Крышка ч.1

Лена не сразу поняла и повернула к нему голову, листок лежал у неё на груди, лёгкий, сложенный вчетверо, и она чувствовала его краешком соска, как чужую ладонь.

— Какая сестра, Тём? — Она нащупала листок у себя на груди, но в темноте не могла прочитать ни слова.

— По матери. Таня. Я тебе не рассказывал, я и сам не знал толком, что она есть. Ей тридцать один. Я её сегодня первый раз в жизни увидел.

И он рассказал, коротко, сухо, теми словами, какими диктовал Оле анамнез. Про мать и Геннадия, про письма в бабушкином комоде, про сестру, три часа просидевшую у аквариума, про рак и две недели, про женщину в платке у соседней могилы. Про банку из-под огурцов Лена слышала впервые и не стала переспрашивать: поняла по тому, как дрогнул его голос.

— Голубева, — сказала Лена. — Это она?

— Это мама. Я этот конверт восемь дней носил, Лен. Дед Иван отдал, у калитки. Сегодня в машине открыл. Три строчки. «Тёмочка. Прощения не прошу, права не имею. Если захочешь...» — Он читал по памяти, в темноту, и остановился посреди строки, как останавливаются на ступеньке, которая скрипит. — И адрес.

— И всё?

— Там ещё приписка. Но это потом, Лен.

И в этот раз его «потом» её не ударило, потому что сказано оно было не для того, чтобы закрыть дверь, а чтобы она подождала у двери.

— Я её, кажется, видела, — сказала Лена. — Таню. Днём, из автобуса, у тебя в окне. В синем пуховике. Она тебя за руку держала.

Он повернул голову, и она почувствовала, как он ждёт.

— Я сначала подумала то же, что ты тогда, у двери, — сказала она. — А потом решила, что не буду нюхать, не буду звонить Оле, а спрошу. А ты сам рассказал. Раньше, чем я спросила.

Он только нашёл в темноте её руку и сжал, коротко, один раз.

Всю их совместную жизнь она знала про его детство одну фразу: «Меня бабушка с дедом растили». И рассказал он это сейчас, после всего, что она сделала, и рассказал не Диме и не деду Ивану, а ей.

— Ты поедешь? — спросила она, когда он замолчал.

— Не знаю. Я весь день об этом думаю. Я её в детстве каждый автобус ждал, Лен. Потом тридцать лет не ждал. А теперь она меня ждёт. И я не знаю, могу ли я. Я не знаю, что я ей скажу.

— А ты ничего не говори, — сказала Лена тихо. — Ты просто приди. Ты умеешь. Ты всегда просто приходишь.

Он повернул к ней голову, и в темноте она видела не глаза, а только их блеск, и смотрел он на неё не мигая, так, что она испугалась, что сказала что-то не то. Потом он снова отвернулся к потолку.

— Посмотрим, — сказал он.

Час назад он был в ней, на секунду не осторожный, а потом снова на локтях. Но то было тело. Сейчас он сам рассказал то, чего не говорил никому, и, если она промолчит, он снова будет беречь её, как хрусталь, а она — закрывать глаза в ванной.

«А если бы я просто сказала ему?» Она думала это под душем в ту пятницу, думала в воскресенье, лёжа тут одна. Сказать было страшнее, чем врать, страшнее, чем снять кольцо на светофоре.

— Тём, — сказала она и сразу охрипла. — Можно я тебе скажу одну вещь. Я никогда тебе не говорила. Ни разу. Ты только не перебивай, ладно? Я если остановлюсь, я больше не смогу.

Он не ответил, но она почувствовала, как он повернул голову.

— В ту пятницу я сказала, что мне с тобой плохо. Это неправда: я хотела сделать больно. Мне с тобой хорошо, Тём. Ты знаешь меня лучше, чем я сама. Но я всегда хотела ещё другого и молчала. Чтобы ты не берёг меня хоть иногда, не спрашивал «не больно?», брал за волосы, переворачивал сам, чтобы кровать стучала в стену. Чтобы говорил стыдное. Это не Кирилл меня такой сделал, это было во мне задолго до него, а я решила, что это гадкое, и спрятала. Он просто случайно нашёл, где лежит. — Она сглотнула. — И ещё я хотела сзади. Не как всегда, а туда. Никогда никому не говорила, даже себе. Боялась, что ты посмотришь: «Лен, ты что». Двенадцать лет ждала, что ты сам догадаешься, и злилась, когда не догадывался. Хотя ни разу не сказала.

Она замолчала, её трясло, а Артём молчал, и с каждой секундой ей становилось страшнее.

— Я думал, тебе нельзя, — сказал он наконец очень тихо, хрипло. — Так. После него.

Лена поняла не сразу, а когда поняла, у неё перехватило дыхание.

— Ты помнишь осу на набережной? Первый месяц. Я поднял руку смахнуть её, а ты дёрнулась и зажмурилась, будто тебя уже ударили. Я потом всю ночь смотрел на свои руки. Столько лет боялся, что сожму тебя, а ты вспомнишь его. Не знал, где кончается твоё «хочу» и начинается он. Думал, это и есть беречь. А вчера увидел его в трениках, с банкой, и подумал: вот этого я боялся?

— Ты не он, — прошептала Лена. — Тём, ты никогда не будешь им. Никогда, слышишь? Даже если сожмёшь. Даже если за волосы. Я тебя не боюсь. Я тебя единственного в жизни не боялась.

Он повернулся к ней и приподнялся на локте, и она почувствовала его дыхание у себя на лице, тёплое, с запахом зубной пасты.

— Ты правда этого хочешь, — сказал он, и это был не вопрос.

— Да, — сказала Лена, и это была самая простая правда за весь этот месяц.

Он наклонился к ней, и она почувствовала его ладонь у себя на щеке, тяжёлую, тёплую, и как большой палец провёл по её скуле, к виску, туда, где волосы. Она закрыла глаза и сказала, не открывая их, совсем тихо, потому что, если не сказать сейчас, она уже не скажет никогда:

— Подожди, Тём. Ты не всё знаешь. Про него.

Ладонь на её щеке замерла.

— Светка рассказала, что он бил, про ребро, что ушёл, когда узнал о беременности. Это правда, но не всё. Про остальное не знает никто — ни мама, ни Светка. Я тринадцать лет держала это в коробке на антресоли. Дай мне сказать один раз. Второй уже не смогу.

Он убрал руку и лёг на спину, плечом к её плечу, потому что умел слушать.

— Мы не были расписаны. Он говорил: «Зачем штамп, ты и так моя», а когда приходил пьяный, это значило, что я должна. Я просила: «Денис, не надо, я устала», а он не слушал. Сначала отбивалась, потом поняла, что так дольше и больнее. Научилась лежать и считать притоки трещины над кроватью на Космонавтов. Раз, два, три. Пока не кончится.

Она почувствовала, как дёрнулось его плечо у её плеча, один раз, и замерло.

— Ты понимаешь? Наша трещина тоже как река с тремя притоками. Я кричала, что считаю их по субботам, но это не из-за тебя. Я там научилась, как сутулиться. Ты тут ни при чём. Тебе просто досталось.

Он молчал, и она слышала, как он дышит, глубоко, слишком медленно, как дышат люди, которые изо всех сил заставляют себя не сорваться.

— Когда я забеременела, он стал пить каждый вечер с Жекой, другом по гаражу. На пятом месяце, в февральский мороз, они сидели на кухне до двух ночи. Я уже знала, что будет девочка.

Она замолчала, и за стеной было слышно, как храпит отец, с присвистом.

— Он включил свет и сказал: «Пошли на кухню. Жека хочет. Мы вдвоём. Ты не бойся, я разрешаю». И засмеялся. Они решили это между бутылками, как решают, куда на рыбалку ехать.

Артём лежал так неподвижно, что она не слышала даже его дыхания.

— Я первый раз сказала не «устала», а «нет, никогда». Он ударил кулаком. Я упала боком, берегла живот, ударилась рёбрами об угол шкафа. Жека испугался и ушёл, а Денис плюнул на пол и вернулся на кухню. Утром собрал сумку, сказал: «Это твои проблемы», и ушёл. Больше я его не видела до вчера.

Её трясло, от зубов до колен, и она не пыталась остановить эту дрожь. Артём лежал неподвижно, а потом встал, молча, и ушёл на кухню, и она слышала, как он открыл кран и держал под ним стакан, пока вода не полилась через край. Он вернулся с двумя стаканами, один поставил на тумбочку с её стороны, другой выпил стоя, залпом, и снова лёг, не касаясь её, и только тогда она смогла говорить дальше.

— В травмпункте я сказала, что упала с лестницы. Про Жеку не знал никто. Мне было так стыдно, что я решила: раз со мной так можно, значит, я такая. Поэтому и не могла сказать тебе про грубость, волосы, «не береги»: боялась, что Денис был прав. А это не то. С ним я не могла сказать «стоп» — сказала один раз, и он ударил. С тобой могу. Ты остановишься, даже если сам будешь гореть. Поэтому и хочу: не как с ним, а потому что ты не он и я тебе верю.

Он встал резко, так, что кровать качнулась, и Лена вздрогнула по старой привычке и тут же поняла, что он встал не к ней. Он отошёл к окну и упёрся руками в подоконник, опустив голову, большой, тёмный на фоне жёлтого тюля, и она видела, как он медленно сжимает и разжимает кулаки.

— Я вчера стоял у его двери, — сказал он в стекло, глухо. — На ступеньку ниже. Он был в метре от меня. С банкой. В трениках. Я на него смотрел и думал, что он жалкий, что его даже бить противно, что он и так никто. Если бы я вчера знал. Если бы я знал про Жеку. Я бы его, Лен... Я не знаю, что бы я. Я бы, наверное, сейчас не тут стоял.

— Я знаю, — сказала Лена. — Поэтому я и не говорила. Я там стояла и думала: только не сейчас. Только не при нём. Потому что ты бы его... А у нас Аня на станции.

Потом он вернулся и сел на край кровати, спиной к ней, держа голову в руках, как сидел, наверное, на панцирной сетке в бабушкином доме.

Она положила ладонь на его горячую широкую спину, и он вздрогнул и, неловко заведя руку назад, накрыл её ладонь своей, словно боялся, что она уберёт.

— Я боюсь, Лен. Может, я не тебя берёг, а себя от себя. Во мне мать, Гена, умирающий дядя Витя, ты в том платье и голос в телефоне. И ещё Юля с фармацевтического: она сама меня просила, а я один раз отпустил себя и не услышал, когда ей стало много. Остановился на «хватит», но она плакала до утра. Вот тогда я положил на всё крышку. Потом туда легло остальное, и я держал её, чтобы не кричать и не ломать. Ты думаешь, я спокойный, а я просто держу. Если сниму её с тобой, не знаю, что выйдет: желание или месть за тот диван. Я себя боюсь.

Лена обняла его сзади, прижалась щекой к лопатке и почувствовала, как он дрожит глубоко, изнутри, как большая машина на холостом ходу.

— Выйдешь ты, Тём. Весь. Даже в воскресенье ты бил себя, а не меня. Я хочу тебя всего, и того, кто под крышкой. Я выдержу. Я не хрусталь.

Он засмеялся, коротко, сквозь что-то другое, и покачал головой.

— Не сегодня. За стенкой твой отец, у меня руки трясутся. Мне надо сначала самому с собой разобраться. Не хочу, чтобы в первый раз я брал тебя, а думал про Дениса. Это будет нечестно.

— Я подожду, — сказала Лена. — Я столько ждала, подожду ещё.

За стеной закашлял отец, тяжело, надсадно, и они оба замерли, как замирают дети, которых могут застать, и лежали молча, пока кашель не стих и снова не пошёл ровный храп с присвистом. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехала машина, и полоса от её фар проползла по потолку, через трещину с тремя притоками, и погасла.

Она сказала «подожду» и только тогда услышала, что из всего, что он сейчас говорил, у неё в голове застряло одно, «брал, а думал про него», и что «него» в этой кровати теперь двое, а про второго он не сказал ни слова.

— Тём, а про того ты тоже думаешь? — спросила она шёпотом. — Про Кирилла. Когда ты со мной. Сегодня, час назад, ты про него думал?

Он ответил не сразу, и по его молчанию она узнала ответ раньше, чем услышала.

— Думал, — сказал он. — Я про него каждый раз думаю, Лен, и сегодня тоже.

— Но у меня же с ним не было... Самого главного не было, Тём, я тебе тогда на кухне сказала: до конца ничего не было, ты же знаешь...

— Не закрывайся этим «не было». Ты обедала с ним, снимала кольцо, целовалась, сказала мне «отчёт», а сама поехала к нему и разделась. Ты думала о нём рядом со мной и каждое утро пила мой кофе. Мне не легче оттого, что он в тебя не вошёл. От этого «почти» хуже: ты прикрываешься им, будто остальное не считается.

— Я не прикрываюсь, — начала она и замолчала, потому что именно это она и делала, с той самой ночи, когда босиком бежала по чужой прихожей.

Он сидел, опустив голову, и когда заговорил снова, злости в голосе уже не было, была только усталость, такая тяжёлая, что ей захотелось взять у него хоть половину.

— Я тоже прятал: про Юльку молчал, про клинику врал, дом твоим родителям за твоей спиной покупал и называл это тем что я тебя берегу. Не знаю теперь, что хуже — сделать или спрятать. Только мы не квиты. И ещё: в понедельник я звонил юристу, спрашивал про квартиру и девочек, записался на пятницу в десять. Аня слышала и на станции просила сказать тебе самому. Я не знаю, пойду ли. Но ты должна знать, что я звонил.

Слово «пятница» легло в неё камнем, но она не отодвинулась. Её «нет» на самом краю оказалось не верностью, а испугом и везением. Она не стала говорить этого вслух: это снова было бы выпрашиванием оправдания.

— Ты прав, — сказала она ему в спину, медленно, чтобы ни одно слово не соскользнуло. — Я тебе изменила, Тём. Всем изменила, кроме последней секунды. Обедами, кольцом, враньём, мыслями, тем, что разделась у него и хотела его. А последнюю секунду я себе оставила, чтобы было чем оправдываться перед тобой и перед собой. Я больше не буду ею прикрываться. Даже если тебе от этого будет не легче, а тяжелее.

— Будет тяжелее, — сказал он. — Но так я хоть знаю, с кем лежу.

Она не нашла, что на это ответить, и он не ждал ответа.

Он лёг и притянул её спиной к груди. Она почувствовала, как перестаёт трясти сначала его, потом её. Ей всю жизнь нужно было именно это: не жалеть и не беречь, а держать крепко, когда страшно.

Она уже засыпала, когда почувствовала, как его рука нашла её руку у неё на животе, и накрыла, и это было не во сне: по его дыханию она слышала, что он не спит.

В четверг Аня пошла в школу с Полиной и вернулась в половине четвёртого, Лена выдохнула воздух, который держала в себе с самого утра. Аня поела и даже сказала «вкусно, бабуль», и Раиса Петровна, приехавшая к обеду с котлетами, расцвела, как от ордена. Катя с дедом смотрели в зале мультики, и дед громко спрашивал, почему у этой собаки такие большие уши.

Лена постучала в детскую. Раньше она туда никогда не стучала, и Аня, кажется, это заметила, потому что ответила не сразу:

— Заходи.

Аня рисовала за столом, поджав ногу, и при виде мамы не закрыла рисунок ладонью, только чуть отодвинула альбом. Лена села на край её кровати.

— Ань, — сказала она. — Можно с тобой поговорить? По-настоящему. Ты можешь меня спрашивать всё, что хочешь. Я буду отвечать. Правду. Даже если она будет плохая.

Аня смотрела в окно, на голые тополя, и потом спросила, не поворачиваясь:

— Ты его любила? Того. С работы.

Лена ждала любого вопроса, но этот ударил её так, что она на секунду забыла, как дышать.

— Нет, — сказала она. — Я думала, что да. А потом поняла, что мне нравился не он, а как он на меня смотрит: как будто я не мама, не бухгалтер, не тётя, которая вечно варит суп, а кто-то, кого видно. Это как если бы ты влюбилась не в мальчика, а в то, какая ты красивая у него в глазах. Это не любовь, Ань. Это зеркало.

Аня кивнула, будто записала это себе куда-то, где хранила важное.

— У Полины папа маме изменял, — сказала она. — Мама у него в телефоне переписку нашла, с тётей с работы, и они развелись. Полина говорит, измена — это когда человек врёт двоим сразу. Это правда?

— Правда, — сказала Лена. — Только ещё хуже. Ещё он врёт себе. Я себе врала больше всех.

— А нам? — Аня наконец повернулась к ней. Глаза у неё были тёмные, серьёзные, совсем взрослые, и под ними ещё лежали синие тени от той ночи на станции. — Нам с Катей ты тоже врала?

Лена хотела сказать «нет», и это было бы так легко, одно маленькое «нет», из тех, что как дыхание.

— Да, — сказала она. — Когда говорила, что задерживаюсь на работе из-за отчёта. Когда говорила, что всё хорошо. Когда сказала Кате, что папа уехал по делам. Когда сказала тебе, что не знаю, почему ты грустная. Я знала. Я врала, Ань. Много.

У Ани дрогнул подбородок, и она сжала зубы, чтобы он перестал дрожать. Это у неё от меня, подумала Лена.

— А папа тебя простит? — спросила Аня.

— Не знаю. — Лена сцепила пальцы на коленях. — Честно, не знаю. Это ему решать, не мне и не тебе. Ты тут вообще ни при чём, Анечка, слышишь? Ни капли. Ты не должна об этом думать, это наше, взрослое.

— Я всё равно думаю. — Аня покрутила в пальцах карандаш. — Полинина мама потом сказала, что два года терпела из-за Полины, а потом всё равно ушла. И Полина говорит, лучше бы сразу, потому что эти два года дома было как в больнице: все ходят тихо и улыбаются. — Она подняла на маму глаза. — Я не хочу, чтобы вы из-за нас. Если вы не хотите вместе, то лучше не надо. Я выдержу. Я уже большая.

Лена опустилась на колени рядом с её стулом и взяла её руки в свои, вместе с карандашом.

— Послушай меня, — сказала она. — Если мы будем вместе, то не из-за вас. Только потому, что мы сами этого хотим. Оба. Я тебе обещаю. Я больше никогда в жизни не буду жить «из-за». Я так уже жила, и смотри, что вышло.

— А ты хочешь? — спросила Аня. — Вместе с папой?

— Очень, — сказала Лена. — Больше всего на свете.

Аня молча смотрела на неё сверху вниз, а потом сказала, совсем по-детски, как говорила лет в пять, когда сообщала самые важные новости:

— Он тоже. Я видела вчера вечером, когда ты деду чай в зал несла, как он на тебя смотрел. Как раньше. Как когда я маленькая была, и вы на кухне танцевали под радио, а я подглядывала.

Лена засмеялась, и у неё сразу потекли слёзы, и она не стала их прятать.

— Ты подглядывала?

— Конечно, — сказала Аня с достоинством. — Вы под «Ласковый май» танцевали. Папа тебе на ноги наступал.

Они посидели так, Лена на полу, Аня на стуле, держась за руки, а потом Аня осторожно высвободила одну руку и пододвинула к ней альбом.

— Я вот нарисовала, — сказала она. — Для Кати. Она просила.

На листе был дом, не такой, как рисовала Катя, квадратный, с треугольной крышей, а настоящий, Анин, карандашом, с тенями, со штриховкой: кирпичный, в два этажа, с низким крыльцом в три ступеньки, с яблоней у крыльца, голой, кривой, с лесом за домом, тёмной зубчатой стеной. Лена узнала его сразу. «Берёзки, 14. Последний у леса». На крыльце сидел дед, в очках, с газетой, рядом стояла бабушка в фартуке, с тарелкой, наверное, блинов, у яблони Катя лепила снеговика, а у самого крыльца, на снегу, сидела собака, большая, лохматая, с висячими ушами, и это была единственная цветная вещь на всём рисунке: Аня закрасила её рыжим фломастером, ярко, неровно, через край.

— Это Пончик, — сказала Аня. — Я подумала, раз у бабушки с дедушкой будет дом, то там же можно собаку. Там двор, там лес. В квартире папа говорил нельзя, а там можно. Катька же всё время про Пончика.

— А папа где? — спросила Лена и сама испугалась вопроса, вспомнив тот Катин рисунок, с пустым местом на траве.

Аня молча перевернула лист. На другой стороне было их кухонное окно на Гагарина, вид изнутри, с подоконником, с часами-совой, с тюлем, и у окна, спиной, стояли двое: он большой, в растянутой кофте, она светлая, ему по плечо, и смотрели во двор, так что не было видно лиц, а между ними на подоконнике стояли две чашки.

— Это в ту ночь, — сказала Аня. — Когда мы со станции приехали. Вы меня уложили, а потом на кухне стояли. А я пить ходила. Вы меня не видели.

Лена молчала: она не знала, что Аня это видела, и не знала, что Аня так видит.

— Можно я его себе возьму? — спросила она наконец. — Этот. С окном.

— Нет, — сказала Аня. — Это папе. А тебе я потом другой нарисую.

Она забрала альбом, закрыла его и положила себе на колени, обеими руками сверху, как кладут руки на что-то, что не отдадут.

— Мам, — окликнула её Аня, когда Лена поднялась с пола и уже стояла у двери. — Только ты больше не ври. Ладно? Даже чтобы мне не было больно. Мне от вранья больнее. Я всё равно всегда знаю.

— Обещаю, — сказала Лена.

— Честное слово?

— Честное слово.

Лена вышла и постояла в коридоре, прислонившись к стене, как стояла когда-то с корзиной белья, слушая, как Аня говорит с отцом по телефону, только тогда ей было некуда деться, а теперь было куда.

Вечером он пришёл в девятом часу и сел с отцом в зале над шахматами, которые тесть расставил впервые за месяц, Лена слышала из спальни, как они двигают фигуры и молчат, как молчат мужчины, которым хорошо вдвоём. Она достала из шкафа его белую рубашку, единственную приличную, ту, в которой он ходил на свадьбы и к нотариусу, и погладила её тщательно, по шву, как гладила когда-то перед каждой его конференцией, и повесила на плечиках на дверцу шкафа. Она не думала, зачем, руки сделали это сами, как когда-то сами ставили на стол его чашку.

Он вошёл, увидел рубашку и остановился.

— Это зачем?

— Не знаю. Погладила. Ты же завтра...

— Я завтра что? — Он заговорил тем ровным голосом, каким диктуют цифры. — Договаривай. К юристу? Ты мне рубашку к юристу погладила?

— Я не к юристу, я просто...

— Не трогай мои вещи, Лен. — Он снял рубашку с плечиков и бросил на стул, комком, и от этого комка у неё внутри что-то оборвалось. — Я сам себе всю неделю гладил и дальше сам.

И её прорвало, не слезами, а тем, что копилось в ней с той ночи на диване под единорогом, когда она впервые подумала, чья это квартира.

— Сколько мне ещё ходить на цыпочках в твоей квартире? — Она сказала это негромко, но так, что он поднял голову. — Нет, ты скажи. Неделю? Год? Я не трогаю твои вещи, я не трогаю тебя, я телефон держу на столе экраном вверх, как пропуск на проходной, чтобы ты видел, что там пусто. Я твою чашку мою и думаю, можно ли мне её мыть. Ты вчера меня всю ночь держал, Тём, вот так, руками, сказал мне «пятница, десять» и лежал, не спал, я слышала, и молчал, а сегодня «не трогай». Я виновата, я с этим просыпаюсь и с этим засыпаю, но я не могу жить у тебя в долг до самой смерти. Хочешь выгнать, выгони. А по капле не надо.

— По капле, — повторил он, и лицо у него дёрнулось. — Это я по капле? А ты мне сколько капала, Лен? Месяц? «Отчёт», «задержусь», кольцо в кармашек. Ты думала, одна ночь, и я забуду, как ты у него на диване...

— Я ничего не думала! Я не забуду, и ты не забудешь, я знаю! — Она шагнула к нему, и он не отступил. — Но ты меня не прощаешь и не уходишь, ты держишь меня вот тут, на пороге, и смотришь, сколько я выдержу. Ты хочешь, чтобы мне было как тебе? Мне так. Мне, может, хуже. Доволен?

— А ты хотела, чтобы мне было как тебе, когда сказала «да»? — спросил он тихо. — Тогда, на кухне. Хотела ведь.

Она открыла рот и закрыла, потому что хотела, и он это знал, и они стояли друг против друга посреди спальни, оба белые, с мокрыми глазами, пока за стеной, в зале, не кашлянул отец, громко, нарочно, как кашляют в коридоре, чтобы никого не застать.

— Я не знаю, пойду я завтра или нет, — сказал Артём глухо. — Правда не знаю. И ты мне сейчас не помогла.

— А я не помогать, — сказала Лена и сама услышала, как сорвалась на последнем слове. — Я жить хочу. Не на цыпочках. С тобой или без тебя, но не на цыпочках.

Она видела, что попала, что ему больно, и что ей от этого не легче, а так же больно, как ему. Он поднял со стула скомканную рубашку, встряхнул, посмотрел на неё, как на чужую вещь, которую не знаешь, куда деть, и повесил обратно на плечики, на дверцу шкафа, туда, где она висела, молча. Он лёг на свою половину спиной к ней, она на свою, и между ними снова лежали те два сантиметра, которые прошлой ночью исчезли, и ни один из них до утра не уснул.

Утром в пятницу он надел эту рубашку и ушёл в половине десятого, не позавтракав и не сказав куда, Лена не спросила, а стояла у окна и смотрела, как его машина выезжает со двора и сворачивает не к клинике, а в сторону Советской.