Ирина знала эту квартиру наизусть — до каждой трещины в побелке, до каждого скрипа половицы. Две комнаты, восемнадцать квадратов в хрущёвке на окраине Абакана, окна на глухую стену соседнего дома. Двадцать лет она прожила здесь, и двадцать лет стены помнили одно и то же: как Сергей пыхтит, как пружины старого дивана стонут под его весом, и как через три минуты всё затихает.

Она была красивой той красотой, которая с годами не стирается, а делается острее. Тонкая, узкая в кости, с мягким светлым лицом и длинными волосами, которые она по привычке собирала на затылке. Сорок один год Сергея и вредный цех, где он дышал алюминиевой пылью двадцать лет, сделали своё: мужик он был крепкий, работящий, влюблённый в неё до сих пор, как мальчишка, — и при этом беспомощный в постели.

Он поднимал её ночью, лез, дышал в шею, шарил руками по её телу, и она даже возбуждалась от этого — но потом он заталкивал в неё своё мягкое, вялое, полусогнутое и возил, возил, пока не выдыхался. Иногда требовал взять в рот, чтобы поднять, — она брала, работала долго, челюсть сводило, а он только мычал виновато. И ничего. Никогда ничего.

Ирина давно перестала притворяться. Ложилась, смотрела в потолок, считала до ста. А потом шла на кухню, курила в форточку и думала, что жизнь, кажется, уже всё.

За стенкой рос Артём. Восемнадцать, широкие плечи, отцовские руки и её глаза. И с некоторых пор — тихая, стыдная, ни с кем не разделённая мысль, что мать он хочет.

Она была его идеалом. Он гонялся за ровесницами, но всё время сравнивал: не та походка, не та шея, не тот голос. А когда за стенкой начиналось — он лежал в темноте без трусов, смотрел в потолок и работал рукой, представляя себя на отцовском месте. Ему было стыдно до пяток. И всё равно каждую ночь он ждал этих звуков.

В ту ночь Сергей пришёл в час, пьяный в доску, и полез сразу, даже не умывшись.

— Ир, ну чё ты спишь...

— Серёж, у тебя перегар такой, что стены гнутся.

— Нормально всё. Дай...

Он возился, пыхтел, промахивался. Вялый, мокрый от пота, воняющий сивухой. Ирина лежала, стиснув зубы, и чувствовала, как её раздражение поднимается изнутри, как волна.

— Да не так, господи... — вырвалось у неё. — Ты давишь весь.

— Не так? — обиделся он. — Может, научу тебя?

— Может, и научу. Всю жизнь одно и то же.

За стенкой Артём уже отбросил одеяло. Он слышал всё, и рука его ходила быстро, привычно, и он почти ненавидел отца за то, что тот сейчас там, с ней, и не умеет.

— Да пошло оно всё, — громко сказал Сергей, слез, отвернулся к стене. — Спать буду.

Через минуту он уже храпел.

Ирина полежала. Потом встала, накинула халат, вышла в коридор. И не в ванную, а в соседнюю комнату, к сыну. Приоткрыла дверь.

— Артём, ты не спишь?

— Не сплю, — сказал он, и голос сорвался.

— Можно я у тебя лягу? — она говорила тихо, почти сердито. — Отец воняет, храпит. Бесит просто.

— Ложись, конечно.

Она прошла в темноте, села на край дивана, сбросила халат и легла спиной к нему. И только вытянулась — поняла: он голый. Коленом коснулась его бедра и почувствовала горячую, гладкую кожу.

— Ты что, без трусов? — шёпотом.

— Ну... — он сглотнул. — Жарко.

Она не сказала ничего. И не отодвинулась.

Лежали долго. Молчали так, что слышно было, как в соседней комнате свистит отцовский храп, как гудит холодильник на кухне. Ирина чувствовала, как от его тела идёт жар — настоящий, молодой, живой, — и как у неё самой от этого жара всё тяжелеет внизу, тянет, наливается.

Она повернулась на спину. Он лежал на боку, смотрел на неё в темноте, и рука его, будто сама, легла ей на живот. Пальцы дрожали.

Ирина накрыла его руку своей.

— Не бойся, — сказала она одними губами.

Он провёл ладонью выше, по рёбрам, по груди, и она тихо выдохнула. Потом он поднялся на локте, наклонился, и поцеловал её — неумело, слишком мокро, слишком крепко, но так, что у неё подкосилось внутри. Она обхватила его за шею, притянула, углубила поцелуй и тихо застонала ему в рот.

— Тише... — прошептал он, отрываясь. — Отец.

— Пьяный. Спит, — она сама себя не узнавала.

Он забрался на неё, и она развела колени, и когда он вошёл — сразу, легко, до конца, — Ирина выгнулась и вцепилась зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать. Господи, вот оно. Твёрдое, горячее, живое. Он двигался быстро, по-молодому, сбиваясь с ритма, но именно так, как ей было нужно.

— Медленнее, — выдохнула она. — Не так быстро, я не железная.

Он послушался. И это было ещё хуже — то есть лучше. Она обхватила его ногами, подалась навстречу, и он застонал, уткнувшись ей в шею.

Диван под ними скрипнул.

Оба замерли.

Из соседней комнаты — храп, ровный, глубокий. Пьяный сон.

— Давай, — шепнула она. — Только не громко.

Они кончили почти одновременно, и она зажала себе рот ладонью, а он ткнулся лицом в подушку и замычал. Потом упал рядом, мокрый, тяжело дышащий. Ирина лежала, раскинув руки, и впервые за много лет у неё в ушах звенело.

— Мам... — прошептал он в темноту. — Это что сейчас было.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но в этой квартире больше нельзя. Стены картонные.

Она поднялась, натянула халат, выглянула в коридор — тишина. Вернулась, тронула его за плечо.

— Одевайся. Выйдем.

Двор был пустой и чёрный. Машина стояла под тополями, во дворе-колодце, где не было ни одного окна напротив. Артём завёл с пол-оборота, выехал за дом, к гаражному массиву, встал под фонарём, который мигал.

Дальше всё было как в тумане.

Он разложил сиденье, она перебралась к нему, и на этот раз они не боялись ничего. Он целовал её шею, грудь, спускался ниже, и Ирина откинула голову на подголовник и позволила себе стонать в полный голос — впервые за двадцать лет в полный голос. Он взял её снова, потом, отдышавшись, ещё раз — она уже сама направляла его, жадничая, забыв про возраст, про сына, про всё.

А на третий раз он откинулся назад, и она поняла без слов. Наклонилась, взяла в руку, потом в рот — и вот тут она поняла, какая, оказывается, разница. Он был твёрдый, тяжёлый, он отвечал, он рос. Она работала спокойно, глубоко, без спешки, и он гладил её по волосам и хрипел, что долго не выдержит.

Он и не выдержал.

Они сидели потом в холодной машине, окна запотели, фонарь мигал. Ирина вытерла губы тыльной стороной руки и тихо рассмеялась.

— Три раза, — сказала она. — Твой отец за три раза в неделю столько не может.

— Мам, а дальше как?

Она посмотрела в запотевшее стекло, на тёмный двор, на окна, где спал её муж.

— А дальше, — сказала она, — придумаем.