двум первокурсникам, где кафедра. Никогда я не была такой спокойной.

Я долго потом думала почему. Наверное, потому, что всё моё внимание, которое обычно металось между чужими зачётами, мамиными долгами и номером подъезда, теперь нашло, где отдохнуть. Одна точка, прохладная, под юбкой. Про неё не знал никто. Она была не для брата, не для Марины, не для деканата. Она была моя. Первая за много лет вещь, которую я сделала не для кого-то.

Хотя, конечно, для него. Но и не для него тоже. Он же сказал: если захочешь.

Вечером у подъезда он посмотрел на меня. Я кивнула, прежде чем он успел спросить.

Он кивнул в ответ. Без улыбки, без «молодец». Как будто принял работу.

Глава 4

Договор

Потом была ночь в той же пустой квартире, когда мы разговаривали.

Я думала, он сразу начнёт — как на форуме: верёвки, «на колени». А он посадил меня за стол, налил чай и сел не напротив, а сбоку, на угол, чтобы не смотреть в упор.

— Чего ты боишься?

Я начала с правильного. Боли. Что кто-то узнает. Что я не смогу остановить.

— Это не про тебя, — сказал он. — Это подруге говорят. — Помолчал. — А за себя?

Я долго молчала. Он пил чай и не торопил. Часы на ноутбуке сменили минуту, другую.

— Что мне понравится, — сказала я. — И что я не смогу потом вернуться. Туда, где я всё решаю. Что я разучусь.

Он кивнул медленно, всерьёз.

— А ещё?

— Что я стану как мама.

Это вышло само. Я не собиралась ему рассказывать про маму. Я вообще никому про неё не рассказываю: мама — это моя работа, а работу домой не носят.

Он не стал спрашивать, какая мама. Спросил другое:

— Мама сама выбирала?

— Нет.

— Ты выбираешь. Я буду тебе каждый раз это напоминать, пока тебе не надоест.

Потом он сказал то, чего я совсем не ожидала. Что он делал это раньше. Не всегда хорошо. Что один раз он не услышал, как девушке стало плохо, потому что она молчала, а он решил, что молчание — это согласие. Сказал это ровно, глядя в чашку. И что с тех пор больше всего он боится не того, что ему откажут, а того, что ему не скажут.

— Я не читаю мысли. Если ты будешь молчать, я буду решать вслепую. Это хуже всего, что я могу тебе сделать.

Я смотрела на его руки. Обычные руки, сухая кожа на костяшках, заусенец на большом пальце. Он тоже чего-то боялся. И мне почему-то стало легче. Наверное, потому, что человеку, который ничего не боится, отдавать себя страшнее.

— Я могу взять всё, — сказал он. — Решения, правила, тело. Но это не на вечер. И это нечестно, если ты скажешь «да», а думать будешь «посмотрим».

— А если я захочу остановиться?

— Скажешь «Марина». В любую минуту. Я остановлюсь, и дверь откроется, как тогда.

Я засмеялась от неожиданности.

А потом перестала. Он выбрал имя человека, которому я ни разу в жизни не сказала «нет». Той, кому я в два часа ночи говорила номер подъезда. Теперь, чтобы сказать «нет», мне нужно будет сказать «Марина».

Понимал ли он это, когда выбирал? Я решила, что понимал, и мне было от этого и страшно, и тепло.

— Подумай до завтра.

— Я уже подумала.

— Всё равно подумай. Ты быстро соглашаешься, я заметил. Со всеми, наверное. Со мной так не надо.

Ночью я лежала дома и думала честно, как он велел. Составила два столбика. В левый — всё, почему нет: мама, работа, диплом, незнакомый человек, «что обо мне подумают», «кем я буду». В правый — одну строчку. «Сорок минут в травмпункте».

Левый столбик был длиннее. Я его перечитала раз пять. Каждая причина была правильная.

Правый был один, но я не могла его вычеркнуть. Каждый раз, когда я подносила к нему ручку, у меня внутри что-то протестовало так, как никогда не протестовало, когда я отказывалась от шоколадки, от поездки на море, от нового пальто. Всю жизнь я вычёркивала себя из списков легко. Сейчас не получалось.

Я пришла на следующий день и сказала «да» раньше, чем он поднял глаза.

Так я перестала быть человеком, который всё решает. Кроме одного — каждый день решать остаться.

Глава 5

Диван

Я думала, что теперь начнётся что-то особенное, сразу, с порога. Что он встретит меня как-то иначе — голосом, взглядом, приказом в дверях. Я даже приготовилась: пока ехал лифт, повторяла про себя «да, Господин», чтобы не запнуться.

Он открыл, кивнул и ушёл на кухню ставить чайник.

Я постояла в прихожей, немного обиженная. Потом разулась, прошла в комнату и села на диван. Как дома: подобрала под себя ногу, откинулась на спинку, достала телефон проверить, не писал ли кто из группы. Раз он ничего не сказал, значит, пока можно. Так я рассудила. Так я всегда рассуждала: что не запрещено, то я организую сама.

Он вернулся с двумя чашками и остановился в дверях.

Он смотрел не на меня — на диван. На подогнутую ногу. На телефон. И я, ещё не понимая, начала краснеть. Опустила ногу. Выпрямилась. Сунула телефон в карман.

— Что ты сделала?

— Села.

— Кто разрешил?

Я открыла рот, чтобы сказать, что правил никаких нет, что он ничего не говорил, что это нечестно. Вся моя старостинская справедливость встала на дыбы. Нельзя наказывать за то, чего не было в расписании. Я сама всю жизнь следила, чтобы так не делали с другими.

А рядом с ней — горячий испуг: сейчас он скажет «иди домой». И всё кончится, не начавшись, из-за дивана.

Я выбрала испуг.

— Никто.

Он поставил чашки на стол и сел на стул напротив. Меня оставил на диване. Встать без разрешения — вторая ошибка. Сидеть — первая. Я сидела на самом краю, как в приёмной у врача, и не знала, куда деть руки.

— Ты вчера отдала мне решения, — сказал он. — Все. Ты думала, я составлю список, а ты будешь проверять, всё ли в нём честно?

Именно так я и думала. Он сказал это без насмешки, и оттого было хуже.

— Я думала, будут правила.

— Будут. Сегодня. А чего нет в правилах — спрашиваешь. Где сесть. Можно ли телефон. В туалет. Не знаешь — спрашиваешь.

Спрашивать. Я всю жизнь была той, у кого спрашивают. Мне стало так неловко, будто он велел мне говорить на чужом языке.

Он кивнул на пол.

— На колени. У дивана.

Ковёр оказался жёстким. Колени нашли под ворсом какую-то неровность. Я стояла и думала, что со стороны это смешно. Взрослая женщина, почти с дипломом, на коленях у дивана в пустой квартире. И что мне совсем не смешно.

— Наказания не будет. Ты не знала. Но скажи, что было бы, если бы знала.

— Что... было бы?

— Да. Ты. Вслух.

Придумать наказание себе. Самой положить его на весы.

Я умела назначать наказания. Диме — без компьютера неделю, соседскому мальчишке, который разбил нам окно, — помыть подъезд. Я всегда была справедливой и чуть-чуть мягкой, потому что знала, каково это, когда жёстко.

— Я бы стояла на коленях. Долго.

— Сколько?

— Час.

— Мало. Ты села на моё место, как хозяйка.

Меня обожгло. Он оценил мою вину выше, чем я сама. Мои промахи всю жизнь было некому замечать.

— Два.

— Запомни цифру. Когда-нибудь отстоишь. А сейчас стой, пока пьёшь чай.

Он протянул мне чашку. Я держала её обеими руками и пила, и чай был слишком горячий, но я не спрашивала, можно ли подуть. Вдруг и это нельзя. Он видел, почему я не дую, и не разрешал. Ждал, пока спрошу.

Я не спросила. Спросить — значило признать, что мне нужно разрешение даже на это. Что я теперь такая. Я лучше обожгусь.

Я выпила всю чашку, обжигаясь. Дома губы саднили весь вечер, и каждый раз, касаясь их языком, я вспоминала: мне бы, скорее всего, разрешили.

Глава 6

Тетрадь в клетку

Правила он продиктовал в тот же вечер, а записывала я, своим старостинским почерком, в тетрадь в клетку, которую он купил специально. Обычная, за сорок рублей, с котёнком на обложке — видимо, другой в киоске не было. Мои руки, мои буквы. Никто потом не скажет, что я не знала.

И я не скажу. Это было важнее.

— Белья не носишь. Никакого. Сладкое — нет. Каждое утро упражнения, покажу какие. Волосы на теле — только на голове. Здесь садишься, только если я разрешил. Не разрешил — пол. Когда я говорю важное, ты на коленях. Обращаешься «Господин». Здесь. На улице я Кирилл.

Рука не дрожала. Как в первый день в новой школе, когда выдают расписание. Я любила этот день. В нём всё впереди, и всё записано, и никто пока не опоздал.

На «сладком» я чуть не спросила «зачем». Он, видно, прочитал вопрос у меня на лице.

— Я тоже не ем, — сказал он. — Из солидарности. И потому что не люблю.

Я чуть не засмеялась и вовремя опустила голову. Потом сообразила: спрашивать «зачем» — это тоже решать. Проверять, разумно ли. Я записала без вопросов, и плечи опустились сами.

— Наказания — за нарушения. Не за моё настроение. Награды — тоже за дело. Слово знаешь.

— Марина.

— Медленно.

— Ма-ри-на.

— Скажешь — не рассержусь. Не скажешь, когда надо, — рассержусь. Запиши.

Я записала. Последняя строчка на первой странице: «Не сказать слово, когда надо, — худшее нарушение».

Тогда я не поняла, почему он повторил это дважды. Мне казалось, это очевидно. Кто же будет терпеть, если можно остановить.

Он прочитал, исправил одну запятую красной ручкой и вернул.

— Внизу. Подпись и число.

Той же подписью я подписывала ведомости и договор с хозяйкой. Теперь она стояла под словами «шлюха не носит трусов» — это он продиктовал нарочно, я видела, как он смотрит, пока я вывожу «ш».

Это слово я ни разу не произносила вслух. Слышала — да. Через стенку, про других. Про себя — никогда: я была из тех девочек, про которых говорят «ну, Ленка-то серьёзная». Серьёзная Ленка выводила сейчас это слово своей рукой, ровно, с наклоном, как её учили в первом классе.

Буквы получались аккуратные. Под грудиной жгло, как от того чая. И под жжением было что-то странное, почти злорадное: пусть. Пусть хоть где-то я буду не серьёзная.

— Прочитай вслух.

На «шлюхе» голос сел, и он велел начать сначала. Со второго раза я не запнулась. Третий раз прочитала сама. Он кивнул.

— Хорошая девочка.

Меня хвалили всю жизнь — преподаватели, мама в трезвые дни, соседки. «Что бы мы без тебя делали, Леночка». Меня хвалили за то, что я полезная. За то, что без меня пропадут.

А ему от меня ничего не было нужно — ни ведомости, ни денег до пятницы, ни номера подъезда. Я стояла на коленях, только что прочитав вслух про шлюху, и не могла понять, за что меня хвалят. И не хотела, чтобы он перестал.

Когда я уже стояла в прихожей, он выдвинул ящик у двери и достал ошейник. Узкий, из тёмной кожи, потёртый у пряжки — не новый. Я не спросила, чей он был раньше. Потом много раз хотела спросить и не спрашивала.

— Здесь, — сказал он. — С порога до порога. Надеваю я. Снимаю я.

Он застегнул его на мне сзади, под волосами, и сразу, не дав привыкнуть, расстегнул.

— Это на завтра. Чтобы ты знала, как будет.

Я вышла на лестницу, и шея была голая. Пока я спускалась до площадки, я чувствовала её всю, как чувствуешь запястье, с которого только что сняли часы.

Так и повелось. Он застёгивал ошейник, когда я вставала на колени в прихожей, и расстёгивал, когда я обувалась. За это «снимаю я» я была ему благодарна больше, чем за всё остальное: ошейник не надо было нести домой. Он оставался в ящике у двери, как шлагбаум. По одну сторону я всё решала. По другую — нет. Мне казалось, что эта граница будет всегда и что на ней всё держится.

Кожа была жёсткая, и застёгивал он туго. К августу на шее появилась бледная полоска, которая не успевала сойти за ночь.

Полночи я повторяла «хорошая девочка». И злилась на себя, что повторяю, как девочка, которой учительница поставила звёздочку. А потом перестала злиться и просто повторяла.

Глава 7

Шов

Тело протестовало раньше, чем голова.

Первый день без белья я провела в джинсах: выйти в юбке казалось немыслимым. К обеду шов натёр кожу, которая после бритвы стала какой-то новой, как после солнечного ожога, и я ходила враскорячку. Вечером, на коленях, я пожаловалась.

Я ждала, что он скажет, что надеть. Даже надеялась. Пусть решит и это — тогда я смогу злиться на него, а не на себя.

— Кто выбирал джинсы?

— Я.

— Завтра выбери умнее. Или купи крем. Это тоже решение.

Больше он ничего не сказал. Дома я мазала кожу детским кремом и злилась — не на правило, а на то, что он не стал решать за меня, что надеть. Я отдала ему решения, а он вернул мне самое глупое из них и смотрел, как я с ним справлюсь.

На следующий день я надела длинную юбку, бабушкину по фасону, купленную когда-то на рынке. Ветер пробрался под подол прямо на крыльце, и я замерла, как облитая холодной водой. Старухи на скамейке, мальчишки с мячом, дворник. Никто не смотрел.

Никто никогда на меня не смотрел — я это знала и раньше. Но раньше мне от этого было спокойно, а теперь почему-то обидно.

В автобусе я сидела на краешке, сжав колени до боли. Мужчина напротив скользнул по мне взглядом, и я покраснела до ушей. В библиотеке пересела трижды: пластиковый стул холодный, от окна сквозит, у соседа слишком внимательный профиль.

Вечером я рассказала про крыльцо, автобус и три стула. Когда дошла до профиля, он чуть улыбнулся.

— Ты думала обо мне весь день.

Он не спрашивал. Я не стала спорить. Раньше я весь день думала о других; теперь, выходит, о нём. Одного сменили на другого — и места, где я думаю о себе, опять нет?

Но на крыльце, под ветром, я думала не о нём. Я думала о собственной коже. Впервые за много лет я весь день помнила, что у меня есть тело.

Упражнения он показал один раз и дальше только смотрел. Планка, пока не затрясутся руки. Приседания: внизу задержаться, пока он не скажет «вверх». Он не спешил говорить. Пот капал с носа на ковёр, а я смотрела на его носки.

— Ещё десять.

Между «семь» и «восемь» он делал паузу. На «девяти» колени у меня сложились, и я легла лицом в ковёр.

Мне было стыдно, как на физкультуре в пятом классе, когда я не смогла залезть по канату и весь класс смотрел. Я лежала и ждала, что он скажет что-нибудь вроде «слабачка», и тогда я смогу обидеться и уйти домой.

Он присел рядом и положил ладонь на мокрую спину.

— Завтра дойдёшь до десяти.

Не «попробуешь». Не «если сможешь». Дойдёшь. Он сказал это так, будто уже видел завтрашний вечер и знал, чем он кончится. Никто никогда не был во мне так уверен — даже я.

Эти слова висели надо мной сутки. Назавтра я дошла до десяти, через неделю до двадцати.

Через две недели он купил гирю. Восемь килограммов, чёрная, с облупленной ручкой, с рынка. Поставил посреди комнаты.

— Приседания с ней. Мостик. Выпады. Живот — каждый день, без выходных.

— Зачем гиря?

— Затем, что мне нужно, за что взять. А мягкое мне не нужно.

Мне стало обидно за своё мягкое, с которым я пятнадцать лет воевала сама.

Мостик был хуже всего. Лечь на спину, пятки к ягодицам, гиря на бёдрах, прямо на тазовых косточках, — и поднимать таз. Вверх, задержать, вниз, не касаясь пола. Гиря давила так, что на коже потом оставались красные вмятины. К двадцатому разу зад горел изнутри, как после ремня, только глубже, в самой мышце. Он сидел рядом на стуле и считал. Иногда клал ладонь мне на ягодицу, когда я была наверху, и надавливал: проверял, держу ли, не расслабилась ли. Так же, как проверял бритьё.

— Сожми.

Я сжимала. Он чувствовал под рукой, насколько.

— Ещё.

Живот он проверял так же. Я держала планку, дрожа, а он подсовывал под меня ладонь и надавливал снизу. Если живот поддавался — ещё тридцать секунд.

Первые дни всё болело. По лестнице в университете я спускалась боком, держась за перила. Садиться на унитаз было отдельным подвигом. Смеяться — больно: пресс сводило. Однажды в автобусе я засмеялась над чьим-то сообщением и согнулась пополам.

Боль была странная. Не та, что от стыда или от маминых звонков. Её было видно, у неё было место, у неё был конец. Я знала, откуда она, и знала, что завтра её станет меньше. Такой боли у меня в жизни ещё не было — честной.

А к концу июля я застёгивала старые джинсы — те самые, натёршие, — и они вдруг сошлись в поясе с запасом, а в бёдрах и сзади сели так туго, что я долго стояла перед зеркалом и не понимала, что с ними. С ними ничего. Это зад поднялся и стал другим — круглым по-прежнему, но твёрдым, как туго накачанный мяч.

Сладкое оказалось труднее. Я и не подозревала, сколько его съедаю над конспектами в три часа ночи. На восьмой день донесла шоколадку до кассы и вернула на полку. Всю жизнь я не брала, потому что надо экономить, потому что брату нужнее. Теперь не брала, потому что запретили, — и было легко.

Я долго стояла у той полки и не могла понять, почему легко. Запрет тот же, шоколадка та же. Разница была одна: раньше «нельзя» говорила я себе сама, и каждое «нельзя» было маленькой войной с собой. А теперь «нельзя» сказал он, и воевать было не с кем. Я отдала ему не шоколадку. Я отдала ему войну.

На третьей неделе он велел мне раздеться у большого зеркала на дверце шкафа.

— Смотри.

Я смотрела на пальцы ног.

— Выше.

Колени, синяк от ковра.

— Выше.

Живот, уже не такой мягкий: под кожей, если напрячь, проступало что-то твёрдое, чего раньше не было. Голый лобок — непривычный, как лицо без бровей. Я закрыла глаза.

— Я не сказал закрыть. Что тебе не нравится?

— Всё.

— Конкретно.

Конкретно — это было ужасно. «Всё» можно было сказать и не думать. А конкретно надо было смотреть и называть, как на инвентаризации.

— Живот.

— Он уходит. Ещё.

— Бёдра. Попа. Слишком много.

— Это я оставляю. Но переделываю. Ещё.

— Лобок. Как будто не мой.

— Не твой.

Он положил ладонь мне на живот и не сжал. Мы стояли и смотрели в зеркало. Отвращение к себе, которое я носила с пятнадцати лет, отменили одной фразой: «Это я оставляю».

Годы уговоров и Маринино «да ты красотка, Лен» этого не сделали. Они уговаривали. Он не уговаривал — он решил. И выносить себе по утрам приговор у зеркала больше было не нужно.

Я не знала, хорошо это или страшно. Наверное, и то и другое.

В первый раз он брил меня сам — «чтобы ты увидела, как надо».

Холодный кафель под ягодицами, ноги разведены, пятки упираются в бортик ванны. Он сидел на краю ванны с бритвой. Пена прохладная. Лезвие шло медленно, он натягивал кожу двумя пальцами — внимательно и буднично, как подшивают брюки. Я была открыта так, как никогда ни перед кем, а он подшивал брюки.

Серёжа отводил глаза, когда я раздевалась при свете. Из деликатности. Я всегда была ему за это благодарна и всегда чувствовала себя от этого чем-то, на что лучше не смотреть.

А этот смотрел. Спокойно, всюду, как смотрят на вещь, которую чинят. И от этой будничности стыд становился таким огромным, что ему уже некуда было деваться, и он начинал превращаться во что-то другое.

— Не дёргайся. Порежу — сама виновата. Здесь ты пропускаешь. Видишь?

Он взял меня за подбородок и наклонил мне голову так, чтобы я увидела себя. Я зажмурилась. Он ждал, не отпуская подбородка.

— Ты должна знать, как выглядит то, за чем ухаживаешь.

Я открыла глаза. Я никогда туда не смотрела. Двадцать три года, а я не знала, как выгляжу. Я знала, как выглядит мамина печень на УЗИ, потому что сидела с ней у врача, и как выглядит Димин аттестат. Себя — нет.

Смыв пену, он провёл по коже ладонью, один раз, проверяя работу. Я всхлипнула. Тело откликнулось на этот хозяйский жест само, мокро и горячо, без разрешения.

— Тише. Тебе ещё рано.

Он мыл руки, а я сидела с разведёнными коленями, потому что команды свести их не было. Он вышел не оглянувшись. Из комнаты минуты через две донеслось:

— Можешь встать.

Две минуты я сидела и могла свести колени. Никто бы не увидел. Никто бы не наказал: он же не сказал «сиди». Но я сидела. Мне хотелось быть той, которая ждёт, пока ей скажут. Хотелось так сильно, что я сама себе была противна.

Ноги затекли. Я стояла посреди его ванной и плакала.

Не от унижения. Я ждала, что он вернётся и обнимет, — и знала, что не вернётся. Нарочно. Он оставил меня с этим одну, чтобы я разглядела, что это такое.

Глава 8

Стоп-слово

Она вернулась в конце августа, загорелая, с двумя сумками яблок, и остановилась в прихожей.

— Лен... ты похудела? Нет. Не то.

Живот, который стал почти плоским. Прямая спина — я перестала сутулиться, даже когда тащила её сумку с яблоками. Юбка, которая сзади сидела иначе. На запястьях узкие красные полосы — накануне он привязывал меня к батарее на три часа, пока смотрел сериал, и я считала серии по заставке. На шее бледный след ошейника, который я носила только у него.

— Лен, что с тобой?

Я хотела сказать «Марин, всё нормально» и не смогла выговорить первое слово. Она стояла в прихожей с яблоками и ждала, что я назову её по имени.

— Всё нормально. Новый образ жизни.

Она прожила со мной неделю. Я приходила поздно и садилась на кухонную табуретку очень прямо, чтобы не морщиться. Она спрашивала, где я пропадаю, я говорила «в зале», и она кивала так, как кивают врачу, которому не верят, но спорить неудобно.

Я могла ей рассказать. Я представляла это каждый вечер, моя посуду: вот я говорю «Марин, у меня есть мужчина, и у нас...» И дальше не шло. Не потому, что она бы осудила. Потому что, если сказать вслух, это станет правдой в её мире тоже. А у меня был один мир, где я всё решаю, и другой, где нет, и я не хотела, чтобы они соприкасались. Я боялась, что если они соприкоснутся, один сожжёт другой. И не знала какой.

Однажды ночью она вошла в ванную, когда я мылась, — запираться я перестала. Ничего не сказала. Аккуратно закрыла дверь.

Утром она пила кофе, смотрела в окно и спросила только:

— Он тебя не обижает?

— Нет.

Это была правда. И это была такая ложь, что у меня потом до обеда горели уши. Потому что правильный ответ был длиннее и в него не помещалось ни одно слово, которое Марина поняла бы так, как я.

Через неделю она нашла комнату ближе к университету. Я упаковала её посуду, вызвала грузовое такси и назвала водителю номер подъезда.

Машина уехала. Я стояла во дворе и ждала, что будет больно. Было пусто, а через минуту легко.

Эта лёгкость меня напугала. Я четыре года за неё отвечала. Покупала ей таблетки от горла, прятала её от бывшего, врала её маме. А теперь её увезли с моей же помощью, и мне легко. Я подумала: вот так, наверное, и мама. Сначала легко оттого, что никто не дёргает. А потом никто и не звонит.

Вечером он спросил:

— Слово не мешает?

— Нет, Господин.

Я соврала. Первый раз — ему. И так гладко, что сама удивилась. Как раньше, дома: сказать то, после чего всем удобнее.

В октябре, ночью, я сидела на кухне и пила чай без сахара. На подоконнике стояла Маринина кружка с отбитой ручкой — она её забыла или оставила. Мне не звонили одиннадцать дней. Брат в сентябре прислал «норм всё?», я ответила «норм».

Меня оставили в покое.

Всю жизнь я мечтала, чтобы меня оставили в покое. Вот оно. Тихо так, что слышно холодильник.

Я открыла Маринин номер и держала палец над экраном. Позвонить и сказать — что? Она спросит про запястья. Или не спросит, и это будет ещё хуже.

Не позвонила. Вымыла кружку, поставила обратно. Утром рассказала Кириллу всё, и про августовскую ложь тоже. Рассказала, стоя на коленях, в прихожей, в пальто, потому что не могла дождаться, пока он скажет раздеться. Мне нужно было отдать это тому, кто знает, что с этим делать.

Он дослушал, встал и ушёл на кухню. Я слышала, как льётся вода в чайник, как щёлкает кнопка. Чайник успел закипеть и выключиться, прежде чем он вернулся.

Я ждала на коленях в пальто и думала: вот теперь всё. Он поймёт, что я вру. Что я вообще умею врать, и хорошо. Зачем ему такая.

— За ложь — вечером. — Он сел. — И позвони ей.

— Зачем?

— Затем, что слово испортится, если от подруги останется только оно. Спроси, как она. Больше ничего.

Мне не приходило в голову, что ему есть дело до Марины. Я думала: чем меньше меня снаружи, тем больше я его.

Я позвонила в обед. Марина обрадовалась — осторожно, но обрадовалась. Двадцать минут про новую соседку и преподавателя, который завалил полгруппы. По имени я её ни разу не назвала. Я говорила «слушай», «ты что», «ну ты даёшь» и обходила имя, как яму на дороге.

Вечером я лежала у него на коленях и считала удары за ложь, и на каждом где-то далеко болтал про соседку её живой голос.

И было ещё кое-что, за что мне было стыдно больше, чем за ложь. Мне нравилось, что за ложь бьют. Всю жизнь я врала, и всю жизнь это оставалось на мне, копилось, и никто не приходил и не говорил: вот за это — десять, и всё, больше не носи. Ремень был как квитанция. Оплачено.

Глава 9

Матовое стекло

В сентябре я устроилась администратором в маленькую логистическую фирму: восемь человек, два склада, вечно пропадающие накладные. Диплом дописывала по вечерам. Кирилл разрешил работу с одним условием: «Там ты как всегда. Кроме одного».

«Кроме одного» — легко сказать. Я два дня не могла понять, как это — быть как всегда, если под юбкой ничего нет. Мне казалось, что это будет видно. По походке, по глазам, по тому, как я беру трубку. Что я войду в офис, и все сразу поймут: эта — совсем не та, за кого себя выдаёт в резюме.

В первое утро я двадцать минут стояла перед шкафом. На собеседование я ходила в брюках. Надела в итоге тёмно-серую юбку ниже колена, плотную, купленную накануне, чтобы ничего нельзя было заподозрить. Белая блузка, пиджак. В зеркале стояла очень приличная девушка с очень прямой спиной.

Я смотрела на неё и не понимала, кто из нас врёт. Та, в зеркале, — что она приличная. Или та, под юбкой, — что она шлюха из тетради. Обе были я, и ни одна не была полностью.

Стол на ресепшене оказался стеклянный.

Я остановилась так резко, что Люда из бухгалтерии чуть не врезалась мне в спину. Снаружи стойка была из ламината, а внутри рабочая поверхность — матовое стекло на хромированных ножках. Сквозь матовое ничего не видно. Головой я это понимала.

— Что-то не так?

— Светло у вас.

Кресло было из кожзама, сначала холодное, через минуту тёплое. Я свела колени, скрестила щиколотки и так просидела до обеда.

Андрей Петрович, директор, уронил у моей стойки ручку, и она закатилась под кресло. Нагнуться, как нагибаются нормальные люди, я не могла. Присела на корточки прямо, сомкнув колени.

— Вы как балерина, Елена.

— Спина, — сказала я.

В обед я написала Кириллу из туалета: «Здесь стеклянный стол». Я хотела, чтобы он разрешил. Чтобы сказал: ладно, раз стекло, надень. Тогда я была бы ни при чём.

Он ответил через час: «Матовый?» — «Да». — «Тогда дальше твой страх, не мой».

Я разозлилась и успокоилась одновременно. Разозлилась, потому что он опять отдал мне решение. Успокоилась, потому что он был прав, и этот страх в самом деле был только мой: никакое стекло ничего не показывало. Правило было его. Страх — мой.

Вечером он спросил, что было самым трудным. Я подумала.

— Весь день искать за восьмерых накладные и ни секунды не забывать про юбку.

— Что было легче?

Я не ожидала этого вопроса. Подумала ещё.

— Искать накладные. Раньше было трудно. Всё время казалось, что я что-то упускаю. А сегодня я знала, про что точно не забуду. И остальное как-то... встало.

Он кивнул и ничего не сказал.

Через месяц Люда называла меня «наш мозг». А однажды, глядя, как я иду от ксерокса, сказала: «Лена, ты на танцы ходишь? Спина у тебя — как у моей дочки, когда она в балетной школе была». Я сказала, что хожу в зал. Это была почти правда: зал был в соседнем подъезде, и в нём стояла чёрная гиря.

Через три месяца я поймала себя на том, что сижу за матовым стеклом, чуть раздвинув колени, и холодным голосом разговариваю с транспортной компанией. Я не заметила, когда раздвинула. Когда перестала бояться стекла. Страх кончился сам, как кончается зубная боль, — и я вспомнила о нём, только когда его уже не было.

Я свела колени обратно. Потом подумала и не стала.

Глава 10

Кирилл

На улице он был Кирилл.

В ноябре мы впервые пошли вместе в магазин — у него сломалась доставка, у меня кончилась гречка. Я шла рядом и не знала, что делать с руками. Взять его под руку? Нельзя, наверное. Идти на шаг сзади? Глупо, мы не в Японии. Так и шла рядом и чувствовала себя актрисой, забывшей текст.

— Лен, возьми молоко. Не это, жирнее.

Я взяла молоко. У меня чуть не вырвалось «да, Господин» — я поймала его на самых губах.

У кассы он расплатился, пошутил с кассиршей про пакеты, и она засмеялась. На выходе поздоровался с соседкой с третьего этажа. Спросил её про кота.

Я шла сзади с пакетом и смотрела ему в спину. Обычный парень в дешёвой куртке. Кот. Пакеты. Соседка сказала мне: «Какой у вас молодой человек вежливый».

Я кивнула и не знала, радоваться или обижаться.

Я была уверена, что он и снаружи такой же, как в квартире. Что он везде решает и везде говорит ровным голосом, от которого встают из-за парты. А он пошутил с кассиршей. Он был мягкий, обычный, немного неловкий, и его куртку давно пора было отдать в химчистку. Если бы я встретила его таким в июне, я бы на него не посмотрела.

И вдруг мне стало страшно: а вдруг квартира — это просто игра? Вдруг настоящий — вот этот, с котом, а тот, другой, которому я отдаю решения, — костюм, который он снимает на площадке?

А потом я подумала про себя. Я ведь тоже в магазине не стояла на коленях. Я тоже была снаружи Лена, староста, диспетчер, которая помнит, что гречки дома нет. Если он костюм, то и я костюм. А если я — нет, то, может, и он — нет.

Может, в каждом из нас жили двое, и в той квартире эти двое впервые могли не прятаться.

Дома у лифта он забрал у меня пакет.

— Что?

— Ничего.

В лифте я смотрела на кнопки. Он нажал свой этаж, двери закрылись, и он сказал уже другим голосом, негромко:

— На колени, когда войдёшь. Сразу.

И меня отпустило — впервые за весь час в магазине. Двери лифта открылись, и я опустилась на колени раньше, чем он достал ключ.

Глава 11

Ремень

Наказывал он раз в два-три дня — нарушала я часто. Не опустила глаза, когда входила. Села, не спросив. «Угу» вместо «да, Господин». В ноябре, при минус восьми, надела под юбку колготки и вечером сама в этом призналась.

Утром я долго стояла у батареи с этими колготками в руках. Было холодно, у меня уже болело горло, и я знала, что Кирилл, скорее всего, разрешил бы, если бы я спросила. Но спросить было унизительнее, чем нарушить. Спросить — значит признать, что я слабая и мёрзну. Нарушить — это хотя бы было моё.

— За честность половина. Раздевайся.

Ремень он клал на стол заранее, и пока я раздевалась, складывала вещи стопкой и ложилась животом ему на колени, ремень лежал на виду. Потом он брал его и складывал вдвое. Кожа скрипела.

Страшнее всего был не удар. Страшнее всего было видеть ремень на столе, пока расстёгиваешь блузку. Я расстёгивала медленно, пуговица за пуговицей, и каждая пуговица была маленьким «да». Никто меня не держал. Я сама раздевалась перед ремнём.

— Сколько за колготки?

— Двадцать. Половина — десять.

— Считай.

Первый удар всегда неожиданный. Сначала звук, потом жжение. Ремень теперь ложился иначе, чем летом: не на мягкое, а на тугое, накачанное за осень, и звук стал короче и суше. «Бить стало интереснее», — сказал он однажды, и я неделю носила эту фразу, как похвалу. На четвёртом у меня дрожал голос. На седьмом я плакала и считала сквозь слёзы, потому что сбившийся счёт начинается с нуля — это тоже было в тетради. Бил он не сильно, но в одно место, и к десятому казалось, что ладонь, которой нет, так и лежит на коже.

— Десять. Спасибо, Господин.

— За что?

Это «за что» было хуже ремня. Надо было ответить голой, у него на коленях, с мокрым лицом. Не «спасибо» по привычке, как говорят кассирше, а настоящее, придуманное сейчас.

Я лежала и искала ответ. За боль — нет, боль я не люблю, это выяснилось ещё в сентябре, когда уронила на ногу утюг и не почувствовала ничего, кроме злости. За то, что можно было не носить эти колготки в себе, как занозу? Близко. А потом нашла — и уткнулась лицом в его колено, так горели щёки.

— За то, что вам не всё равно, мёрзну я или вру.

Маме было всё равно, в чём я ухожу в школу в минус двадцать. И что я вру — тоже.

Он положил прохладную ладонь на горящую кожу, и я задохнулась.

— Завтра купим шерстяную юбку до пола. Правило остаётся.

Мы купили. В примерочной я задрала чужую шерстяную юбку сзади и повернулась к зеркалу. На полосы я смотрела дольше, чем на юбку.

Стоять на коленях было тяжелее.

По вечерам он работал — код, заказчики из других часовых поясов. Я стояла посреди комнаты на голом полу. Руки за головой, колени широко, глаза в пол.

Через двадцать минут немеют пальцы ног. Потом колени, будто под ними крупная соль. Потом плечи — локти хотят опуститься, и держать их отдельная работа. А к часу кончаются мысли. Остаются поза и клавиши. Я научилась слышать, где у него трудное место: клавиши замолкали. Когда он был доволен, он постукивал ногтем по краю стола.

Я и не подозревала, что мысли могут кончаться. У меня они не кончались никогда. Даже во сне я решала: что Диме сказать, куда положила квитанцию, не забыла ли выключить утюг. Всю жизнь в голове стоял гул, как в диспетчерской. А тут, на сороковой минуте, гул вдруг выключался. Оставались колени, плечи и стук клавиш. Как будто кто-то открыл окно в душной комнате.

Я долго не понимала, что это и есть то, за чем я пришла. Не ремень, не приказы. Вот это: пятнадцать минут, когда меня нет, а мир всё равно не рушится.

Иногда он не смотрел на меня по два часа.

Однажды у меня опустился локоть. Он не поднял головы от экрана.

— Локоть.

Я вернула локоть и расплакалась. Два часа — между кодом и заказчиками — он держал меня в голове и заметил локоть.

— Ещё полчаса.

Когда он закрыл ноутбук и сказал «встань», я не смогла. Он перенёс меня на диван, сел на пол у моих ног и растирал колени большими пальцами, пока в мышцах не забегали иголки.

— Больно?

— Да.

— Значит, стояла честно.

Я смотрела на его макушку, на то, как он сидит на полу у моих ног, и думала: кто сейчас кому служит? И не могла ответить.

Была и грязь.

Прищепки — на соски, потом ниже. Сначала кусают, потом боль тупеет, становится почти терпимой. А когда он их снимал, кровь возвращалась, и я выгибалась и кричала в резиновый шар, от которого ныли челюсти и текла по подбородку слюна. Он держал меня за волосы, пока я не переставала биться.

Миска на полу у двери ванной. Когда я поняла, зачем она, я замотала головой. Он сел на край кровати и ждал. Я сидела у миски полчаса. Он не торопил.

Эти полчаса я запомнила лучше всего, что было потом.

Сначала было просто «нет». Потом я стала искать, почему нет, и нашла: потому что это грязно, потому что по-звериному, потому что что обо мне... И тут я остановилась. Что обо мне — кто? Здесь никого нет. Он уже всё видел. Мама не узнает, Марина не узнает. «Что обо мне подумают» было не про людей. Это было про ту Лену, которая серьёзная, которая староста, которая «что бы мы без тебя делали». Это она не могла. А мне — той, что сидела на полу у миски, — было, оказывается, не так уж невозможно.

Если я это сделаю, мне больше нечего будет прятать за серьёзной Леной. Совсем нечего. Страшно — как прыгнуть в воду, не зная глубины. И хотелось этого так сильно, что у меня дрожали руки.

Слово я не сказала. Сделала, что он велел, и потом лежала лицом в пол, и стесняться было больше нечего.

Совсем нечего. Я лежала и ждала стыда, а пришла тишина. Та же, что на сороковой минуте на коленях, только глубже.

Он отвёл меня в душ, долго мыл голову, намыливал, смывал, намыливал снова. Завернул в полотенце.

— Грязная шлюха, — сказал он, растирая мне плечи. — Моя.

Первое слово я слышала уже столько раз, что оно почти ничего не значило. А второе меня сломало. Я плакала у него в руках, в полотенце, и не могла остановиться. Никто никогда не говорил мне «моя». Мамина — нет, мама была сама по себе, а я при ней. Серёжина — нет, Серёжа говорил «мы». Я была общая. Я была всехняя.

Глава 12

Тишина

В декабре он сказал, что хочет попробовать со мной тишину.

Повязка на глаза, плотная. Большие наушники с белым шумом. На руках кожаные мешки, застёгнутые на запястьях, чтобы я ничего не могла потрогать. Я на спине на полу, привязанная крестом. И воск — когда он захочет и куда захочет.

— Как я скажу слово? Я не услышу себя.

— Себя услышишь. Меня — нет. Или вот. — Он вложил мне в правую руку сквозь мешок резиновый мячик. — Уронишь — сниму всё. Проверь.

Я уронила. Мяч покатился по полу.

Он поднял его и вложил мне обратно. И я подумала, что это очень правильно, так и должно быть: есть мяч, есть договор, есть порядок. Я была почти горда, как бывает горд ученик, который сдал всё заранее.

Сначала было почти приятно. Темнота, шум, мягкая верёвка. Первой капли не было долго. Шум съел даже дыхание, я чувствовала его только грудью. Потом — горячая точка на животе, сразу застывающая. Я дёрнулась. Потом ничего. Потом внутренняя сторона бедра. Потом сосок, и я закричала — и не услышала крика, только почувствовала горло.

Где он? Сидит? Стоит? Капля могла упасть куда угодно, через секунду или через десять минут. Сжаться заранее было невозможно.

А потом я перестала понимать, сколько прошло.

Минута? Двадцать? Шум, темнота, верёвка, мяч. Кожа под воском стянута и чешется. И из позвоночника, раньше всякой мысли: его нет. Он ушёл. Я одна, привязанная, в пустой квартире.

Мне было двенадцать, и мама не пришла ночевать. Дима спал, а я сидела у двери в прихожей до утра и слушала лифт. Каждый раз, когда лифт останавливался на нашем этаже, я вставала, а он ехал дальше. Тот же лифт сейчас ехал у меня в голове, хотя за стеной не было никакого лифта, только белый шум.

Я знала, что это глупо. Пальцы сжимали мяч так, что сквозь мешок ныли суставы. Разжать. Одно движение.

Я представила его лицо, когда сниму повязку. Вежливое. «Ничего. В следующий раз».

И этого я не могла. Лучше лежать одной, привязанной, с лифтом в голове, чем увидеть это вежливое «ничего». Потому что вежливое «ничего» я знала. Так мама говорила учительнице, когда я заняла второе место на олимпиаде, а не первое: «Ничего, в следующий раз». Не мне — учительнице. Мне она вообще ничего не говорила.

Я держала мяч и считала вдохи, сбивалась и начинала заново. Лицо под повязкой было мокрым.

Капля упала на ключицу. Я заплакала всем телом: он здесь.

Потом он держал меня в одеяле и соскабливал ногтем воск. Долго, по одной застывшей капле. Я лежала и думала, что должна что-то сказать. И что если скажу, всё испорчу. И что если не скажу, это будет ложь, хуже той, августовской.

Через час я сказала:

— Я хотела уронить.

Ноготь остановился.

— Когда?

— Когда долго ничего не было.

— Почему не уронила?

Можно было соврать: решила потерпеть. Это было бы красиво. Похоже на то, что пишут на форуме: «я выдержала». Он, может быть, даже похвалил бы.

— Боялась, что вы разочаруетесь.

Он повернул моё лицо к себе. Такого лица я у него ещё не видела: серое.

Он не злился. Ему было плохо.

— Тетрадь. Первая страница. Последняя строчка.

Я прочитала вслух: «Не сказать слово, когда надо, — худшее нарушение».

— Если ты молчишь из-за этого, я ничего о тебе не знаю. — Он помолчал. — Мне так не надо.

До утра он ко мне не прикасался. Лежал рядом и не трогал.

А я лежала и смотрела в темноту. Под одеялом было жарко, и я не могла заставить себя пошевелиться. Хорошей я была для мамы, для деканата, для Марины. Теперь — для него. Я притащила в эту квартиру свою диспетчерскую и устроилась в ней на полу, в верёвках.

Под утро я повернулась к нему спиной и сказала в стену, тихо, так, чтобы можно было сделать вид, что не расслышал:

— Я не знаю, как это — по-другому.

Он не сделал вид. Положил руку мне на плечо, поверх одеяла.

— Я тоже не всегда знаю. Будем учиться.

Глава 13

Кольца

Про кольца я прочитала ещё в октябре, ночью, в темноте, прикрыв экран ладонью, пока он спал рядом.

Я не искала про кольца. Я вообще ничего не искала — просто не спалось, и я листала форум, куда заходила с июня, как в чужую квартиру. И наткнулась на ветку, где женщина писала, что носит их восьмой год и что «это единственное, что я сделала в жизни только для себя, хотя сделала для него». Я перечитала эту фразу четыре раза. Она была кривая, логически бессмысленная. И совершенно точная.

Бритую кожу можно отрастить, правило можно нарушить. Кольцо не забудешь в сумке.

Потом полночи лежала и прислушивалась к собственному ужасу. Иглой. Туда. Что скажет гинеколог. Что будет, если мы расстанемся. Вынуть — останутся дырки.

И под ужасом — что-то ещё. Любопытство, от которого было стыднее, чем от ужаса. Мне хотелось знать, какая я буду — с этим. Не какая буду для него. Какая буду для себя, когда встану утром, пойду в душ и почувствую металл. Мне хотелось увидеть себя такой — как хочется увидеть город, о котором только читала.

Утром ничего не сказала. Ни через неделю, ни через месяц. Я находила ту ветку снова, перечитывала, закрывала вкладку и ничего не говорила.

Я говорила себе, что это пройдёт. Что это как в детстве, когда хочешь собаку, а потом видишь, как соседская собака гадит в подъезде, и перестаёшь. Не проходило. Я сидела на работе над таблицей и ловила себя на том, что думаю, где у нас ближайший салон, который делает такое, и сразу, тут же — что мне туда нельзя, потому что это решает он. И облегчение, что это решает он. И обида, что это решает он.

Сказала я только через неделю после тишины. Встала на колени у кровати и заговорила, краснея на каждом слове.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы помнить. Когда вас нет рядом.

— Меня почти никогда нет рядом. Помнить — или чтобы не дали забыть?

Я не поняла разницы. Потом разглядела — и покраснела до шеи. Помнить — это я сама. А «чтобы не дали» — это чтобы железо помнило за меня. Чтобы и тут не надо было стараться.

— Чтобы не дали.

— Нет.

Я подняла глаза без разрешения. Он не одёрнул.

— Ты со мной полгода. Неделю назад ты держала мяч, чтобы я не разочаровался. Ты ещё не знаешь, хочешь или хочешь хотеть. Через две недели, если захочешь.

«Хочешь хотеть». Я носила эти два слова, как камушек в ботинке. Может, он прав, и мне просто нравится идея. Женщина с кольцами. Женщина, которая может сделать что-то такое. Может, мне нужно не железо, а другая я, и я готова ради неё проколоть себя насквозь, чтобы не проверять, есть ли она без железа.

Весь день на работе я носила этот отказ в себе, и он натирал сильнее, чем шов джинсов в первый день. Мне отказали, как ребёнку, который просит собаку.

И ещё было обидно, по-детски, что он не взял, когда я сама предложила. Я впервые что-то у него попросила. Не у мамы, не у деканата — у человека, которому я разрешила решать за меня. И он решил: нет, рано. Оказывается, так тоже бывает: можно отдать решение и получить в ответ отказ, который тебя бережёт.

На пятый день я проснулась и поняла, что не хочу. Совсем. Пронесло. Два дня я жила с облегчением, как после сданного экзамена. Ещё через три дня захотела снова, сильнее прежнего. Теперь — не женщину с кольцами. Именно металл. Именно его вес, которого я ещё не знала.

В последний из четырнадцати дней я пришла.

— Сколько раз передумала?

— Два.

— Если бы ни одного, я бы опять отказал.

Он сделал это за неделю до Нового года, когда в офисе уже развешивали мишуру. В назначенный вечер всё было готово: иглы в запечатанных пакетах, перчатки, спирт, кольца в металлической чашке. Я лежала на спине на столе, застеленном чистой простынёй. Запястья он привязал к ножкам мягкой верёвкой: «Так тебе будет легче не мешать мне».

Легче правда было. Если бы руки были свободны, мне бы пришлось каждую секунду решать не закрываться. А так решение было принято один раз, узлом, и больше его можно было не повторять.

— На выдохе.

Холод спирта. Пальцы в перчатках натягивают кожу. На кухне капал кран, и я подумала, что надо сказать ему про прокладку. Потом короткий яркий укол — и жар по бёдрам. Я закричала. Он не останавливался и не утешал. Провёл кольцо, закрыл замок.

— Второе.

— Подождите...

— Слово знаешь.

Слово было у меня на языке. Одна секунда — и всё остановится. Я держала его и не говорила.

Я держала его, как держат ключ в кармане. На месте. Могу. В декабре, с мячом, я держала страх. Теперь — слово.

— Второе, — сказала я.

После он долго держал ладонь у меня на животе, не отвязывая, пока дыхание не выровнялось. Потом отнёс в кровать и принёс сладкий чай — сахар впервые с июля. Я стучала зубами о чашку, и он придерживал её за донышко.

— Ты справилась.

Мне хотелось большего. Чтобы он сказал «хорошая девочка», чтобы гладил по голове, чтобы вообще как-то показал, что это было важно. А он сказал «справилась», как говорят человеку, который донёс тяжёлый шкаф. Я уснула обиженная на эту скупость.

Проснулась ночью, и он не спал. Лежал на спине, и его рука лежала на одеяле поверх моего живота — не касаясь, в сантиметре. Я притворилась, что сплю, и так до утра не узнала, зачем он её там держал.

Последнюю неделю года я ходила как по стеклу. Всё отекло, каждый шаг отзывался горячим пульсом. Промывать надо было три раза в день, и в обед я стояла в офисном туалете с задранной юбкой и пузырьком физраствора, а за стенкой Люда рассказывала кому-то про внуков.

Когда отёк сошёл — уже в январе, — остался металл. Сидишь — он холодный и прижимается. Встаёшь — сдвигается и чуть тянет. Идёшь быстро — качается. Раз пятьдесят за день.

Раз пятьдесят за день я вспоминала, что у меня есть тело.

В середине января я кончила от этого в маршрутке, на кочке. Вцепилась в поручень и смотрела на остановку в мокром снегу, пока не прошло. Женщина рядом отодвинулась.

Я вышла на следующей, хотя мне было ещё три остановки, и шла пешком по слякоти. Мне было стыдно так, как не было стыдно даже в его ванной. Там это было с ним, там было можно. А здесь моё тело сделало это само, без разрешения, при людях. Я его отдала — а оно, оказывается, живое и не спрашивает.

Вечером я рассказала.

— Разрешения спросила?

— Не успела.

— Небольшое наказание.

Он встал за ремнём. А лёжа у него на коленях, я догадалась, что рассказала не из честности. Я рассказала, чтобы он наказал.

Глава 14

Дима

На новогодние праздники ко мне приехал брат, первый раз с тех пор, как я уехала учиться. Диме было двадцать, он учился в колледже дома и жил с мамой. Вытянулся, отпустил бороду.

Я ждала его неделю и неделю боялась. Три дня не ходила к Кириллу: он сам сказал, что с братом надо быть с братом. Снять ошейник было легко. Кольца снять было нельзя. Им было шесть дней, они ещё горели, и на вокзале, когда Дима меня обнял, я охнула. Он решил, что от радости.

Он поставил сумку в прихожей и уставился на меня.

— Ты качаешься, что ли? Стоишь как училка физры.

— Хожу в зал.

— Нифига себе. — Он уже шёл на кухню. — Ленка, пожрать есть что-нибудь? Я с поезда.

Я накормила. Он ел и рассказывал: мама опять, за свет не плачено три месяца, из ларька её уволили, ему не хватает на учебники, а ещё он хочет права.

Я слушала и ждала, что сейчас привычно подкатит: перевести, позвонить в энергосбыт, найти маме работу. Это всегда подкатывало, как тошнота в автобусе, когда укачивает, — сначала к горлу, потом к рукам.

Не подкатывало. Я слушала его, как радио в маршрутке. Мне даже стало страшно: может, я его разлюбила? Может, Кирилл что-то во мне выключил, и теперь мне всё равно?

Подкатило, когда он потянулся за хлебом, и я увидела его ногти. Обгрызенные до мяса, как в восемь лет, когда мама не пришла ночевать и он до утра сидел на подоконнике, а я врала, что она у тёти Гали, и держала его за рукав пижамы, чтобы он не открыл окно.

Рука сама легла на телефон.

Под юбкой, когда я потянулась через стол, качнулся металл, и отёк отозвался горячим толчком.

Не знаю, что было бы без этого металла. Наверное, я бы уже звонила в энергосбыт. А так я на полсекунды вернулась в своё тело. В тетради не было ни строчки про брата.

Я убрала руку и положила ладони на колени.

— Дим, — начала я, и голос сел, как у мамы, когда она собиралась врать. Я откашлялась. — Счета я оплачу. Один раз. На учебники дам. Права — нет. Маме работу искать не буду.

Он смотрел так, будто я его ударила.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты какая-то... ты же всегда...

— Всегда.

Я чуть не сказала «извини». Слово уже было во рту, привычное, как «да, Господин» в магазине. Я его проглотила.

Уехал он обиженный. Я провожала его на вокзал, и он всю дорогу молча сидел в телефоне. У вагона буркнул «ну, пока» и не обнял. Я стояла на перроне и смотрела, как поезд трогается, и ждала, что сейчас побегу следом, как в кино, крикну «Дим, я всё оплачу». Не побежала.

Через два дня позвонила мама и кричала, что я зазналась, что у меня завёлся какой-то хахаль, который вытянул из меня душу.

«Вытянул душу». Мама всегда умела попасть в самое больное, даже пьяная. Может, и правда вытянул? Может, та Лена, которая бежала за всеми с номером подъезда, и была душа, а осталась оболочка с прямой спиной?

А может, наоборот. Может, душу из меня тянули всю жизнь, по капле, а сейчас просто перестали.

Я не знала. Я стояла у окна с трубкой, из которой кричала мама, и не знала.

— Мама, я оплатила. До свидания.

Я положила трубку, села на пол в кухне и долго сидела. Вины не было. Страха не было. Мне было её жалко, как чужую женщину в очереди.

Двадцать лет она была главным делом моей жизни. На том месте ещё не болело. Но уже было пусто.

Кириллу я сказала:

— Он ногти грызёт до сих пор.

Кирилл ничего не ответил.

Я ждала, что он скажет: «Ты правильно сделала». Или: «Ты могла помочь». Хоть что-нибудь, чтобы я знала, как к этому относиться. Он молчал, а я так и осталась на полу с этими ногтями, и никто не забирал их у меня.

Уже ночью я подумала, что он и не должен был. Я злилась на него за это молчание неделю. Потом перестала.

Глава 15

Ошейник

В январе, сразу после праздников, он заболел.

Я пришла в пятницу в семь. Открыл он не сразу. Стоял в дверях в кофте, застёгнутой до горла, лицо жёлто-серое, губы потрескались.

— Сегодня ничего. Иди домой.

В тетради не было ни строчки о том, что делать, если у Господина тридцать девять и пять и он держится за косяк.

Я стояла на площадке и понимала, что правильный ответ — уйти. Он сказал. Он Господин. Всё, чему я полгода училась, говорило: сказали уйти — уходи.

И всё, что я делала двадцать три года до этого, говорило: человек держится за косяк, у него губы в трещинах, и он один в пустой квартире, где нет даже градусника. Уж это-то я знала лучше любой тетради.

— Можно войти?

— Иди домой, Лена.

По имени в этой квартире он меня не называл. И от этого имени у меня всё перевернулось. «Лена» было слово оттуда, снаружи, где я всё решаю. Не заметив, он сам выпустил меня из той квартиры, где я — его.

Я вошла без разрешения, разулась, сняла пальто. Остановить меня у него не было сил, и я видела, что от этого ему хуже, чем от температуры.

Я видела его лицо. Войти без разрешения — всё равно что ударить без договора. Я знала это и всё равно вошла.

— На колени, — сказал он хрипло.

Я встала на коврик у двери. Так было честно: он приказал — я подчинилась. Хоть что-то я могла ему вернуть.

— Можно я буду решать? Только это. Лекарства, врач.

Он долго смотрел сверху, покачиваясь. Потом сполз по стене на пол, и глаза у нас оказались на одном уровне.

Я видела, как ему трудно, и не от температуры.

— Можно. Это приказ.

Я чуть не засмеялась, а потом чуть не заплакала. Он приказал мне командовать.

Три дня я решала. Вызвала врача, и она спросила «вы жена?», и я сказала «да». Обтирала его уксусом, как когда-то брата. Варила бульон. Меняла мокрые простыни, пока он лежал на полу на одеяле. Бегала в аптеку в ошейнике под шарфом. Снимал его всегда он, у двери, а он лежал на полу и не мог. Сама я не решилась. Или не захотела, не знаю. Шлагбаум, который полгода стоял у двери, я пронесла через весь двор, и никто этого не заметил, кроме меня.

Странно было делать то, что я делала всю жизнь, и чувствовать, что делаю это иначе. Раньше, с мамой, с Димой, я решала, потому что больше некому, и каждое решение ложилось камнем в рюкзак. А эти три дня я решала, как будто одолжила инструмент у мастера. Знала, что верну. И поэтому работала им спокойно, без злости.

На вторую ночь его трясло, и он бормотал, не просыпаясь. Разобрала я немного: «не надо», «мам, закрой», и один раз отчётливо, низким, чужим голосом: «Я сказал — сядь». Потом он затих.

Я сидела рядом на полу и слушала его дыхание. «Мам, закрой». Кого закрыть? Что закрыть? Дверь, окно? А «я сказал — сядь» — это был не его голос. Взрослый, мужской, тяжёлый. Кто-то когда-то говорил ему это. Или при нём.

Я впервые подумала, что у него тоже было детство. Что он не появился в соседнем подъезде готовым, с этим ровным голосом. Что его голос откуда-то взялся.

Стало страшно, как бывает, когда заглядываешь в чужой ящик стола. Я не хотела знать. И хотела.

Утром он ничего не помнил. Я не рассказала.

Первая тайна от него. Я держала её, как держат чужую вещь, которую человек обронил и не заметил: отдашь — ему будет стыдно.

Так я впервые его берегла. Он не знал.

На четвёртый день он встал, побрился, сел за ноутбук и, не глядя на меня, сказал:

— На колени.

Я встала посреди комнаты, руки за голову, и заплакала от облегчения, как не плакала ни после одной порки.

Он печатал, не глядя на меня. Кашель у него был уже не такой глухой.

Глава 16

Три замка

В феврале я сказала слово.

Он связал меня на полу — руки к щиколоткам за спиной, лицом вниз — и надел повязку. Так мы делали не впервые, и договорено было, что он остаётся в комнате. А в тот раз я услышала, как он встаёт, идёт в прихожую, хлопает входной дверью и поворачивает три замка.

Холодильник. Лифт за стеной.

Я считала и сбивалась. Верёвка резала запястья. Пять минут или сорок. И поднялось всё сразу: мама, которая не пришла ночевать, когда мне было двенадцать, брат, которого надо кормить, пустая квартира, и никто не знает, где я, и замков три.

Первая мысль была: он проверяет. Хочет посмотреть, выдержу ли я. Значит, надо выдержать, как тогда, с мячом. Хорошая девочка выдерживает.

И тут я вспомнила серое лицо.

Страшно было не остаться одной — с этим я жила с двенадцати лет. Страшно было сказать. Испортить. Оказаться не той.

А не сказать — опять стать хорошей. И он опять будет решать вслепую.

Я не решала. Я просто открыла рот, и оно вышло раньше, чем я успела передумать.

— Марина!

И ещё. И ещё.

Через две секунды повязка была сорвана, верёвка разрезана — ножницы, оказывается, лежали у него в кармане. Он был в прихожей. Хлопнул дверью и остался.

Он сел на пол, затащил меня на колени и держал, пока меня трясло так, что стучали зубы.

— Всё. Я здесь.

Я плакала и извинялась. Сломала сцену. Я повторяла «простите, простите», как будто уронила его чашку.

Он взял моё лицо в ладони, жёстко.

— Нет. Это я. Это было плохое решение.

Я не сразу поняла, что он сказал. Я никогда не слышала, чтобы мужчина говорил «это я». Мама говорила «сама виновата» или «не начинай». Серёжа говорил «ну, так получилось». А он сидел на полу, держал моё лицо и говорил: это я, это моё плохое решение.

Под утро он сказал:

— Запиши. Моей рукой нельзя.

Я записала: «Господин не выходит из комнаты, если я связана и не вижу». Он подписался.

Первое правило в тетради, которое было не про меня. Его подпись под моими буквами.

Той же ночью я спросила:

— Почему я?

Он смотрел в потолок, и я решила, что не ответит.

— Я видел тебя в мае. Ты грузила вещи Марины в «газель». Водитель ругался, что холодильник не влезает, а ты ему показывала, как ставить. — Он помолчал. — У тебя было лицо, как у моей матери.

— Какое?

Он не ответил. Повернулся на бок, спиной ко мне, и через минуту его дыхание стало ровным, хотя я знала, что он не спит.

Я лежала и думала про это до рассвета. «Мам, закрой». «Я сказал — сядь». Лицо, как у матери.

Я придумала десять историй. Что его мать тоже всех тащила, и он хотел кого-то такого освободить. Что его мать была как моя, и он хотел наказать. Что он хочет, чтобы я была ей, а он — тем, кто говорит «сядь». Каждая история объясняла всё и ни одна не подходила целиком.

У меня похолодели руки: я отдаю себя человеку, которого не знаю. А потом я подумала: но ведь и он меня не знает. Он видел лицо у «газели». И всё равно открыл мне три замка.

Через день, в прихожей, я встала на колени и ждала, когда за спиной выдвинется ящик. Ящик выдвинулся. Кирилл достал ошейник и вложил его мне в ладони.

— Теперь ты.

Я не поняла.

— Будешь давать мне сама. Каждый раз. Не дашь — вечер будет без него, и я не спрошу почему.

Я держала ошейник на ладонях. Полгода его надевали на меня. Это было удобно: я просто стояла, а решение приходило сзади, щелчком пряжки. Теперь пряжка лежала у меня в руках, и каждый вечер мне предстояло поднять их и протянуть.

Я подняла руки и протянула. Он застегнул.

С тех пор так и было. Я доставала ошейник из ящика сама, вставала на колени и протягивала. Это занимало три секунды. Иногда эти три секунды были самыми тяжёлыми за вечер.

Глава 17

Игла

В марте он заговорил про татуировку.

— Маленькая. Где не видно. Иглой, руками, без машинки и без обезболивания. Дата. День, когда ты сказала «да».

— Вы умеете?

— Меня научили.

— Кто?

— Один немец. Давно. — И он заговорил о другом.

Опять что-то, чего я про него не знала. Немец, давно. Я перебирала это, как перебирают в кармане незнакомую монету.

Боль меня не пугала. Пугало, что когда-нибудь это увидят: на пляже, у врача, у мужчины, который будет после, если будет. Шесть цифр. Я представила их на своей старой, обвисшей коже и чуть не написала ему «нет» из автобуса.

«Если будет». Я впервые подумала об этом всерьёз: что будет «после». Что Кирилл не навсегда. Он ни разу не говорил «навсегда», и я ни разу не спрашивала. А теперь он хотел поставить на меня дату, которая останется навсегда, даже если он — нет.

Неделю я засыпала с ладонью на затылке, у линии волос. Трогала кожу, как трогают место будущего шва. На шестую ночь поймала себя на том, что отстукиваю пальцем по позвонкам шесть цифр той даты — и не могу остановиться. День, когда я перестала вычёркивать себя из списка.

Место я выбрала сама: затылок, у самой линии волос. Туда, где он брал меня за волосы. Подниму хвост — видно. Распущу — нет. Каждое утро у зеркала придётся решать заново.

Мне нравилось именно это. Что каждое утро — решение. Маленькое, но моё. Не спрятано навсегда, не выставлено навсегда. Я буду каждое утро решать, кто сегодня пойдёт на работу: та, что с цифрами, или та, что без.

Он делал это три вечера по часу. Я сидела на полу, уткнувшись лицом в его колени, волосы заколоты, шея наклонена. Игла с намотанной у острия ниткой, стакан туши, антисептик. Только его дыхание над затылком и сухой щелчок, с которым игла входит в кожу.

Ремень накатывает и отпускает. Игла не отпускала. Тысяча уколов в одно место, ровно, как метроном. Через пятнадцать минут каждый новый падал уже в горящее. Через сорок отдельных уколов не осталось — гудело всё, от ушей до плеч.

Кричать было не от чего: никакого пика. Я дышала ему в колени и слушала, как он макает иглу.

На второй цифре подумала: а если он криво? Если устал, если сингапурский заказчик опять не заплатил — это останется на мне.

Раньше я бы промолчала. Раньше — в декабре, с мячом — я бы терпела и надеялась, что не криво, потому что спросить значило бы усомниться в нём. А усомниться — значит обидеть. Хорошие девочки не обижают.

Я подумала про серое лицо и про «это я, это плохое решение». И спросила.

— Вы не устали?

Игла остановилась.

— Боишься, что криво?

— Да.

— Правильно боишься. Устану — скажу.

Щелчок. Щелчок. Больше я про его руку не думала.

Всё оказалось так просто, что я потом смеялась над собой. Надо было всего лишь спросить.

После третьего вечера он сфотографировал затылок и показал на экране: шесть тёмных цифр в красном ободке. Ровные.

На работе я неделю ходила с распущенными волосами. В пятницу собрала хвост. Никто ничего не сказал.

Я сидела весь день за стеклом с открытым затылком и ждала, что кто-то спросит. Никто не спросил.

Глава 18

Груз

В марте, когда проколы окончательно зажили, он заменил серебряные кольца на тёмные, толстые, тяжёлые, и сам запаял замки. Без инструмента не снять.

Серебро напоминало. Эти тянули. Я вставала из-за стойки, и они качались, и на полсекунды у меня пропадала мысль, а потом я говорила «Да, Андрей Петрович, сейчас найду» и находила.

Эти полсекунды были как вдох. Весь день я держала офис, телефоны, накладные, и раз в полчаса металл дёргал меня вниз, в тело, и в это тело на полсекунды не мог дозвониться никто.

Ещё через две недели между кольцами появилась цепочка. Дома он иногда пристёгивал к ней груз — гладкий свинцовый цилиндр граммов на двести. Тогда садиться было нельзя.

Я готовила стоя, мыла посуду стоя, стояла у окна, пока он читал. Стоять часами было уже нетрудно: ноги за зиму стали крепкими, спина держала себя сама. Груз тянул при каждом движении, и я ходила по квартире медленно, как с полным подносом. Когда наклонялась за упавшей ложкой, он отрывался от бедра и повисал.

Мне нравилась эта медленность. Я всю жизнь бегала. Из школы — в магазин, из магазина — забрать Диму, с пары — на подработку. А тут я не могла бежать, даже если бы захотела. Двести граммов свинца заставляли меня жить в том темпе, в каком живут люди, которым некуда спешить.

Однажды, ставя перед ним тарелку, я шагнула слишком резко. Груз качнулся. Я всхлипнула и замерла с тарелкой на весу.

— Больно? — спросил он, не поднимая глаз от книги.

— Нет, Господин. Хорошо.

Тогда он поднял глаза.

— Врёшь. Больно. И хорошо. Скажи оба.

Я стояла с тарелкой. Оба. Мне никогда не разрешали оба. Дома надо было выбрать: или ты справляешься, или ты ноешь. Или хорошо, или плохо. Ноющих не любили, и я научилась всегда быть «хорошо».

— Больно. И хорошо.

— Всегда говори оба.

Я поставила тарелку. У меня горели щёки, как от пощёчины, хотя он ко мне не прикоснулся. Меня поймали не на лжи, а на половине правды. И велели говорить её целиком.

С тех пор это стало нашим. «Оба». Иногда я говорила его просто так, на кухне, моя посуду, когда ничего не болело. Он понимал.

Глава 19

Работа

К весне фирма выросла до двадцати человек, и в марте я стала офис-менеджером. На деле это значило: всё, что никто не хотел решать, решала я.

В конце марта взорвался Стас, начальник транспортного отдела: большой, громкий, с манерой говорить с женщинами так, будто они плохо слышат. За месяц он сорвал три поставки и валил всё на склад. Сеть магазинов прислала письмо с угрозой расторгнуть договор. Андрей Петрович уехал в командировку и оставил мне записку: «Лена, разберись до моего возвращения».

Ночью перед совещанием я не спала. Я боялась Стаса так, как в детстве боялась маминых ухажёров: громкие большие мужчины, которые не слушают, всегда побеждали. Я могла их обхитрить, могла обойти, могла сделать так, чтобы они не заметили. Спорить с ними в лоб я не умела никогда.

Совещание я назначила на девять. Стас пришёл в девять двадцать, с кофе, развалился на стуле.

— Так, девочки, давайте быстро, у меня машины стоят.

Осенью я бы предложила ему кофе.

Я молчала. Сидела прямо, руки на столе, и смотрела ему чуть выше переносицы. Секунду, пять, десять. Он ещё говорил про машины и про детский сад, потом медленнее, потом замолчал.

Эту паузу я выучила коленями.

Он заёрзал, как я ёрзала на ковре в первый день.

Стыдно и сладко сразу.

— Совещание было в девять, — сказала я негромко, так, что ему пришлось наклониться. — Вот три поставки. Накладные. Письмо клиента. Объясните, где в каждом случае потерялся груз.

— Ты мне тут не...

— Вы.

— Вы мне тут не устраивайте. Склад...

Я положила на стол распечатку путевых листов: его водители по четыре часа стояли у адреса, которого не было ни в одном маршруте.

Он побагровел и перешёл на крик. Кричал минуты три — про то, что я никто, секретарша, что он в этой фирме девять лет. Бухгалтер Люда за стеклянной дверью перестала делать вид, что не слушает. Я сидела и ждала, когда он выдохнется. Руки держала на столе, потому что под столом они бы тряслись.

Крик я тоже умела выдерживать. Ремень научил: сначала звук, потом жжение, и если не дёргаться, оно проходит. Я сидела под этим криком, как лежала под ремнём, и считала про себя. На сорок шестой секунде он начал повторяться.

— Это адрес вашего свояка, — сказала я, когда он замолчал. — Я отправлю это Андрею Петровичу сегодня. Если хотите, чтобы вместе с объяснением, — у вас час.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло.

Объяснение он не прислал. Андрей Петрович вернулся, выслушал и Стаса не уволил, а перевёл на склад. Девять лет стажа. Со мной Стас больше не здоровался. Через месяц кто-то сломал мой степлер и аккуратно положил половинки мне на стол.

В тот вечер после совещания я закрылась в туалете и минут пять сидела на крышке унитаза, пока не перестали трястись руки.

Руки тряслись, а внутри было что-то, чего я боялась назвать. Мне понравилось. Мне понравилось, как он замолчал. Как он наклонился, чтобы услышать. Как у него побагровела шея.

И я сидела на крышке унитаза и не понимала, кто я. Вечером я встану на колени и буду просить разрешения сесть. А утром заставила замолчать мужика, который старше меня на двадцать лет. Одно из этого должно было быть неправдой. Или я вру ему, или вру себе на работе.

Я боялась, что Кирилл узнает — и перестанет в меня верить. Что нижняя, которой понравилось давить, — это не нижняя, а подделка.

Дома рассказала Кириллу.

— Понравилось?

Врать ему я уже не умела.

— Да.

Я ждала, что сейчас что-то кончится.

Он смотрел на меня так, будто что-то узнал.

— Это держат, — сказал он. — Держи.

Он не отнял. Он не сказал «на колени, забудь». Он сказал: держи.

Я всю ночь думала, что это значит. Под утро осталась одна мысль, короткая, как квитанция: отдать можно только то, что у тебя есть.

Глава 20

Двенадцать

В начале апреля он наказывал меня за опоздание. Двадцать минут, пробки. Мы оба знали, что пробки не нарушение, но я не написала, что опаздываю, а это было нарушение.

Я не написала, потому что в маршрутке думала про Стаса. Про половинки степлера. Про то, что Андрей Петрович при всех назвал меня «незаменимой». Я думала о своём, а не о нём, и забыла. И когда вспомнила у подъезда, мне было не стыдно, а почти приятно. Я забыла про него — значит, у меня появилось своё.

— Десять.

Я легла ему на колени и считала.

Он бил сильнее, чем обычно. Я заметила это на третьем. На шестом у меня потемнело в глазах. На восьмом я сбилась, и он не стал начинать сначала. На десятом я сказала «десять, спасибо, Господин», и тут пришёл одиннадцатый. И двенадцатый.

— Двенадцать, — сказала я. Не спросила. Просто сказала.

Его рука лежала у меня на спине. Тяжёлая, неподвижная.

— Десять, — сказал он.

Я лежала и слушала, как он дышит. Слово было на языке. Не для того, чтобы остановить: всё уже кончилось. А просто чтобы он услышал, что было двенадцать.

Я промолчала.

Я до сих пор не знаю почему. В ту минуту я перебрала всё. Что он устал. Что он злится на что-то своё — на заказчика, на немца, на мать, которую я не знаю. Что он злится на меня за Стаса, за «незаменимую», за то, что я забыла ему написать, потому что думала о своём. Что он хотел проверить, скажу ли я. Что он сам не заметил, что считает.

Если он проверял — я провалила. Если не заметил — сказать значило бы ткнуть его носом. Если злился на Стаса — я не хотела этого знать.

Слово было для того, чтобы остановить. А остановить было уже нечего. Для того, что было, у меня не было слова. В тетради не было строчки на такой случай.

— Встань.

Я встала. Он пошёл в ванную, долго мыл руки. Потом лёг и отвернулся к стене.

Ни крема. Ни ладони. Ни «за что». Я постояла посреди комнаты голая, потом легла на краю кровати и до утра смотрела на его спину. Спина не двигалась. Он не спал — спящий дышит иначе.

Мне хотелось прикоснуться к этой спине. Сказать «двенадцать» ещё раз, тихо, в лопатку. И я боялась, что если скажу, он повернётся, и я увижу его лицо, и лицо будет не серое, а какое-то другое. Которого я не хочу знать. Я лежала и выбирала не знать.

Утром он сварил кофе, спросил, во сколько я сегодня заканчиваю, и ушёл работать.

Мы никогда об этом не говорили. В тетради этого вечера нет. Синяки сошли через две недели, и два лишних сошли вместе с остальными.

С того вечера я знала, что он может ошибиться и промолчать. И что я осталась.

Это было моё решение. Я потом часто себе это повторяла. Иногда веря.

Глава 21

Собственность

О клейме он заговорил ещё в январе, за ужином, и сразу добавил: не отвечай до апреля.

Не буква. Слово. «Собственность». На животе, ниже пупка, во всю ширину.

Кольца можно вынуть. Цифры прячутся под волосами. Рубцы от ремня бледнеют. Это увидит любой врач и любой, кто меня разденет. Это я увижу в семьдесят лет, в бане.

Я не думала о нём неделями, а потом оно возвращалось само, в самые неподходящие минуты. Над накладными. В очереди в банке. Один раз — когда Дима прислал голосовое, что сдал сессию, и я слушала его голос и почему-то думала: а что скажет Дима, если увидит. Это слово было как камень на дне колодца: не видно, но знаешь, что оно там, и всё, что кидаешь в колодец, падает на него.

В январе, пока он болел, я была уверена, что скажу «да». Тогда мне казалось, что я знаю его, что между нами всё можно. В феврале, после трёх замков, — что «нет». Он ошибся; значит, может ошибаться и дальше. В марте, после иглы, стало ясно, что клеймо не игла: игла — это три вечера, а огонь — одна секунда, после которой поздно.

После двенадцати ударов я написала в тетради: «Я отказываюсь». И два дня не могла её отдать.

Я носила её в сумке и не понимала, почему не отдаю. Решение было принято. Правильное. Разумное. Любой бы понял. Марина бы поняла, мама бы поняла, врач бы понял. А я держала тетрадь в сумке, как держат письмо, которое боишься отправить не потому, что там неправда, а потому, что там всё окончательно.

На третий вечер я сидела в парке у реки до темноты. Мимо шли женщины с колясками, парочки, старик с собакой. У каждой под одеждой живот — гладкий, в растяжках, со шрамом от кесарева. Никто не знает, что там.

У мамы на животе тоже был шрам. После Димы. Я видела его, когда она спала в ванной, пьяная, а я вытаскивала её, чтобы не захлебнулась. Длинный, неровный, поперёк. Она его ненавидела. Говорила, что Дима её «располосовал». Этот шрам ей оставили, не спросив, — так вышло, так надо было, и она всю жизнь носила его, как обиду.

Я боялась не боли. Я представляла, как стою под душем одна и читаю на себе «собственность», а собственника нет. Как мама с её шрамом: несу на себе чужое решение, а того, кто решил, давно рядом нет.

Тетрадь я отдала. Он прочитал.

— Хорошо.

Он сказал это так спокойно, что я чуть не обиделась. Как будто ему всё равно. Как будто он три месяца ждал ответа и готов был получить любой.

— Вы не спросите почему?

— Если хочешь сказать.

Я сказала про душ. И про маму — впервые не как про работу. Про шрам, про ванну, про «располосовал». Он сидел на полу, спиной к дивану, — так он садился, когда разговор был не про приказы.

— Мы можем не остаться навсегда. Я этого не обещаю.

Он сказал это не жестоко. Скорее так, как говорят про погоду на завтра, в которой никто не уверен.

— Тогда зачем?

Он поднял с пола тетрадь, раскрыл на первой странице, где стояла моя подпись под «шлюхой», и долго смотрел на неё. Потом закрыл.

— Слово будет значить «была чьей-то». По своей воле. Если этого мало — не надо.

«Была чьей-то по своей воле».

Я не спала всю ночь. Я прокручивала это, как прокручивают незнакомое слово на чужом языке, пока оно вдруг не откроет смысл.

Я всю жизнь была чьей-то. Маминой — её руками, её кошельком, её враньём соседке. Диминой — его завтраками и его ногтями. Марининой — её номером подъезда. Никто меня не спрашивал. Я была собственностью всех, кто был рядом, и никто этого на мне не писал, и поэтому я сама не знала, что это так.

А он предлагал написать. Одно слово. Одного человека. Которого я выбрала.

Это будет не про него, дошло до меня под утро. Это будет про меня. Шрам у мамы — след того, что с ней случилось. А это будет след того, что я сделала. Разница — как между «располосовал» и «я сама».

И если он уйдёт — слово останется правдой. Я была чьей-то, потому что так решила. Одна фраза про меня, в которой нет ни капли вранья.

Неделю я не отвечала, и он не спрашивал.

Я прислушивалась к себе всю эту неделю, как врач прислушивается к сердцу. Искала там, под рёбрами, страх разочаровать его. Хорошую девочку, которая говорит «да», чтобы не видеть вежливого «ничего». Теперь я знала её в лицо и умела поймать.

Её там не было. Был страх — огромный, животный, до тошноты. Была гордость, что он спросил меня, а не взял. И было что-то ещё, чему я не знала имени: тихое, упрямое, как та строчка в правом столбике. «Сорок минут в травмпункте».

В конце апреля я пришла, села на пол напротив — не на колени — и сказала:

— Да. Я знаю, что это навсегда. И что вы — может быть, нет.

— Знаю.

Только после этого я встала на колени.

Глава 22

Неделя

После моего «да» он перестал ко мне прикасаться.

В первый вечер не взял за волосы, когда я встала у двери. Во второй я протянула ему ошейник, как всегда, и он посмотрел на него и сказал: «Положи на стол». И не надел.

Я положила. Без ошейника у меня мёрзла шея. Мёрзла по-настоящему: мне всё время хотелось поднять воротник.

Ни ремня. Ни ладони на затылке. Побриться он велел самой и проверил только взглядом, стоя в дверях ванной.

Первые два дня я думала, что он передумал. Что моё «да» его испугало. Что я что-то сделала не так: слишком быстро согласилась, слишком спокойно, села на пол вместо колен. Я перебирала весь тот вечер, как перебирают сумку в поисках ключей, и находила десять ошибок.

Но он смотрел.

Когда я раздевалась в прихожей, его взгляд опускался и оставался чуть ниже пупка. Когда я мыла посуду голой, спиной к нему, я знала, куда он смотрит, хотя со спины туда не посмотришь. Когда я стояла на коленях, руки за головой, он отрывался от ноутбука и минуту, две, пять смотрел на эту полосу кожи и ничего не говорил.

На третий день я начала чувствовать свой живот всё время. За матовым стеклом держала на нём ладонь поверх блузки. В автобусе втягивала. В душе намыливала медленнее всего остального: гладкая кожа, светлый пушок, родинка слева, а под кожей — то, что я качала с июля: две продольные ложбинки по бокам, твёрдые квадраты, которые проступали, стоило чуть напрячься. Я их сделала. Каждый вечер, под его счёт, с его ладонью снизу. Теперь на них будет слово.

Я прощалась с ним, с этим животом. Пятнадцать лет я его ненавидела. Прятала под рубашками. Втягивала на фотографиях. А теперь стояла в душе и гладила его, как гладят вещь, которую завтра отдашь навсегда, и вдруг понимаешь, что она была хорошая.

На четвёртый попросила ремень. Что угодно.

— Нет.

— Я что-то нарушила?

— Нет.

— Тогда почему?

— С этой кожей я один раз прощаюсь.

Он отвернулся к ноутбуку.

Я стояла и не могла вдохнуть. Он тоже прощался. Не только я. Он смотрел на этот живот и прощался с ним, и не трогал, потому что — что? Потому что жалко? Потому что свято? Потому что если тронет, не сможет потом?

Я не знала, что он чувствует. Я знала только, что он чувствует что-то. И этого было почти достаточно.

Ночью у себя я не могла уснуть. Хотелось, чтобы тронули, — всё равно как. Мокро, стыдно, от одного воспоминания о его взгляде. Меня десять месяцев учили жить у него в руках, а теперь положили на стол рядом с ошейником и смотрят.

Я думала: вот так, наверное, будет, если он уйдёт. Всё на месте — тело, правила, привычки, — и никто не трогает. Я лежала и пробовала это на вкус. На вкус было как пустая квартира в июне, до него. Как руки без сумок.

На пятый день я чуть не сказала слово. Не из-за огня — из-за ожидания. Он поднял глаза от экрана, и я открыла рот и увидела его лицо. Серое, осунувшееся. Он тоже не спал. Каждый вечер, глядя на эту кожу, он держал руки при себе.

Я закрыла рот и простояла до конца вечера.

Не из страха его разочаровать — это я теперь умела проверять, как плиту: не на глаз, рукой. Ему тоже было трудно. Мы оба ждали.

На шестой день, раздеваясь в прихожей, я сама опустила руки вдоль тела и не прикрыла живот. Он посмотрел и кивнул.

На седьмой сказал: «Завтра».

Готовился он, как выяснилось, всю эту неделю. В тот вечер в комнате пахло спиртом и чем-то горелым. Меня положили на стол на спину: щиколотки к ножкам, запястья над головой, широкий ремень поперёк бёдер и второй поперёк груди, так, что не прогнуться. Кляп, чтобы не прикусила язык.

Он встал рядом и положил ладонь мне на живот. Держал долго.

Я смотрела в потолок и чувствовала его ладонь на той коже, которую он неделю не трогал. Последний раз. Он держал её, как держат руку человека на перроне. Я чуть не расплакалась от этого — не от страха.

— Слово — три стука ладонью по столу. Покажи.

Я постучала.

— Остановить можно, пока я не поднёс. Потом нет. Понимаешь?

Я промычала в кляп. Он подождал и отошёл.

Шипение. Тишина. Шаги. Жар — ещё в сантиметре от кожи. Всё тело попыталось уйти в стол, ремни не пустили. Пальцы замерли над столом.

Мяч в декабре. Серое лицо. Это страх разочаровать или моё?

Ответ пришёл быстрее вопроса: моё. Внутри всё сжалось в кулак. Пальцы лежали на столе и не двигались.

Я не постучала.

Потом был звук — будто на раскалённую сковородку плеснули воды. Запах, от которого свело желудок, мой запах. Белое внутри черепа и крик откуда-то из-под рёбер, сквозь резину, без воздуха. Наверное, две секунды.

Ладонь на мокром лбу.

— Всё.

Он вытащил кляп. Я сказала «спасибо», не думая.

И он взял меня тут же, на столе, привязанную, пока ожог горел так, что каждое его движение отдавалось там вспышкой. Где кончалось одно и начиналось другое, я не различала. Потом долго не могла понять, где у меня руки.

Он отвязывал бережно. Холодный компресс, мазь по краю, стерильная повязка. Всю ночь держал меня на боку, чтобы ничего не касалось живота. Утром кормил с ложки.

Я смотрела, как он дует на кашу, как вытирает мне подбородок большим пальцем, и думала, что никто никогда меня не кормил с ложки. Даже когда я болела ветрянкой в семь лет. Мама тогда оставила на тумбочке кастрюлю и ушла на смену. А я лежала и ела холодные макароны, и мне казалось, что так у всех.

Глава 23

Мясо

Первую неделю я не могла ни сидеть, ни лежать на спине: любой наклон в поясе натягивал кожу, и под повязкой вспыхивало заново. Ходила, чуть откинувшись назад, как на последних неделях беременности. На работе взяла больничный — «желудок».

Андрей Петрович позвонил и спросил, не нужно ли чего. Я сказала: нет, спасибо, мне тут помогают. И положила трубку: мне и правда помогали. Впервые в жизни я болела, а за мной кто-то ухаживал.

На пятый день он сменил повязку.

— Иди к зеркалу.

Я не хотела. Пять дней я ждала этого и пять дней надеялась, что это удастся отложить. Я меняла марлевые салфетки под повязкой, отвернувшись к стене. Я мылась, не глядя вниз. Я знала, что там что-то есть, и не хотела знать, что именно.

Я стояла перед ним голая и держалась за стену: от долгого стояния кружилась голова. Смотрела на осунувшееся лицо, на плечи, на грудь в тонких полосах от стека. Туда — не смотрела.

— Ниже.

Воспалённая, вздувшаяся, мокнущая полоса, тёмно-красная по краям и белёсая в середине. Не буквы — распухшие контуры букв. Слово было огромным, от бока до бока. Пресса под опухолью было не видно, будто его и не было. Меня подписали, как коробку на складе.

Затошнило. Я думала, вырвет прямо на коврик.

В ту секунду я ненавидела всё. Его. Себя. Тетрадь, гирю, парк у реки, где я решила. Я думала: вот что ты сделала, староста. Вот что ты выбрала. Ты с ума сошла. Ни одна нормальная женщина не выбрала бы это. Мама со своим «располосовал» хотя бы не выбирала.

— Дыши. Не отворачивайся.

— Это как мясо.

— Сейчас — да.

— А если так и останется?

— Заживёт. Будет белое. Но смотри сейчас. На такое.

Я смотрела и понемногу понимала: мясо я тоже выбрала. Не только гладкое белое слово с фотографий на форуме.

Слёзы текли, а рука была занята стеной. Постепенно отворачиваться расхотелось. Тошнота прошла.

Под опухолью я начала различать буквы. «С». «О». Первые две — мои, мой собственный живот, моя кожа. Я смотрела на эти буквы, и мне было больно и почему-то гордо — как бывает, когда поднимешься на гору и смотришь вниз, а ноги трясутся.

— Можно сесть?

— Тебе нельзя сгибаться.

Он встал на колени сам — передо мной, на коврик — и прижался лбом к моему бедру рядом с повязкой, не касаясь её.

Я держалась одной рукой за стену и смотрела на его макушку. Он стоял на коленях. Передо мной. Так же, как я каждый вечер стояла перед ним.

Я не знала, что это. Благодарность? Извинение? Молитва? Я положила свободную руку ему на голову, осторожно, как кладут руку на чужую собаку, и он не отстранился.

Больше он так не делал. Я не просила.

Но я знала, что он может. Этого было достаточно, чтобы потом, когда он снова был ровным и скупым, я смотрела на него иначе. Я видела, что его ровность — не пустота. Это стена, за которой кто-то стоит на коленях.

Глава 24

Медосмотр

В мае фирма проходила обязательный медосмотр. Список сотрудников для поликлиники я составляла сама, своей рукой, и себя в него вписала, не подумав.

Двадцать фамилий в столбик, по алфавиту. «Лаврова Е. С.» между «Коваленко» и «Мухиной». Я вписала себя так же, как всю жизнь вписывала себя в чужие списки — не глядя, автоматически, как ставят точку в конце предложения.

Окулист, ЛОР, кровь. В коридоре у кабинета гинеколога до меня дошло.

Уйти нельзя: без справки не допустят к работе. Позвонить Кириллу? И что он скажет? Скажет «твой страх, не мой». Он будет прав.

Я сидела на банкетке и репетировала. Как ответить, если спросят. Какое у меня будет лицо. Я перебирала варианты, как перебирала накладные: «это эстетика», «это субкультура», «это личное». Всё было правдой, и всё звучало как враньё.

— Лаврова!

Врач была немолодая, грузная, седая, с очками на цепочке. Пока я раздевалась за ширмой, она писала в карту. «Ложитесь». Холодный пластик кресла. Я смотрела на лампу.

Она подкатилась на стуле, натянула перчатки, подняла глаза и замерла.

Кольца. Тёмный металл, запаянные замки. Выше — розовое, стянутое, с корочками по краям слово через весь твёрдый, в рельефе, живот. На бёдрах синяки.

Осмотр она провела медленно, бережнее, чем нужно. Сняла перчатки.

Её бережность была хуже любого вопроса. Так бережно трогают тех, кого жалеют. Я лежала и чувствовала, как меня жалеют руками, и хотела сказать ей: не надо, со мной всё в порядке. И не могла, потому что это была бы ровно та фраза, которую говорят все, с кем не всё в порядке.

— Одевайтесь. Потом присядьте.

Я села у её стола, руки на коленях.

Она сняла очки. Без очков лицо у неё оказалось усталым.

— Елена Сергеевна. Я один раз спрошу, можете не отвечать. Вы можете уйти, если захотите?

Ответ я приготовила ещё на банкетке: всё добровольно, это моя личная жизнь.

И не сказала его. Потому что посмотрела на себя её глазами.

Двадцать четыре года. Худая. Металл, слово, синяки. Спина прямая, руки на коленях, как у отличницы. Если бы ко мне пришла такая девочка — я бы ей поверила?

Нет. Я бы не поверила. Я бы дала ей визитку и не спала бы ночь.

Я решила ответить себе. Могу ли я уйти?

Я представила: сегодня вечером не иду к нему. Пишу «всё». Забираю от него свои вещи. Возвращаю ключ. Мне было больно это представлять — очень, до того, что свело живот под свежим рубцом. Но я могла. Он бы открыл три замка. Я знала это так же точно, как номер подъезда.

Больно — это не то же самое, что нельзя. Этому я научилась у него.

— Могу, — сказала я. — Это я сама.

Она не поверила. Открыла ящик и положила передо мной маленькую серую визитку. Кризисный центр, круглосуточно.

— Возьмите. Выбросите потом.

Я взяла.

В справке она написала «здорова». Я дошла до окна в конце коридора, и там меня затрясло.

Меня видели голой на кресле, на столе с огнём, у миски. Тогда было стыдно по-другому. Там стыд был внутри договора, он был частью того, что я выбрала. Эта женщина увидела то, что увидит любой, кто узнает. Для неё я была не женщина, которая выбрала. Для неё я была девочка, с которой случилось.

И что-то маленькое, двенадцатилетнее, хотело, чтобы она обняла и сказала: иди домой, больше ничего не надо тащить.

Её никогда не жалели. Ни за что. Ни разу.

Я простояла у окна минут десять, пока эта девочка не успокоилась. Потом пошла на ЛОРа, потому что ЛОР был следующим по списку, который я сама составила.

Вечером я положила визитку на пол между нами. Он долго смотрел на неё.

Я боялась, что он разозлится. Скажет «выброси». Или обидится: мне не доверяют, врачи раздают визитки, как будто я какой-то... Я даже приготовилась оправдываться.

— Оставь.

— Зачем?

— Такие девочки бывают. Я не знаю, какой я буду через десять лет. Положи в кошелёк. Не говори мне куда.

«Я не знаю, какой я буду». Он сказал это, как говорят про завтрашний дождь. А у меня внутри всё остановилось.

Этого я не ждала. Из всего, что он сделал за год, это было самое страшное и самое надёжное.

Я положила визитку за подкладку кошелька. Расплачиваясь в магазине, иногда нащупывала её уголок. Не потому, что собиралась звонить. Потому что проверяла, что могу.

Глава 25

Баня

В конце мая Люда и девочки из бухгалтерии позвали меня в баню — корпоративная традиция перед летом.

Можно было сказать, что заболела. Можно было сидеть в предбаннике в халате.

Я лежала ночью и решала. Кирилл сказал: «Решай сама». Я уже знала, что он так скажет, но всё равно спросила — хотела, чтобы он запретил. Он не запретил.

Можно было не идти. Разумно. Взрослая женщина не обязана показывать коллегам свой живот. Никто бы и не удивился.

Но я вспомнила банкетку у гинеколога. Как я репетировала, что сказать. Как боялась, что увидят. Если сейчас спрячусь, то буду прятаться всегда. Каждый пляж, каждый врач, каждая раздевалка в спортзале. Буду носить это слово, как мама носила свой шрам, — как позор.

Я разделась в общей раздевалке. Свитер, юбка — под ней ничего. Лифчик, единственное бельё, разрешённое на работе, «для блузок». И осталась стоять.

Руки хотели прикрыть живот. Я чувствовала, как они дёргаются. Я опустила их вдоль тела, как тогда в прихожей, на шестой день перед клеймом, и держала.

— Ничего себе пресс, — сказала Катя из бухгалтерии. — Лен, ты где так...

И замолчала. Кто-то уронил мыло.

Я не прикрылась. Грудь в сетке белых и розовых полос. Живот в рельефе, и через него — розовое, выпуклое, ещё не побелевшее слово. Тёмный металл. Жёлто-зелёные пятна на бёдрах. Высокий, твёрдый зад, на котором ремень оставил полосы поверх накачанной мышцы.

Тишина в раздевалке стояла, наверное, секунд пять. Мне показалось — час. Я смотрела на кафель и считала вдохи, как на коленях. Три. Четыре.

Люда посмотрела на слово, потом мне в лицо. Долго. Взяла два полотенца, одно протянула мне.

— Пойдём, остынешь.

И больше ни разу об этом не заговорила. Но с того понедельника стала приносить мне из дома пирожки. С капустой. Сладкое мне было нельзя, и она откуда-то это знала.

Я не знаю, что она подумала. Может, то же, что гинеколог. Может, что-то своё — у неё была своя жизнь, про которую я знала только внуков и давление. Но она не спросила. Она стала меня кормить. Как будто решила, что раз уж кто-то пишет на мне слова, то кто-то другой должен следить, чтобы я ела.

Девочки из бухгалтерии обедать меня больше не звали. В курилке одна сказала другой: «...ну, сектантка какая-то».

Обиднее, чем я думала. Не само слово — а то, что они решили за меня, кто я. Одним взглядом, одним словом. Не спросив. Всю жизнь люди решали за меня, кто я: «наша Леночка», «серьёзная», «мозг», «диспетчер». Теперь — «сектантка». И каждый раз это было про то, что им от меня нужно, а не про меня.

Кирилл был единственный, кто не решал, кто я. Он решал, что мне делать. Это было совсем другое.

Кириллу вечером я рассказывала про пирожки дольше, чем про курилку.

Глава 26

Одеяло

В мае он сказал:

— В субботу придёт Вика. Мы знакомы давно, до тебя. Она нижняя. Раз в год приезжает, и я провожу с ней вечер. В этот раз я хочу, чтобы ты была в комнате. Если нет — встречусь с ней в другом месте.

В тетради не было ни слова о том, что он принадлежит мне. Тетрадь была только про меня.

Я раньше этого не замечала. Сорок страниц правил, и все — про то, что делаю я, что ношу я, где сижу я. Про него — одна строчка, после трёх замков. Мне казалось, что так и надо: я отдала, он взял. Отдавший не выставляет условий.

А сейчас, на коленях, я чувствовала, как у меня внутри что-то скребётся, как кошка под дверью. Не ревность даже. Обида, что у меня нет права на ревность.

— Да, — сказала я. «Нет» значило бы, что мне больно.

А я не хотела, чтобы ему было видно, что мне больно. Потому что если видно — значит, я предъявляю права. Хорошая нижняя прав не предъявляет. Я опять знала, как правильно, и опять сделала правильно, и опять соврала. Я поймала себя на этом через минуту — и не стала исправлять. Решила, что с этим уж точно справлюсь сама.

Дверь я открыла голой, в ошейнике, и сразу поняла, что зря.

Вике было лет тридцать пять. Высокая, костлявая, с большим ртом и седеющим ёжиком. Ни одного шрама, ни грамма металла. Женщина в джинсах.

— Привет. Ты Лена.

Она знала, как меня зовут.

Я стояла перед ней голая, в ошейнике, с кольцами и словом на животе, а она стояла в джинсах и кроссовках, и у неё в руке был пакет с мандаринами. Я вдруг увидела себя её глазами. Женщину, которая пошла дальше. Намного дальше. Жалеет она меня или завидует — по лицу было не понять. И я не знала, чего мне хочется больше.

Я подавала им чай и стояла у стены, руки за спиной. Они разговаривали — не о сексе: о её сыне, о какой-то общей знакомой, о её больнице. Он смеялся. Негромко, но смеялся.

При мне он не смеялся ни разу.

Я стояла у стены и считала. Год. Триста с лишним вечеров. Ни разу. Он улыбался — я помнила, как он улыбнулся, когда я рассказала про соседа с профилем. Он хмыкал. Но смеяться, откинувшись на спинку, как смеются с другом, — никогда.

И мне было больно не оттого, что он будет её пороть. Мне было больно, что у неё есть его смех, а у меня — нет. Что я отдала ему всё, а он мне — не всё. Что есть какой-то Кирилл, которого я не знаю и который достаётся раз в год женщине в джинсах.

Потом он велел ей раздеться и надел на неё верёвки. Те же руки завязывали те же узлы на гладком, чужом теле. На первом узле она закрыла глаза, и лицо у неё стало, наверное, таким же, как у меня.

Я никогда не видела своего лица в эту минуту. А теперь увидела — на ней. Оно было некрасивое и очень беззащитное, как лицо спящего ребёнка. Я смотрела на Вику и думала: вот что он видит каждый вечер. Вот это. И ему это нужно. И к ней поднялась такая нежность, что я испугалась ещё больше, чем ревности.

Слово «Марина» было у меня на языке. Остановить. Чтобы он повернулся.

Слово не для этого. Я стояла у стены.

Я знала, что если скажу, он остановится. Он всегда останавливался. И повернётся, и посмотрит. И я получу то, что хотела, — его внимание. Но я получу его обманом. Я возьму слово, которое он мне дал на случай, когда мне плохо, и использую, чтобы отнять Кирилла у другой женщины. Хуже вранья про колготки. Как украсть ключ, который тебе доверили.

Я стояла у стены и держала слово во рту, как держат горячее, пока оно не остынет.

Я подавала им воду. Смотрела, как он порет её — легче, чем меня, другим почерком. Как держит потом, завёрнутую в моё одеяло, и гладит по коротким волосам.

Моё одеяло. Он не подумал. Или подумал. Я не знала.

Вика ушла. Он закрыл замки и вернулся. Меня никто не отпускал.

— Ну?

— Вы с ней смеялись.

— Смеялся.

— Со мной — никогда.

Он пожал плечами.

— С ней можно.

Больше он ничего не объяснил. Я разрыдалась.

Я рыдала, стоя на коленях, и в голове крутилось: «с ней можно». Значит, со мной нельзя. Почему? Что со мной не так? Может, со мной он держит лицо, как на работе? Может, я для него — работа? Может, с ней он отдыхает, а со мной служит?

А может — я только потом, через много месяцев, до этого додумалась — может, с ней можно, потому что с ней ничего не стоит на кону. Вика — раз в год, вечер, мандарины. А я — каждый вечер, тетрадь, клеймо, кольца. Может, со мной он не смеётся, потому что боится. Боится, что если отпустит себя хоть на минуту, то уронит то, что держит.

Но тогда я этого не знала. Тогда я знала только «с ней можно» и своё одеяло на её плечах.

Ночью я попросила правило про него. Первое. Он сказал: «Пиши». Я написала: «Господин предупреждает о других женщинах заранее». И ниже, мелко: «Ревность не нарушение. Прятать — нарушение».

Вторую строчку я написала для себя. Чтобы мне было разрешено. Всю жизнь я прятала, что мне больно, потому что больно было некогда. А тут я сама себе написала закон, что ревновать можно, а прятать нельзя. Написала своей рукой — и попросила его подписать, чтобы это был не мой закон, а наш.

Он подписался под обеими.

Одеяло на следующий день я унесла к себе и выстирала. Дважды. Кирилл заметил, что его нет, и ничего не спросил. Через неделю я принесла его обратно. Оно пахло моим порошком.

Он лёг под него в первую ночь, понюхал край, посмотрел на меня. И за весь год я первый раз увидела у него в углу рта что-то, что почти было смехом. Почти. Он сдержался. Но я видела.

Глава 27

Черновик

В конце мая, когда слово на животе уже не мокло, он захотел «рисовать» бритвой по внутренней стороне бедра, неглубоко. После клейма я думала, что это пустяк.

Я даже удивилась, что он спрашивает. После огня бритва казалась мелочью, как ссадина после перелома. Я сказала «да» почти сразу, не взвешивая. Первое «да» за год, которое я не проверила.

Лезвие шло тонко и холодно, и через секунду за ним — тёплая струйка. Одна линия. Вторая, рядом. Я лежала привязанная и смотрела в потолок.

Я ждала — чего? Того, что было всегда: страха, стыда, боли, возбуждения, — всего вместе, этого горячего кома, ради которого я сюда приходила. А приходило другое.

На третьей линии не было ни страха, ни желания. Меня сливали.

Я лежала и смотрела на трещину на потолке. Трещина была похожа на реку на карте. Я думала: надо ему сказать про эту трещину, вдруг сверху протекает. Я думала о трещине и не чувствовала, что меня режут. Совсем. Как будто меня уже не было в этом теле, а тело лежало на столе, как чужая вещь, и с ним что-то делали.

Это было не то, что на коленях, когда кончаются мысли. Там было тихо, как в лесу. Здесь было пусто, как в выселенном доме.

Я поняла это ясно и очень спокойно: если сейчас не скажу, то уйду туда, в пустоту, ещё глубже. А он не заметит. Со стороны я лежу тихо. Хорошая девочка, которая терпит.

— Марина, — сказала я. Спокойно.

Он остановился сразу. Обработал, заклеил все три. Только потом спросил:

— Больно?

— Нет. Пусто.

Он сел рядом и долго молчал. Смотрел на меня так, как смотрел после мяча, только без серого. Внимательно, как врач на снимок.

Мне было не стыдно. Это меня удивило больше всего. В феврале, с тремя замками, я кричала слово, плакала и извинялась. А сейчас сказала его, как говорят «мне пора», и мне было не за что извиняться. Я не сломала сцену. Я сказала правду о том, что со мной происходит. Первый раз — без страха, что за правду меня разлюбят.

Слово, оказывается, бывает не только от ужаса. Оно бывает и от пустоты. И пустота — хуже. От ужаса я могла бы и потерпеть. От пустоты — нет. Там меня не было, а значит, некому было отдавать.

Три белые линии на правом бедре остались навсегда, как зачёркнутая строка.

— Больше не будет. Запиши.

Я записала, он подписался.

Потом я долго смотрела на эти линии, когда они зажили. Они мне нравились больше, чем слово на животе.

Глава 28

Привычка

Однажды утром в конце мая я провела пальцами по слову на животе и не почувствовала ничего. Ни боли, ни зуда, ни стянутости. Кожа как кожа.

Я долго стояла в ванной и трогала его. Мне было обидно, как ребёнку, у которого закончился праздник. Полгода я ждала огня, неделю не спала от ожидания, три недели не могла сидеть. А теперь ждать было нечего.

После огня всё стало расписанием.

Семь вечера — прихожая, колени, ошейник. Ужин. Ноутбук, я на полу. По вторникам и пятницам ремень, если было за что, а было почти всегда: я перестала особенно стараться не нарушать. Бритьё по воскресеньям. Вторая половина тетради заполнялась медленнее первой.

Я не заметила, как это случилось. Просто в какой-то день увидела, что делаю всё то же самое, всё идёт как надо — и ничего не происходит.

Как-то вечером, руки за головой, колени на полу, я поймала себя на том, что считаю в уме, сколько паллет уйдёт в Тверь, если «Магнит» поднимет заказ. Уже минут двадцать считаю. Колени не болели. Локти не падали. Я не заметила, как он вошёл в комнату.

Тело на полу, а голова на работе. Как раньше в университете я думала о маме, в магазине — о брате, у Марины на кухне — о батарейках. Гул вернулся. Только теперь тело стояло в правильной позе, а голова была не здесь.

То же самое. То же, от чего я пришла сюда год назад. Я опять выполняла. Опять по расписанию. Я превратила его квартиру в ещё одно место, где всё решено и где я просто делаю, что положено, а сама где-то в Твери.

Он тоже, кажется, забыл про меня. Работал до полуночи, и когда закрыл ноутбук, посмотрел на меня с лёгким удивлением, как на вещь, которую оставил не на месте.

— Встань. Иди спать.

Я встала легко. Ноги не затекли.

Раньше я не могла встать. Раньше он растирал мне колени большими пальцами. Раньше у меня болело всё, и я плакала, и это было — было. А теперь ноги не затекли. Тело научилось. Тело стало удобным. Для него, для себя, для всех.

Удобной я была всю жизнь.

Той ночью секс был короткий и тихий. Потом он заснул, а я лежала и слушала, как у соседей сверху работает стиральная машина. Я чувствовала то же, что по воскресеньям, когда стираешь и ждёшь отжима. Ничего.

Утром я испугалась этого «ничего» сильнее, чем огня.

Огонь был страшный, но в нём была я. Я выбирала, я решала, я лежала и держала пальцы в сантиметре от стука. А в этом «ничего» меня не было. Как на столе с бритвой. Только там это было три минуты, а здесь — месяц, и я не заметила, как ушла.

Я подумала: может, это и есть конец. Может, так кончается всё — не ссорой, а стиральной машиной за стенкой. Может, всё, что было, держалось на новизне, а я, как дурочка, решила, что нашла себя.

И тут же подумала: нет. Если бы дело было в новизне, мне было бы скучно давно. Мне не было скучно с гирей, с коленями, с тетрадью — месяцами. Мне стало скучно, когда я перестала отдавать и начала просто выполнять. Это не одно и то же. Я только сейчас увидела разницу.

Отдавать — это каждый раз решать. Выполнять — это когда решила однажды и больше не думаешь. Первое было про меня. Второе — про расписание.

Два дня я не знала, как сказать. Боялась, что он обидится. Что услышит: «ты мне надоел». Что это будет как тогда, у Вики: я предъявляю права, а права предъявлять нельзя.

И думала о второй строчке, которую сама написала. «Прятать — нарушение».

На третий, на коленях, вместо обычного рассказа о том, как прошёл день, сказала:

— Мне скучно.

И зажмурилась, будто ждала ремня.

Он молчал так долго, что я открыла глаза. Он смотрел на меня без злости и без удивления.

— Мне тоже, — сказал он.

Я не знала, радоваться или бояться. Легче — оттого, что я не одна. И страшнее, потому что если скучно нам обоим, то, может, и правда конец.

Но он не сказал «это конец». Он сказал «мне тоже» — и продолжал смотреть на меня.

Глава 29

Список

Через неделю, уже в июне, он предложил показывать меня другим.

Не велел — предложил. Сначала список, отдельная страница: что можно, что нельзя, кто, сколько. И неделю думать.

Всё, что было до сих пор, было между нами. Даже Вика: я смотрела, но меня никто не трогал. А здесь будет трогать чужой. Другой запах, другие руки. Человек, которому я ничего не отдавала.

Первая мысль была: он хочет от меня избавиться. Скучно — и он ищет, кому бы отдать. Как отдают надоевшую вещь в хорошие руки. Я лежала ночью и думала: вот и всё. Он готовит меня к тому, чтобы уйти.

А потом я вспомнила, как он сказал «мне тоже». Без злости. И вспомнила, что он предложил, а не велел, и что первым делом — список. Моим почерком. Я уже знала его. Когда он хотел что-то сделать со мной без меня, он так не начинал.

Ночами я пробовала это представить, и тело отвечало раньше головы: сжималось, как от ледяной воды, и к горлу подступала тошнота. Нет. Я его шлюха. Это другое.

«Я его шлюха». Я поймала себя на этой фразе и не узнала себя. Год назад я не могла произнести это слово вслух. А теперь защищала это слово от чужих, как защищают своё. Я была его — и мне было важно, чтобы только его.

А под утро, когда отвращение отступало, приходила картинка: я связана, на коленях, чужая рука у меня на затылке, а Кирилл сидит на диване и смотрит. И внизу, у тяжёлого металла, становилось мокро. От той же картинки, от которой только что тошнило.

Это было самое стыдное, что я про себя узнала за год. Хуже миски. С миской было понятно: это между нами, это доверие, это — прыжок. А тут меня возбуждало что-то чужое, грязное, что я не могла себе объяснить никакими словами про доверие.

Я пыталась понять. Не чужая рука меня возбуждала — от неё тошнило. Возбуждало, что он смотрит. Что я — его, и он это показывает. Что меня видят — и видят, что я его. Как тогда, в примерочной, полосы на коже — доказательство, что я чья-то.

А может, я это придумала, чтобы не признаваться в чём-то ещё более грязном. Я не знала. Я вообще в ту неделю перестала понимать, где во мне правда, а где я её себе объясняю.

На третий день я написала в тетради: «Нет». Через час встала и дописала: «Пока».

«Пока» было честнее. «Нет» было про то, какой я хочу быть. «Пока» — про то, какая я есть.

На шестой села писать список. Ночью, на кухне, две страницы, с зачёркиваниями. Сама, в столбик: что позволю чужим мужчинам делать с моим телом.

Я сидела над этим списком, как когда-то над ведомостями, и мне стало смешно и страшно одновременно. Я, староста, человек, который всё решает, сижу ночью на кухне и решаю, что позволю чужим мужчинам делать с моим телом. Ничего более «решающего» я в жизни не делала. Каждое слово в этом списке было моей властью. Моим «да» и моим «нет». Кирилл ничего не диктовал. Он только ждал.

«Смотреть — да. Трогать — да, кроме лица. Рот — да. Остальное — если Господин скажет в тот вечер. Бить — только Господин. Кольца, живот и затылок трогает только Господин. Не целовать. Не называть по имени — только “она” или как скажет Господин».

«Не целовать» я написала сразу. Поцелуй был для меня хуже всего остального. Можно всё, но не это. Потому что поцелуй — это когда ты сама.

Над последней строчкой я сидела дольше, чем над всеми остальными. Перед ними я не хотела быть Леной, у которой брат, Люда с пирожками и сломанный степлер.

Лену я им не отдавала. Лена оставалась моей. Им доставалось тело без имени — это я могла. А если они назовут меня по имени, значит, трогать будут меня всю, с братом, с мамой, с Мариной. Этого я не могла.

Без имени мне будет легче. И я знала, что это значит: я опять ухожу из себя, как на столе с бритвой. Только теперь — нарочно, по списку. Я не знала, хорошо это или плохо. Я знала только, что если уж меня будут трогать чужие, я хочу выбрать, какая часть меня при этом останется дома.

Он вычеркнул одно «да» и вписал одно «нет» красной ручкой.

Я посмотрела, что он вычеркнул. Он убрал у меня одну вещь, на которую я была готова. Не прибавил — убрал. Он опять был осторожнее меня.

— Отменить можно у двери. Когда он уже на площадке. Я его отправлю.

Я кивнула. И ещё долго сидела с этим списком на коленях. Две страницы. Моим почерком, с его красной ручкой. Я думала о том, что год назад я подписала «шлюху», не зная, что это значит. А теперь я знала, что это значит, до последней строчки, и сама решала, какой шлюхой буду.

Глава 30

Артур

Первым был Артур, его друг со школы.

За неделю Кирилл показал мне фотографию: тяжёлый, лысеющий, с бородой и маленькими добрыми глазами. Такие стоят в очереди в «Пятёрочке» с пакетом кефира. Если бы он был красивым или опасным, я бы хоть понимала, чего боюсь.

Я смотрела на фото и злилась на Кирилла. Зачем такого? Мог бы найти кого-то... Кого? Я не знала. Кого-то, кого я могла бы хотеть. А потом поняла: он нарочно. Если бы Артур мне нравился, я бы не знала, отчего теку — от Артура или от того, что меня отдают. А так всё было чисто, как в лабораторном опыте. Артур — ноль. Всё, что я почувствую, будет не про Артура.

В тот вечер я ждала на коленях в прихожей. Ошейник, больше ничего. Руки связаны за спиной в локтях, так что плечи сведены и грудь выставлена вперёд. Глаза в пол.

— Увидишь его ботинки. Больше ничего, пока не разрешу.

Кирилл открыл дверь и остался стоять в проёме, спиной ко мне. Я была одна перед открытой дверью в подъезд. Лифт поехал. Остановился. Двери разъехались.

Сейчас. Отменить можно сейчас.

Во рту пересохло. Тяжёлые шаги по площадке, скрип подошв по плитке.

Я держала слово на языке, как тогда, с кольцами. Проверяла. На месте. Могу. Кирилл стоит в дверях, спиной, и если я скажу — он развернёт Артура на площадке, и тот уедет со своим кефиром, и ничего не будет.

Я хотела сказать. Правда хотела. И хотела не сказать. И эти два хотения стояли во мне, как два человека в узком коридоре, и ни один не уступал.

— Здоров. Пробки жуткие.

Я закрыла рот.

Решило любопытство — простое, почти детское.

Замки — один, второй, третий. В поле зрения две пары обуви. Домашние тапки. И огромные стоптанные ботинки в белых разводах от реагента, с мокрым песком на ранту. Пахнуло улицей. Потом им самим: табак, резкий дешёвый одеколон, пот после метро.

По спине от затылка вниз поползло отвращение. Хотелось отползти за шкаф. Руки дёрнулись в верёвке.

Они стояли надо мной и говорили обо мне в третьем лице.

— Вот она.

— Послушная?

— Сам увидишь.

— Ты говорил, пухленькая.

— Была, — сказал Кирилл. — Я её сделал.

Меня обожгло. «Я её сделал». Как будто я табуретка. Как будто год — гиря, пот, слёзы на ковре, три недели на боку после огня — это его работа, а я — только материал. Мне захотелось сказать: это я сделала. Это я приседала. Это я не постучала по столу.

И вдруг, стоя на коленях у ботинок в реагенте, я подумала, что тоже могу так сказать.

Я его тоже сделала. Того, кто стоял на коленях у зеркала, лбом у моего бедра. Кто в бреду говорил «мам, закрой». Кто сказал «это я, это было плохое решение». Этого Кирилла не видел никто.

Мне захотелось, чтобы Артур смотрел. Чтобы видел, чья я.

Отвращение не прошло. Но я выпрямилась раньше, чем Кирилл велел.

— Покажи ему, как стоишь.

Колени шире. Грудь вперёд, насколько пускала верёвка. Подбородок вверх.

— Ого.

— Лицом в пол.

Я легла грудью на коврик и выставила зад. Со связанными руками плечи выворачивало. Коврик пах пылью и его ботинками.

У Артура хрустнули колени, когда он сел на корточки. Дыхание с присвистом у самой кожи.

— Это буквы?

— На затылке цифры. Не трогай. Здесь рубцы. Можешь.

Пальцы. Шершавые, толстые, горячие. Сначала неуверенные — будто я укушу. Тело дёрнулось. Не те. Кожа знала одни руки, и каждый её участок кричал: не те. Я вжалась скулой в коврик до боли и смотрела на ножку шкафа. Считала вдохи.

Я думала, что отвращение будет в голове. Оно было в коже. Кожа сама отдёргивалась, как отдёргивается рука от горячего. Моё тело за год научилось чему-то, чему я его не учила: оно знало, чьё оно. Без тетради, без слов.

Пальцы пошли по рубцам — вдоль, поперёк. Сжали. Я услышала, как он хмыкнул: удивился, какое там всё твёрдое. Вниз по бедру, к трём белым линиям. Остановились.

— А это?

— Это она сказала «нет», — ответил Кирилл.

Я заплакала в коврик.

Он помнил. При чужом он сказал, что это — моё «нет».

Пальцы поползли выше, к металлу.

— Кольца не трогай. Она просила.

Пальцы отдёрнулись.

И тут пришло то, чего я боялась всю неделю. Горячее, мокрое, внизу, под белым словом. Не к Артуру. К тому, что меня отдают и охраняют одновременно.

Он отдавал меня — и держал каждое слово моего списка. Он говорил «можешь» — и тут же «не трогай». Я была в чужих руках и в его руках одновременно, как ребёнок, которого учат плавать: и вода держит, и рука отца под животом.

Меня трогает чужой мужик, пахнущий табаком, а я теку, как...

— Как шлюха, — сказал Кирилл, будто услышал. Без презрения. — Видишь, Артур? Это не от тебя. Не обольщайся.

Артур хмыкнул.

А я лежала лицом в коврик, и мне было так стыдно, что звенело в ушах.

Потом был рот. Чужая рука лежала у меня на макушке — не на затылке, список Кирилл помнил. Я закрыла глаза.

— Открой. На меня.

Я смотрела на Кирилла поверх чужого бедра. Всё, что делал Артур, шло мимо, как шум улицы. Когда рука в волосах сжалась сильнее, Кирилл сказал: «Мягче». Рука стала мягче.

Я смотрела Кириллу в глаза. Он смотрел не на Артура — на моё лицо. В лицо, ниже, снова в лицо. Как в первый вечер.

Я была здесь.

Потом он сказал: «Можно». И Артур взял меня на полу в прихожей, лицом в коврик, со связанными руками. Кирилл сидел на пуфике у шкафа, наклонившись вперёд, локти на коленях, и смотрел мне в лицо. Я пыталась не хотеть, как когда-то пыталась не сесть на диван. Кончила, глядя ему в глаза. Он не отвёл взгляд ни разу.

В прихожей, уже обуваясь, Артур неловко сказал — мне, хотя по списку было нельзя:

— Спасибо.

Кирилл промолчал, проводил его и закрыл три замка.

Потом сел на пол, развязал мне руки — плечи отозвались тупой болью — и положил мою голову себе на колени.

— Ну?

Я долго не могла говорить. Он перебирал мне волосы, обходя затылок.

Во мне было столько всего, что не помещалось ни в одно слово. Отвращение к этим ботинкам. Стыд до звона. Гордость, что я выдержала и не ушла в трещину. Благодарность Кириллу за «мягче». Злость на него за «я её сделал». Жар, который всё ещё не прошёл. И страх — самый большой. Что мне понравилось. Что я хочу ещё. Что я не знаю, где у этого дно.

— Ненавижу себя.

— Ещё.

Он знал, что это не всё. Он сам научил меня говорить «оба».

— Хочу ещё.

Пальцы в волосах пошли медленнее.

Я лежала и ждала, что одно из этого окажется неправдой. Что ненависть пройдёт и останется только желание. Или наоборот. Ни одно не проходило. Они лежали во мне рядом, как две мои руки, и ни одну нельзя было отрезать.

— Вы ревновали? — спросила я.

— Когда он сказал «спасибо».

Я засмеялась сквозь слёзы.

Он ревновал к единственной минуте, когда меня увидели не как тело без имени. Я смеялась и плакала и думала, что никогда не пойму его до конца.

Глава 31

Вечер без имени

Через неделю после Артура у Кирилла собрались трое его знакомых. Пили, говорили про ипотеку и футбол. Голой среди них была я одна.

Я согласилась на этот вечер почти сразу. После Артура мне казалось, что я знаю, как это. Что я могу. Я даже была немного горда.

Сначала меня поставили на четвереньки у дивана, и Артур поставил мне на спину стакан, продолжая спорить про ставку рефинансирования. Стакан надо было держать. Через десять минут я перестала слышать слова. Через полчаса перестала быть Леной, офис-менеджером, сестрой. Люди говорили надо мной, через меня. Я была поверхностью.

Это было не то, что с бритвой. Там меня сливали, я уходила, и там, куда я уходила, не было ничего. А здесь я не уходила. Я растворялась, но знала, где я. Стакан на спине был как якорь. Я держала его, и всё остальное — ипотека, футбол, Лена, Дима, мама, «Магнит» и Тверь — могло течь мимо, потому что у меня была одна задача. Держать стакан.

Я думала: вот так, наверное, чувствует себя стол. Смешно. И совсем не унизительно. Стол никому ничего не должен. Стол просто стоит.

Когда Кирилл забрал стакан, я не сразу поняла, что можно двигаться.

Потом он поставил меня на колени посреди комнаты, руки за голову. Прошёл, наверное, час. Один из гостей — новый, молодой, которого я видела впервые, — поставил бокал мне на сцепленные пальцы. На затылок. На цифры.

Бокал качнулся.

Я почувствовала это не сразу. Сначала — холод стекла на пальцах. Потом — край донышка на коже, прямо на дате. На том, что трогает только Господин. Затылок был в списке. Чёрным по белому, моей рукой.

И я ничего не могла сказать. У поверхности нет голоса. Слово было — но слово остановило бы всё, а я хотела только, чтобы убрали бокал.

Для этого у меня не было слова. Я стояла и чувствовала, как по спине ползёт холодный пот, и не знала, что делать.

— Лена, — сказал Кирилл. — Встань.

В комнате стало тихо. «Не называть по имени» он сам оставил в моём списке.

Я встала. Бокал упал на ковёр.

Он нарушил мой список, чтобы защитить мой список.

Кирилл подошёл к молодому и взял его за запястье — не сильно, но тот побелел.

— Список для кого писали? Уходи.

Когда дверь за ним закрылась, Кирилл сказал при всех:

— Лена. Сядь на диван.

Я села. Голая, среди одетых. На его место, как в самый первый день, только теперь по его слову.

Меня трясло.

Я сидела на его диване, куда год назад села без спроса и получила два часа на коленях. Теперь меня туда посадили. При всех.

Они сидели на стульях. Я — на диване, на его месте. Голая. И ни разу за весь вечер я не чувствовала себя такой одетой.

Через десять минут все разошлись. Той ночью я попросила сказать моё имя ещё раз. Он сказал.

Я попросила ещё. Он сказал ещё.

Я лежала и слушала своё имя, которое он раньше в этой квартире никогда не говорил, кроме той ночи, когда был болен. И думала, что всё это время он держал его, как держат ключ от чужой квартиры, — не пользуясь. А теперь достал, когда понадобилось. И вернул мне.

Глава 32

Зеркало

В конце июня, через год после первого чая, он снова поставил меня перед зеркалом.

— Посмотри, какая ты стала.

Я боялась этого. Я знала, что тело изменилось, — видела его каждый день в душе. Но смотреть на него целиком, в полный рост, при нём — это было другое. Как читать вслух дневник, который писала год.

Сначала — как стою. Год назад у этого зеркала стояла девушка, которая втягивала голову в плечи и прикрывала живот руками. Теперь плечи были развёрнуты сами, без усилия, шея длинная, подбородок не падал. Я не держала спину. Спина держалась.

Грудь маленькая, твёрдая, в сетке бледных полос, белых и розовых. Под ней рёбра, которых раньше не было видно. Живот плоский и жёсткий, с двумя продольными ложбинками по бокам и рельефом, который проступал даже без напряжения, — и поперёк него слово, уже не розовое, а розовато-белое, гладкое, чуть выпуклое. По утрам я иногда трогала его, не открывая глаз, и читала пальцами. Талия узкая и крепкая, как у пловчихи. На правом бедре три линии. На внутренней стороне синяки, которые не сходили, только меняли цвет.

Я повернулась боком. Зад остался круглым — он следил, — но стал другим: высоким, тугим, с ямками по бокам, когда я сжимала мышцы. Юбки, купленные прошлым летом, сидели на мне теперь как чужие. Ремень ложился на него, как на мяч. Бёдра твёрдые. Колени в мозолях от пола.

Металл. Цифры под волосами. В кошельке, за подкладкой, визитка.

Я смотрела и пыталась найти ту, прошлогоднюю. Удобную для других. Её не было. Была какая-то другая женщина, и я не знала, нравится она мне или пугает.

Потом я стала читать её, как читала тело пальцами по утрам. Вот слово — я выбрала его в парке у реки. Вот три линии — моё «нет». Вот мозоли на коленях — триста вечеров. Вот мышцы — каждое утро, под счёт. Каждая отметина на этом теле была чьим-то решением. И почти все — моими. Даже те, что оставил он, появились потому, что я сказала «да».

Всю жизнь на мне оставляли следы другие. Мама, Дима, Марина. Следы, которых не видно: сутулость, усталость, привычка оглядываться на плиту. Я носила их и не знала, откуда они.

— Что видишь?

Я долго смотрела.

— Меня.

Его рука на моём плече не шевельнулась. В зеркале было видно, что он смотрит мне в глаза и ждёт, всё ли.

Я больше ничего не сказала.

Я могла сказать «вашу». Это было бы правильно. Так говорят на форумах, и он, может быть, этого ждал. Слово на животе было про это.

Но это было бы неправдой. Вернее — половиной правды. А он учил меня говорить оба.

Он чуть сжал ошейник.

Я не знала, что это значит. Согласие? Недовольство? «Я понял»? Я решила, что «я понял». Может быть, я ошибалась. Но решила так.

Той ночью я проснулась и смотрела на него спящего. Неровная кожа. Тонкие губы приоткрыты. Человек, который ни разу не взял у меня того, чего я не подписала. Кроме двух ударов.

Два удара я помнила. Я не простила их и не держала на них зла. Они просто были — частью того, что есть. Как три линии, как слово. Он не был безупречным. Я не была безупречной. У нас была тетрадь, и в ней было записано не всё. И я была здесь.

Я встала и опустилась на колени рядом с кроватью, на холодный пол. Руки за голову. Никто не видел. Стояла до рассвета.

Никто не велел. Никто не проверял. Не за что было наказать и не за что похвалить. Я стояла, потому что хотела. Первый раз за год — только для себя.

И это было не то, что весной, когда я считала паллеты. Я не считала паллеты. Я не думала ни о чём. Я стояла и слушала, как он дышит, и чувствовала пол под коленями, и мне было тихо. Не пусто — тихо. Как бывает тихо в лесу, где много всего живого, и всё молчит.

Это была моя тишина.

Утром он проснулся, увидел меня и положил руку мне на голову.

Глава 33

Аренда

Через неделю за ужином, между дождём, который обещали на выходные, и батареей, про которую надо позвонить хозяйке, он сказал:

— Помнишь немца, который учил меня иглой? Вернер. Ему шестьдесят восемь, живёт под Гамбургом. Он хочет тебя на полгода.

Я положила вилку. За год я научилась класть вещи на стол очень аккуратно.

— Продаёшь.

Это вырвалось само, из той жизни, где седая гинеколог и визитка за подкладкой. И вырвалось на «ты». Первый раз за год я сказала ему «ты» в этой квартире — и не заметила, пока слово не повисло над столом.

— Нет. Денег не будет. Контракт. Полгода. Условия твои и его. Если согласишься.

— А если нет?

— Позвоню ему и скажу, что нет. А батарея всё равно течёт.

Он нарочно вернул разговор к батарее.

Я опустилась на колени рядом со стулом. Сидя пришлось бы спорить.

А я не хотела спорить. Я хотела понять. На коленях у меня лучше получалось слушать — это я знала про себя уже точно.

— Вам зачем?

Он отодвинул тарелку, сложил вилку и нож параллельно, как складывал ремень. За окном начинался дождь.

— Ты сказала «скучно». Мне тоже. — Он помолчал. — И я не знаю, что от тебя останется без меня. Ты тоже не знаешь.

Я смотрела на его руки. Сложенные вилка и нож. Он всегда складывал их так, когда разговор был трудный, — я это заметила ещё зимой.

«Я не знаю, что от тебя останется». Он думал об этом. Он, выходит, тоже не был уверен, что я — это я, а не то, что он сделал. Может, он боялся, что я без него — пустое место, и тогда весь этот год был не про меня, а про него. Может, хотел проверить свою работу. Может, хотел меня отпустить и не знал как. Может, просто хотел, чтобы кто-то другой, старше, умнее, посмотрел на меня и сказал ему, что он сделал.

Что из этого правда, я не знала. Опять: то, чего, как мне казалось, он хочет, и то, чего он хотел на самом деле. Между ними была вся его жизнь, про которую я знала «мам, закрой», немца и лицо, как у матери.

— Мне страшно.

— Знаю.

— Я не уверена.

— Знаю.

Я ждала, что он скажет ещё хоть что-нибудь. Он доел.

Ночью я лежала у себя и перебирала, как в ведомости.

Чужая страна, язык, которого я не знаю. Если что — не вызову даже полицию.

Старик, который учил Кирилла. Значит, умеет всё то же и больше. Остановится ли он на слове — не знаю.

Сто восемьдесят дней.

Работа. Андрей Петрович не отпустит на полгода. Значит, увольняться. Значит, всё, что я построила за этот год, — «незаменимую», Стаса на складе, Людины пирожки — всё это оставить. Ради чего? Ради того, чтобы меня полгода держал на полу чужой старик?

Каждая причина была правильная. Столбик был длинный.

И последнее, над чем я лежала дольше всего. Прилечу, и через неделю окажется, что меня нет. Женщина, у которой отняли хозяина, стоит на коленях на чужом полу, как пустое платье на вешалке.

Вот это и было — главное. Не старик, не язык, не полиция. А то, что я не знаю, есть ли я. Весь год я строила себя — но строила здесь, в этой квартире, при нём. Как растение, которое вытянулось к одному окну. Переставь его к другому — выживет? Или засохнет, потому что всё, что в нём выросло, выросло к этому свету?

Если я поеду и там окажется, что меня нет, — значит, весь год был неправдой. Значит, я не нашла себя, а просто нашла себе нового хозяина, как мама находила новых мужчин. Значит, я — она.

Если не поеду — я этого не узнаю. И можно будет жить, не зная. Всю жизнь.

Я выбрала не знать.

В пять утра я пришла к его двери. Он открыл сразу.

Он не спал. Одетый. В той же футболке, что за ужином. Я не спросила, почему он не спит. Он не спросил, почему я пришла в пять утра.

— Я не поеду.

— Хорошо.

— Вы не спросите почему?

Я сама не знала почему. Стояла на пороге в пальто и молчала.

Я знала почему. Знала — и не хотела, чтобы он услышал. Потому что это было стыдно. Потому что «я боюсь, что меня нет» — это было признание, после которого он мог бы подумать, что прав. Что без него от меня ничего не останется.

— Иди выспись, — сказал он и закрыл дверь.

Через три дня он сказал, что позвонил Вернеру и отказал.

Мне стало легко. Мы поужинали. Пол под коленями, клавиши за спиной, паллеты на Тверь. В пятницу был ремень. В воскресенье бритьё.

Легко было, как в августе, когда уехала Марина. Я уже знала эту лёгкость. Я знала, что от неё бывает. Но не хотела вспоминать.

Во вторник следующей недели я поймала себя на том, что стою в прихожей с ошейником в руках и не протягиваю его. Просто держу. Он ждал, потом взял сам.

Я не решала не протягивать. Руки сами не протянулись. Как в первый вечер, когда они сами сняли бельё, — только наоборот. Тело что-то знало раньше меня. Оно всегда знало раньше.

В среду я не пошла к нему. Написала, что задержусь на работе. Он ответил: «Хорошо». Я не задержалась.

Я сидела у себя на кухне, в той самой квартире, где год назад крутила бумажку с номером, и пила чай без сахара. И врала ему. Второй раз за год — по-настоящему. И он ответил «хорошо». Он знал, что я вру. Я была в этом уверена. И он отпустил меня врать.

Я сидела и думала: что со мной? Я же сказала «нет». Я выбрала безопасное. Всё вернулось, как было. Почему я не могу протянуть ему ошейник?

Ответ пришёл, пока я смотрела на Маринину кружку с отбитой ручкой: она всё ещё стояла на подоконнике.

Моё «нет» было не моё. Это было «нет» диспетчера. Разумное, правильное, безопасное «нет», которое я всю жизнь говорила себе: не брать шоколадку, не ехать на море, не покупать пальто. Я сказала «нет» Германии тем же голосом, каким говорила себе «нет» двадцать лет. И то, что я год училась слышать в себе, — то, что сказало «да» правому столбику, «да» кольцам, «да» огню, — оно не согласилось.

Я не поехала, чтобы не узнать, есть ли я. А тело не протянуло ошейник, потому что хотело знать.

Глава 34

Зов

Мы с Мариной не виделись с сентября и созванивались раз в месяц: работа, погода, её Лёша, к которому она переехала весной. По имени я её так и не называла.

В четверг я написала: «Можно я к тебе заеду?»

Я не знала, зачем. Мне просто нужно было поговорить с человеком, который знал меня до. До тетради, до гири, до всего. Который помнил, какая я была, когда говорила номер подъезда. Мне казалось, что если я посмотрю на неё, я пойму, куда я ушла от той Лены и сколько её осталось.

«Приезжай. Только у нас коробки, мы ещё не разобрались».

Открыла она в растянутой футболке, с малярным скотчем в руке. В коридоре стояли коробки, подписанные Лёшиным почерком: «кухня», «книги», «хрен знает».

— Проходи, разуваться не надо, всё равно не мыто.

На кухне стол, два табурета, чайник на полу у розетки, радио бормочет прогноз. Марина пыталась одновременно налить чай и найти чашки, и я забрала чайник.

Руки сделали это сами. Спохватилась я, когда уже наливала. Та Лена была здесь. Она никуда не делась. Она по-прежнему забирала чайник у всех, кто не справлялся.

Мне стало смешно и почему-то спокойно.

— Лен, у тебя лицо, как будто кто-то умер.

— Никто не умер.

— Тогда что?

Я стояла с её чайником в руке и смотрела, как пар поднимается к плафону.

— Я устала, — сказала я.

Два слова. Я не говорила их ни разу в жизни. Ни маме, ни Диме, ни Марине в два часа ночи, ни себе. Год назад в пустой квартире меня спросили об этом, и я засмеялась, чтобы не заплакать. Год я стояла на коленях, носила металл и слово на животе, и ни разу не произнесла их — ни от ремня, ни от огня. А сейчас они вышли сами, на кухне среди коробок, без всякого приказа.

Марина посмотрела на чайник у меня в руке. Забрала его и поставила на пол, к розетке.

— Так сядь.

Я села. На табуретку, не спросив ни у кого разрешения. Руки лежали на коленях, и в них ничего не было.

Марина постояла надо мной, потом села на коробку с надписью «хрен знает».

— Я думала, ты не умеешь, — сказала она. Без упрёка. Так говорят «я думала, ты не куришь». — Четыре года думала.

И отвернулась к чайнику, чтобы я могла вытереть лицо без свидетелей.

Я рассказала. Не всё. Про год. Что меня хотят отдать на полгода — не продать, отдать. Что я сказала «нет».

Я рассказывала и слышала себя со стороны. Как это звучит для неё. «Отдать». «Полгода». «Старик в Германии». Я ждала, что она сейчас схватит телефон, как гинеколог схватила визитку.

Она слушала и отдирала скотч от коробки с надписью «кухня». Когда я замолчала, она какое-то время доставала оттуда тарелки и ставила на подоконник.

Одну, вторую, третью. Я смотрела на её руки и ждала приговора.

— Ты счастлива? — спросила она, не поворачиваясь.

Я открыла рот, чтобы сказать «да» — и не смогла. «Да» было бы враньём. «Нет» — тоже.

— Мне больно. И хорошо. Оба.

— Ну, у меня тоже. — Она кивнула на коробки. — Лёша.

Мы засмеялись.

Я смеялась и не могла остановиться. Она сказала «у меня тоже», как будто это было нормально. Как будто все живут так — больно и хорошо, — и никто не пишет об этом на форумах и не даёт визиток. Она не поняла ничего из того, что я рассказала. И поняла самое главное.

Потом она села напротив, и мы долго пили остывший чай. Про Германию она больше не спрашивала. Рассказывала про Лёшину маму, про соседей, которые сверлят по субботам.

Я слушала и думала: вот. Вот что от меня останется. Не пустое платье на вешалке. Женщина, которая забирает чайник у подруги — и отдаёт его обратно. Которая смеётся на табуретке среди коробок. Которая умеет сказать «оба». Она была здесь, на этой кухне, без Кирилла, без ошейника, без приказа. И она была живая.

Уже в прихожей, когда я застёгивала пальто, она сказала, глядя куда-то мне в воротник:

— Я тогда уехала, потому что тебе стало на меня всё равно. А я привыкла, что ты мне номер подъезда говоришь. — Она пожала плечами. — Запиши новый номер. Если что — звони. Хоть из Германии.

Я стояла в пальто, застёгнутом на одну пуговицу. «Тебе стало на меня всё равно». Я год думала, что она ушла, потому что увидела что-то страшное в ванной. А она ушла, потому что я перестала ей говорить номер подъезда. Ей не было страшно. Ей было обидно.

Я опять думала, что знаю, чего хочет другой. И опять ошиблась.

— Марина, — сказала я.

Вслух, впервые с августа. Не чтобы остановить. Голос сорвался на втором слоге.

Слово было тяжёлое, как камень, который долго держишь в руке. А сейчас я сказала его — и оно снова стало человеком. Девушкой в растянутой футболке, со скотчем, с коробкой «хрен знает».

Можно сказать «Марина» и никого не остановить. Можно позвать, а не отказаться. Одно и то же слово.

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Номер я записала на обратной стороне визитки. Ручка у Марины почти не писала, и последние две цифры пришлось обвести дважды.

Глава 35

Условия

Вечером я пришла к нему и села на стул. Не на колени.

Он видел, куда я села. Ничего не сказал.

— Позвоните ему ещё раз.

Он поднял голову от ноутбука.

— Я отказал.

— Я знаю. Позвоните.

Он долго смотрел на меня. Закрыл ноутбук.

Я смотрела на него и не опускала глаз. Год я опускала их в этой комнате.

— Условия.

Он сказал это не как вопрос. Как будто ждал.

— Паспорт у меня. Всегда. Обратный билет в сумке, дата открытая. Контракт на двух языках, под моим списком — его подпись. Раз в неделю я звоню подруге. Её номер вам не нужен. Слово то же. Не примет с первого раза — уезжаю в тот же день. Захочу вернуться через месяц — вернусь, и вы не спросите почему.

Я говорила ровно, по пунктам, как диктуют накладную. Я придумала их ночью, на кухне, со старой Марининой кружкой на подоконнике. И пока придумывала, заметила, что делаю ровно то, что делала всю жизнь: всё решаю, всё предусматриваю, про всех думаю. Только впервые — про себя.

Диспетчер, оказывается, никуда не делся. Он первый раз работал на меня.

Он слушал, не перебивая.

— Про слово я ему сказал ещё тогда, — сказал он наконец. — Список он просил твоей рукой.

Значит, он говорил с немцем обо мне ещё до моего «нет». Говорил про слово. Про список. Он заранее охранял то, на что я ещё не согласилась. Злиться или быть благодарной? Оба.

— А остальное?

— Остальное ты сама.

Тогда я встала на колени.

Сначала — решение, сидя. Потом — колени. Как тогда, с клеймом. Я уже знала этот порядок. Он был мой.

В аэропорту, в середине июля, на мне было длинное простое платье. В сумке паспорт, контракт, два билета и ошейник. В кошельке, за подкладкой, визитка с номером Марины на обороте.

Андрею Петровичу я сказала, что ухожу. Он долго молчал в трубку, потом сказал: «Лена, если вернёшься — место твоё». Люда принесла в последний день пирожки в фольге. «В дорогу». Я не сказала ей куда, она не спросила.

Диме написала: «Уезжаю на полгода по работе». Он ответил через два дня: «ок». А потом ещё, через час: «береги себя там». Первый раз за всю жизнь — он мне.

У стойки регистрации, пока никто не смотрел, я достала из сумки ошейник и протянула ему. Он застегнул.

— Дальше ты не моя. Пока.

— А если я не вернусь?

— Твоё решение.

Я смотрела на него и искала в его лице что-то — страх, ревность, серое. Лицо было ровным. Но он застегнул ошейник на одну дырку туже, чем обычно, и я это почувствовала горлом. Может, случайно. Может, нет. Я решила, что нет.

Объявили посадку. На людях мы не обнимались. Он отступил на шаг, как в тот вечер, когда открыл мне три замка.

— Если хочешь — иди.

Год назад эти слова открыли мне дверь, в которую я не вышла. Я стояла у лифта сорок секунд и ждала, что меня позовут обратно.

Сейчас я никого не ждала.

Я пошла к выходу на посадку и не оглянулась.

В самолёте я села у окна. Облака внизу лежали плотно, как снег в пустом дворе. Через несколько часов меня встретит человек, которого я не знаю. Он будет решать за меня почти всё.

Почти. Одно я оставила себе. Каждый день решать остаться.

Я положила руку на сумку, где лежал обратный билет.

152   141074  56   +10 [1] Следующая часть