Омск, середина десятых. Город, в котором летом пахнет горячим асфальтом и тополиным пухом, а зимой — углём и мокрой шубой. Ирина жила в панельной девятиэтажке на Левом берегу, в квартире с обоями в мелкий цветочек, которые сама и клеила, потому что больше было некому.

В тридцать шесть она выглядела так, что на неё оборачивались не только ровесники, но и пацаны с её улицы — и оборачивались дважды. Высокая, чуть выше среднего, с тяжёлыми тёмно-русыми волосами, которые она подкалывала на затылке небрежно, как попало, отчего шея казалась ещё длиннее. Лицо — с мягкой, чуть припухлой линией губ, с серыми глазами, которые в зависимости от света делались то дымчатыми, то почти прозрачными. Ирина не была тощей: природа дала ей всё, что обычно называют «баба», — широкие бёдра, тяжёлая грудь третьего размера, которую она прятала в простые трикотажные кофты, но прятать было бесполезно, потому что кофта всё равно облегала и всё равно выдавала. Талия у неё сохранилась — узкая, с мягкой складочкой над резинкой джинсов, которую она стеснялась и вечно подтягивала кофту вниз. Икры крепкие, лодыжки тонкие. Походка — тяжёлая, с ленцой, с тем самым покачиванием, которое не тренируют, а получают по наследству.

Мужчин у неё после того случая в восемнадцать не задерживалось. Тогда, на чьей-то съёмной квартире, было вино из пластиковых стаканов, чьи-то руки, чьё-то дыхание в темноте, а утром — только смутное воспоминание и через полтора месяца две полоски. Отца Артёма она не искала: даже лицо толком не помнила, не то что фамилию. Родила в девятнадцать, выучилась на товароведа на вечернем, работала, тянула, ни на кого не жаловалась. И как-то так вышло, что все эти годы была не женщиной, а матерью — сначала молодой, потом просто матерью. Артём вырос в этом воздухе: в запахе её борща, в её «шапку надень», в её усталом лице в прихожей.

Он и сам не заметил, когда перестал быть ребёнком. Восемнадцать, плечи раздались, голос сел на низа, на подбородке пробивалась щетина, которую он сбривал каждое утро и всё равно не мог сбрить до конца. Он смотрел на неё, как смотрят на мать. До того августа.

В поселок, за сто тридцать километров, к её тётке, они собрались в пятницу. Рейсовый автобус, старый, с продавленными сиденьями и жёлтой обивкой, набился так, что стояли в проходе плечом к плечу. Духота, чей-то телевизор в пластиковом корпусе на полке, писк телефонов, лужа под окном, разговоры о ценах и о том, что дорогу опять не чинят.

На одной из остановок в заднюю дверь влезла бабушка с двумя сумками, красная, с трясущимися руками, и громко, на весь салон, попросила: «Дочка, уступи, мне обязательно надо, я до больницы». Ирина встала сразу, без раздумий, — она всегда вставала. А вставать было некуда: проход забит, а места рядом с Артёмом нет. И она, придерживая сумку на коленях у себя, села ему на колени.

Сначала ничего. Он подобрался, выпрямил спину, положил руки на колени, как примерный. Она сидела легко, на самом краю, держалась за поручень. Автобус тронулся, и её откинуло назад, плотнее, ближе.

А дорога там — как после бомбёжки. Ямы, заплатки, колдобины. Автобус кидало, и с каждым толчком Ирина ездила по его бёдрам, ёрзала, поправлялась, и постепенно на самом краю её тела, между ягодицами, начало проступать что-то твёрдое и живое. Сначала смутное, потом явное, потом такое, что не заметить было уже невозможно.

Она замерла. Он замер тоже.

Она честно старалась не двигаться. Но автобус не спрашивал. Километр за километром он подбрасывал её, и её тело, помимо её воли, скользило по нему — вверх, вниз, вверх, вниз, — и с каждым разом всё точнее, всё плотнее. Она чувствовала его через тонкую летнюю ткань, чувствовала, как он наливается, как упирается, как продавливает. И чувствовала, что дышит глубоко, и не может иначе, и что грудь под кофтой поднимается слишком заметно, и что спина взмокла.

Она не показывала вида. Смотрела в окно, в мелькающие заборы и берёзы, и держала лицо. А он смотрел на её затылок, на выбившиеся волоски, на то, как розовеет её ухо, и сходил с ума от тепла её задницы, от того, как оно расходится по нему, как мягко она давит, как глубоко вздыхает. Он боялся шевельнуться, боялся, что она поймёт, что он понял. И когда уже не мог терпеть, когда она в очередной раз проехала по нему на особенно злой яме — кончил, молча, стиснув зубы, вцепившись в край сиденья, чувствуя, как промокает джинс.

Ирина почувствовала, как он вздрогнул под ней. Почувствовала, как стало горячо и влажно. И ничего не сказала. Только чуть-чуть отстранилась и поправила кофту.

Дальше ехали молча и очень старательно. Он глядел в другое окно, она — в своё. Оба красные. Оба делали вид, что вообще-то так и должно быть.

Тётка встретила их на остановке, повела к дому, накрыла на стол, расспрашивала. Они отвечали невпопад, и тётка решила, что городские зазнались. Вечером сели за картошку с огурцами, и всё было как всегда, кроме того, что когда их руки тянулись к одной солонке, они оба отдёргивались.

А ночью он не выдержал.

Она вышла во двор — покурить на крылечке, в халате, накинутом на ночную рубашку, босая по холодным доскам. Артём вышел следом. Сказал хрипло: «Мам, пойдём, покажу кое-что». Она пошла, потому что глупо было не пойти.

В сарае пахло сеном, пылью и керосином. Он завёл её внутрь, прикрыл дверь, и в темноте повисло то самое молчание, которое уже нельзя было держать.

Он прижал её к столбу спиной и поцеловал — не по-сыновьи, а сразу, жадно, как будто репетировал весь день. Ирина охнула ему в рот, попыталась что-то сказать, но он не дал, и она перестала пытаться. Руки у него были горячие и неловкие, он мял её сквозь рубашку, задирал подол, и она вдруг почувствовала, что не хочет его останавливать — что все эти годы её тело просто спало, а теперь проснулось и орёт.

Халат упал на сено. Он развернул её, нагнул, прижал ладонью между лопаток, и она послушно легла грудью на прохладный, шершавый стол. И он вошёл — резко, до конца, так что она вскрикнула и укусила себя за запястье, потому что в доме спали.

Он не был нежным. Он был восемнадцатилетним, он держал её за бёдра и вбивался так, что стол ходил под ней, что сено шуршало, что где-то в темноте отвалилась и стукнула доска. Ирина прогибалась, подавалась назад, шептала «тише, тише», хотя сама была громче него. Её тяжёлые волосы выбились и липли к лицу, она чувствовала, как он входит глубоко и как от этого подкашивает ноги, и как с каждым движением из неё выходит вся её взрослая, аккуратная, приличная жизнь.

Кончил он быстро, по-мальчишески, и сразу обмяк, уткнувшись лбом ей в шею. Она выпрямилась, тяжело дыша, поправила рубашку, нащупала халат.

— Ну и что теперь? — спросила она в темноту.

— Не знаю, — честно сказал он.

Они вышли во двор. Над посёлком висело огромное, наглое, звёздное небо, и в доме у тётки горело одно окно — она, видимо, тоже не спала.

Ирина шла к крыльцу и понимала, что завтра им ещё ехать назад. Сто тридцать километров. Тот же автобус. Те же ямы.