Звонок в дверь рвёт тишину квартиры, как ножом. Я как раз стою у окна в кухне, смотрю на мокрый асфальт внизу, и палец давит на кнопку звонка снова — длинно, настойчиво, будто Лаура уже знает, что я дома, и не собирается ждать.

Открываю.

Она стоит на пороге в коротком чёрном пальто, под которым явно почти ничего. Волосы влажные от дождя, тушь чуть поплыла под глазами. Лаура собственной персоной, та самая, которую два дня назад вывозили из клуба двое — и не в разных направлениях. Я видел. Она знает, что я видел — потому и пришла, наверное. Проверить, как я на это среагирую.

— Пустишь? — голос у неё низкий, с хрипотцой, как после долгой ночи.

Молчу. Смотрю на её губы, на ключицы, на то, как пальцы теребят пояс пальто. Она пришла сюда. Ко мне. После них.

— Заходи.

Лаура входит, оставляя за собой запах мокрой ткани и духов, смешанный с чем-то чужим — табаком, алкоголем, мужским потом, который до конца не смылся. Я закрываю дверь, и щелчок замка звучит громче, чем нужно.

— Значит, двое, — говорю я, не спрашивая.

Она поворачивается. Не оправдывается. Только смотрит и медленно развязывает пояс пальто. Ткань расходится, и под ней — ничего, кроме кружевных трусов, которые ничего не прячут. Соски твёрдые от холода. На внутренней стороне бедра — слабый след чужого укуса.

— Ты всё равно хочешь меня, — говорит она. — Так что хватит.

И ведь права, сука.

Я сгребаю её за шею, и она не уворачивается, а вжимается в меня, уже раскрывая рот. Целуюсь с ней грубо, не жалея — она стонет в мой рот, а я срываю пальто на пол. Кожа у Лауры ледяная, а внутри она, наверное, уже горячая, потому что бедра подались вперёд, она трётся о мою ладонь через мокрое кружево. Трусы насквозь. Шлюха.

— Скажи, как ты их трахала, — требую я.

— Не буду, — выдыхает она. — Лучше ты меня. Сейчас. В зад.

Это не то, чего я ожидал. Она смотрит мне в глаза, без стыда, и я чувствую, как по телу идёт волна, от которой встаёт даже не сразу, а рывком. Лаура берёт мою ладонь и ведёт себе между ягодиц, туда, где уже влажно и скользко. Она подготовилась. Для меня? Или для них?

От этой мысли скручивает — уже не злость, а похоть пополам с брезгливостью. Я толкаю её к стене, резко разворачиваю. Она упирается ладонями, прогибается. Я срываю с неё трусы, они остаются на бёдрах — мокрая полоска. Шлёпаю по ягодице, раз, другой, пока кожа не теплеет. Лаура стонет в стену, двигаясь мне навстречу.

— Ты же знал, что я пришла только за этим, — шепчет она.

Смазка у меня в тумбочке, но я не ухожу. Спускаю домашние штаны, беру член, провожу по её раскрытой щели между ягодиц — и Лаура сама насаживается, медленно, жадно, с долгим стоном. Внутри туго, горячо; она сдавливает так, что я на секунду замираю, чтобы не кончить. Потом двигаюсь — резко, глубоко, без нежности. Она вскрикивает, но не от боли, а от удовольствия, и это слышно.

Квартира заполняется шлепками и её стонами. Я держу Лауру за бедра, за волосы, наматываю их на кулак, и она запрокидывает голову. Соседи — похуй. Пусть слушают. Пусть знают, что ко мне приходит Лаура Лион и что я делаю с ней то, что не умеют делать те двое.

— Глубже, — просит она. — Да, вот так. Вот так.

Я кончаю внутрь, с рыком, упираясь лбом ей в затылок. Лаура вздрагивает всем телом, сжимается вокруг меня, и мы стоим так какое-то время, не разнимаясь, дыша в стену.

Потом она отстраняется. Поднимает пальто. Натягивает его на голое тело, не глядя на меня.

Я не такой дурак, чтобы не заметить, что она не улыбается. Что-то изменилось в её лице — не стыд, не усталость. Какая-то новая тишина.

— Лаура, — говорю я.

Она поворачивается уже у двери.

— Я знаю, что ты знаешь про тех двоих, — говорит она тихо. — Но теперь это неважно.

— Почему?

Она смотрит на меня долго, и я вижу, как дрожат её пальцы на замке.

— Потому что я от тебя беременна.

Мир сужается до её лица. Она не шутит. Лаура не умеет говорить так спокойно, когда врёт.

— Какого хрена? — первое, что вырывается у меня.

— Вот так, — отвечает она.

Открывает дверь. Я делаю шаг, но Лаура уже выходит на лестничную клетку, тень от пальто ложится на кафель. Дверь закрывается — не хлопает, а мягко, почти бережно, и этот звук тише, чем мой пульс.

Я стою посреди прихожей, слушая, как затихают её шаги на лестнице. Пальто, которое я с неё снимал, всё ещё лежит на полу, и я поднимаю его, машинально, будто это может что-то вернуть. Внутри пустота, такая же новая и непривычная, как та тишина в её глазах.

Я выхожу на лестничную клетку. Дверь подъезда внизу уже давно захлопнулась, а я всё смотрю на кафель, куда ложилась её тень. Через минуту я достаю телефон, но не набираю её номер. Что я ей скажу? Что не знал? Что этого не может быть? Лаура не умеет врать, когда говорит спокойно.

Возвращаюсь в квартиру, вешаю пальто на плечики в шкаф, стараясь делать это так же бережно, как она закрывала дверь. Вот и всё, думаю я. Стоя посреди комнаты, где ещё пахнет ею, я понимаю: единственное, что я теперь умею делать лучше тех двоих, это ждать, когда она придёт сказать, что будет дальше. И я буду ждать.

Она не звонит и не стучит. Просто открывает дверь, ключ у неё был всегда, хотя я ни разу не видел, как она им пользуется, — и заходит так, будто уходила на пять минут, а не исчезла с моим миром, перевёрнутым вверх дном. Я слышу её шаги из комнаты и не иду навстречу. Стою, где стоял, слушаю, как она сбрасывает мокрые туфли в прихожей, как пальто падает на пол, без плечиков на этот раз, без бережности. Она появляется в дверном проёме, и я смотрю на неё, не говоря ни слова.

Лицо у Лауры бледное, волосы опять влажные от дождя, и тушь в этот раз не поплыла, глаза сухие, тёмные, слишком ясные для женщины, которая только что вошла так, будто имеет право входить. В руке она держит белую пластиковую палочку с колпачком. Тест на беременность. Я понимаю это сразу, ещё до того, как она проходит к столу.

Она молчит. Подходит, кладёт тест на стол между нами и отступает на полшага, скрестив руки на груди. Тихо так, что слышно, как за окном дождь бьёт по карнизу.

Я не беру его. Смотрю на её руки, на тонкие пальцы, на то, как она сжимает локти, будто держит себя, чтобы не заговорить первой. Стол между нами как граница. Тест лежит посреди, и я не вижу с этого расстояния, что на нём, но мне и не надо видеть, Лаура не принесла бы пустышку. Она принесла ответ, который уже прочитан.

— Сядь, — говорит она наконец. Голос низкий, но без хрипотцы, которую я привык слышать. Сухой, ровный.

Я не сажусь. И она не садится. Мы стоим по разные стороны стола, и между нами, тишина, тяжёлая, как невысказанное «скажи что-нибудь». Но я не скажу, потому что она не спрашивает. Она ждёт, чтобы я посмотрел. Чтобы сам поднял палочку и убедился, что её спокойствие, не спектакль.

Дождь за окном становится громче. Я слышу, как капли стучат по железу, и думаю, что в этой комнате всё ещё пахнет ею, не духами, не табаком, а мокрой кожей и холодом, который она принесла с улицы. Лаура глотает, и я вижу, как движется её горло, как вздрагивает подбородок, единственное, что выдаёт, что ей не всё равно.

Я смотрю на тест. Потом перевожу взгляд на её лицо и остаюсь там, в этой тишине, где больше нечего объяснять и нечем крыть.

И я делаю шаг к столу. Не к тесту, к ней. Обхожу угол, и она не отступает, только руки её опускаются, пальцы разжимаются, будто она отпускает что-то, что держала слишком долго. Лаура смотрит на меня снизу вверх, и я вижу, как в её глазах вспыхивает и гаснет что-то, похожее на надежду, но я не умею её читать, я никогда не умел. Тест остаётся на столе, непрочитанный, но я уже знаю. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, и я кладу ладонь ей на щёку, чувствуя холод её улицы, её дождя, её долгой дороги сюда. — Не надо, — говорю я. — Я здесь. И она закрывает глаза, и тишина между нами становится мягче, теплее, как будто дождь за окном наконец перестал барабанить, как будто этот стол перестал быть границей, потому что я уже по ту сторону.

Ладонь всё ещё лежит на её щеке, а она уже открывает глаза, медленно, как будто боится спугнуть то, что увидит. Я смотрю на неё сверху вниз, и в первый раз за всё время не хочу ни орать, ни ломать, ни выяснять. Хочу другого. Так, что зубы сводит.

— Я хочу ребёнка, — говорю я, и голос у меня ниже, чем я ожидал, жёстче. — Хочу, чтобы ты мне рожала. Много детей. От меня.

Лаура не смеётся. Даже не удивляется. Она так и стоит, прижавшись щекой к моей ладони, и смотрит, будто ждала этих слов дольше, чем ждала пощады. Потом медленно кивает, не мне даже, а самой себе. И опускается. Без приглашения, без команды, но я кладу вторую руку ей на затылок и сам пригибаю её ниже, потому что мне нужно, чтобы она понимала, кто здесь. Она опускается на колени передо мной, посреди комнаты, где всё ещё лежит её тест, и смотрит вверх, не отводя глаз. Мокрая прядь прилипла к виску, пальцы скользят по моим бёдрам, цепляются за пояс домашних штанов.

— Рожай, — говорю я, сдёргивая штаны вниз. — Соси.

Она не тянет. Берёт у основания, губы у неё тёплые после холода, и я шиплю, когда она обхватывает головку языком, не дразня, а сразу глубоко. Лаура умеет так, что не остаётся воздуха в лёгких. Смотрит мне в глаза, и я держу её за волосы, второй рукой упираюсь в стол, потому что пол уходит из-под ног, когда она насаживается ртом до предела и медленно оттягивает назад. Слюна блестит у неё на губах, и она снова берёт, глубже, с хриплым вздохом носом, и я толкаюсь ей в горло, не осторожно, потому что она не просила осторожности. Она мычит, сжимает пальцы на моих бёдрах и глотает вокруг меня, и это самое грязное, самое нужное, что со мной случалось в этой комнате.

Я не отпускаю её голову. Наматываю волосы на кулак, задаю ритм, и она принимает, не сопротивляясь, только смотрит, и в её темноте блестит что-то, похожее на готовность остаться здесь навсегда. — Да, вот так, — выдыхаю я. — Умница. Ты будешь рожать мне, Лаура. Ты никуда не уйдёшь.

Она стонет ртом, соглашаясь, и берёт ещё глубже, до слёз, до дрожи в подбородке, и я уже знаю: тест можно не читать. Ответ стоит передо мной на коленях.

Я смотрю на неё сверху вниз, на влажные волосы, облепившие щёки, на губы, растянутые вокруг меня, и в груди поднимается не похоть даже, жадность, глухая, тёмная. — Рожай мне, — повторяю я, — одного, второго, всех, кого выносишь. Она смотрит вверх, не выпуская член изо рта, и я толкаюсь глубже, до самой глотки, чувствуя, как она глотает подо мной. Лаура не отстраняется. Тянется вперёд, берёт до конца, и я держу её за затылок и знаю: она останется.

Я поднимаю её с колен за затылок, разворачиваю и веду к столу. Сгибаю над ним, задираю короткое чёрное пальто, оно задирается до поясницы, и под ним ничего, только прошлое, которое пахнет дождём, табаком и тёплой кожей. Шлёпаю по ягодице, чтобы вздрогнула, чтобы подалась назад, и она стонет, как от удара током. Я не спрашиваю. Раздвигаю её бёдра коленом, плюю себе на ладонь, намазываю её между ягодиц и толкаюсь сразу, не дожидаясь, пока тело сдастся. Лаура взвывает, громко, без берегов, так, что звук бьётся о стены, — и насаживается сама, до упора, выгибая спину. Внутри у неё узко, горячо, и она сжимает меня, как будто хочет, чтобы я вошёл ещё глубже, хотя глубже некуда.

— Сука, — вырывается у меня. — Тебе нравится, да? Нравится?

— Да, — воет она, и голос у неё рвётся, — да, ангел мой, трахай меня, грязную, трахай...

Она уже бредит. Пальцы скребут по столу, сгребают тест со стола, и я вижу, как он слетает на пол, как рассыпается пластик, а ей плевать. Лауру несёт, и она рвётся назад, в мои бёдра, в мой член, в это дикое, тёмное «ещё». Я держу её за талию, вгоняю до самого корня и дышу ей в затылок, а она воет, запрокинув голову, и благословляет меня, как ненормальная.

— Ангел мой, — стонет она, — боже, какой у тебя член, боже, благослови, благослови меня, грешную, грязную, обоссанную шлюху...

Я замираю только на секунду, потому что это бьёт по вискам, а потом снова вбиваюсь, глубже, с мокрым шлепком, и она всхлипывает.

— Говори, — рычу я. — Кто ты? Скажи, кто ты.

— Грязная шлюха! — кричит она. — Обоссанная шлюха, которую ебли негры, а ты... ты мой ангел, ты один мой...

И она сжимается так, что у меня темнеет в глазах. Я кончаю в неё, не выходя, до последней судороги, прижимая её к столу всем телом, и Лаура дрожит подо мной и всё повторяет, задыхаясь, что я ангел, что только я, что больше никогда никто. Её слова увязают в моей шее, и я держу её крепко, пока дрожь не спадает, пока её тело не обмякает под моим, и в комнате остаётся только наше дыхание, дождь за окном и тест, рассыпанный на полу.

Я выхожу из неё не сразу, даю себе ещё несколько секунд внутри, пока её тело не перестаёт дрожать. Потом медленно выпрямляюсь, и Лаура остаётся лежать на столе, грудь вздымается и опускается, пальцы всё ещё скребут по разбросанным осколкам теста. Я не знаю, что теперь. Сгребаю её волосы с лица, поворачиваю к себе, в её глазах слёзы, но не от боли, а от чего-то, что она сама, может, впервые впустила внутрь. Дождь всё стучит по железу.

Я смотрю на неё сверху вниз, и в груди всё ещё гудит, как после удара. Лаура не отводит взгляда. Слёзы на её щеках высыхают медленно, оставляя влажные полосы, и она смотрит на меня так, будто я должен понять что-то без слов, что-то, что она сама не решается произнести. Её ладонь соскальзывает со стола, тянется ко мне, но замирает в воздухе, не коснувшись. Пальцы дрожат.

— А теперь скажи мне, — начинает она, и голос у неё снова с той хрипотцой, которую я не слышал с первого раза, — хочешь, чтобы это был твой ребёнок?

Вопрос падает в тишину, и комната сжимается вокруг него. Я молчу. Слова застревают где-то в горле, и я чувствую, как в груди всё разом тяжелеет, как свинцом заливает. Ещё минуту назад всё было просто: её тело, моё тело, стол, дождь, темнота. А теперь вот это.

Она ждёт. Смотрит мне в глаза, не мигая, и я вижу, как внутри неё всё застыло, как она перестала дышать. Её рука наконец опускается, ложится на край стола, и в этом жесте столько хрупкой, незнакомой мне осторожности, что мне становится страшно.

Я отвожу взгляд, сам того не желая. Смотрю в сторону, на рассыпанный по полу тест, на осколки пластика, на мокрое окно. И не отвечаю.

Когда я снова поворачиваюсь к ней, Лаура не плачет. Она просто смотрит, и в её глазах что-то медленно умирает. Я вижу, как это происходит: сначала искра, ждущая ответа, потом, отступающая надежда, потом, пустота, ровная, ледяная, как дыхание с улицы через незакрытую дверь.

Она не спрашивает снова. Не настаивает.

Молчание между нами становится плотным, как вода, и я не могу из него выбраться. Я всё ещё стою над ней, всё ещё чувствую её на себе, её дрожь, её слова, «ты мой ангел, ты один мой» — а сам не могу выдавить ни звука. Внутри бьётся, рвётся что-то, но наружу выходит только эта глухая, тёмная пауза.

Лаура медленно выпрямляется. Поправляет пальто, не глядя на меня, и впервые за всё время, что мы стоим друг против друга, её лицо становится закрытым. Не злым, не обиженным, просто чужим.

— Ясно, — говорит она тихо, почти беззвучно.

И в этом одном слове больше пустоты, чем во всём, что было между нами за эту ночь.

Лаура не поднимается со стола, остаётся так, грудь выше края, пальто сбито, ноги ещё дрожат. Её ладонь лежит рядом с моей, не касаясь.

— Скажи правду, — хрипит она. — Ты хочешь, чтобы это был твой ребёнок?

Я смотрю на неё сверху, и что-то гаснет у меня внутри, медленно, неотвратимо, как лампа, на которой кончается керосин. Взгляд тяжелеет, уходит вглубь, делается холодным, чужим самому себе.

Она видит. Видит, как меркнет. И не отводит глаз.

Я смотрю на неё сверху, и что-то гаснет у меня внутри, медленно, неотвратимо, как лампа, на которой кончается керосин. Взгляд тяжелеет, уходит вглубь, делается холодным, чужим самому себе. Она видит. Видит, как меркнет. И не отводит глаз.

— Я хочу, чтобы это был мой ребёнок.

Слова выходят прежде, чем я успеваю их остановить, — низкие, хриплые, чужие, как будто их произнёс кто-то другой, кто всё это время стоял за моей спиной. Лаура замирает. В её глазах что-то заново вспыхивает, не надежда ещё, но её тень, осторожная, как зверь, готовый отпрянуть.

— Встань, — говорю я.

Она подчиняется, медленно сползает со стола, и ноги у неё всё ещё нетвёрдые. Я ловлю её за плечи, разворачиваю лицом к столу, нагибаю. Пальто задирается само, открывая бледные бёдра, красные пятна от моих пальцев, мокрый след между ног. Она опирается ладонями о край, прогибается в пояснице, и дыхание её срывается.

— Пробка, — говорю я. — В тумбочке.

Она не спрашивает. Смотрит через плечо, глаза тёмные, зрачки расширены, и я уже иду к тумбочке, уже выдвигаю ящик, уже держу в ладони тёмный гладкий цилиндр, холодный, тяжёлый. Возвращаюсь. Кладу ладонь ей на поясницу, прижимаю ниже, и она стонет, как от боли, которой ждала. Развожу ягодицы. Анус сжат, розовый, влажный после всего. Веду пробкой по складке, надавливаю, медленно, без смазки, и Лаура всхлипывает, но подаётся назад сама.

— Глубже, — хрипит она. — Вставь мне.

Я вдавливаю пробку до конца, до упора, и её тело насаживается на неё, дрожит, пальцы белеют на краю стола. Она стонет низко, утробно, и в этом стоне нет ни мольбы, ни сопротивления, только голод.

— Теперь оденься, — говорю я.

Снимаю с крючка у двери чёрное пальто, то самое, что осталось после её ухода, — накидываю ей на плечи поверх голого тела. Она выпрямляется, поправляет воротник, прячет под полами мокрые бёдра, не надевая ничего под низ. Пояс затягивает медленно, не сводя с меня глаз.

— Куда мы идём?

— В магазин.

Она не переспрашивает. Обувает туфли, стоящие у порога, одёргивает пальто, и я вижу, как её походка меняется, — ноги сжаты плотнее, в каждом шаге что-то новое, тёмное, заведённое внутрь. Дождь за дверью всё шумит по железу. Я открываю дверь, пропускаю её вперёд. Лаура выходит на лестничную клетку, держась подчёркнуто прямо, хотя пробка сидит в ней глубоко, и я знаю, что каждый шаг по ступеням будет отзываться в ней глухим, жарким толчком.

Мы спускаемся по лестнице медленно, я слышу каждый её сдержанный вдох, каждый шаг на каблуках, сжатый, осторожный. Холодный воздух подъезда пробегает по голым бёдрам, когда пальто распахивается на ступени. У второго пролёта она останавливается, тяжело опираясь ладонью о стену. Я подхожу сзади, прижимаюсь грудью к её спине, забираю волосы с шеи и целую позвонок. — Ты всё поняла, — говорю тихо. — Внутри тебя не просто пробка. Кивок, едва заметный. Я разворачиваю её к себе, беру за подбородок, заставляю смотреть в глаза. — Это начало. Она вдруг улыбается, той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Я прижимаю её спиной к стене, накрываю ладонью живот, там, где под пальто никого нет, и шепчу, почти касаясь рта: — Я хочу, чтобы это был мой ребёнок.