Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100086

стрелкаА в попку лучше 14722 +6

стрелкаВ первый раз 6841 +4

стрелкаВаши рассказы 6827 +9

стрелкаВосемнадцать лет 5807 +6

стрелкаГетеросексуалы 11163 +5

стрелкаГруппа 17088 +16

стрелкаДрама 4592 +12

стрелкаЖена-шлюшка 5469 +14

стрелкаЖеномужчины 2766 +1

стрелкаЗапредельное 2265 +2

стрелкаЗрелый возраст 3864 +8

стрелкаИзмена 16673 +21

стрелкаИнцест 15463 +16

стрелкаКлассика 703 +1

стрелкаКуннилингус 4760 +1

стрелкаМастурбация 3369 +2

стрелкаМинет 16636 +7

стрелкаНаблюдатели 10792 +9

стрелкаНе порно 4225 +13

стрелкаОстальное 1485 +2

стрелкаПеревод 10802 +4

стрелкаПереодевание 1763

стрелкаПикап истории 1261 +1

стрелкаПо принуждению 13048 +7

стрелкаПодчинение 10036 +7

стрелкаПоэзия 1749 +1

стрелкаПушистики 188

стрелкаРассказы с фото 4079 +8

стрелкаРомантика 6980 +7

стрелкаСекс туризм 918 +1

стрелкаСексwife & Cuckold 4553 +5

стрелкаСлужебный роман 2897 +1

стрелкаСлучай 12067 +8

стрелкаСтранности 3574 +2

стрелкаСтуденты 4554 +2

стрелкаФантазии 4195 +4

стрелкаФантастика 4508 +5

стрелкаФемдом 2341 +3

стрелкаФетиш 4170 +2

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3944 +1

стрелкаЭксклюзив 555 +2

стрелкаЭротика 2814 +2

стрелкаЭротическая сказка 3056 +1

стрелкаЮмористические 1879 +3

Капитан

Автор: Александр П.

Дата: 22 ноября 2026

Группа, В первый раз, А в попку лучше, Восемнадцать лет

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

КАПИТАН

Пролог

Иногда жизнь — штиль. Стоишь и ждёшь ветра. А иногда этот ветер приходит — и несёт тебя так, что только держись.

В мае 1985-го я думал, что знаю о себе всё. Двадцать три года, штурман дальнего плавания, муж и отец. Ещё я думал, что этот рейс будет самым скучным в моей жизни.

Я ошибался.

По всем статьям.

Глава 1. Киевская неделя

К весне 1985-го моя жизнь словно застряла в штиле, хотя давно должна была поймать попутный ветер. Я закончил мореходку по специальности «судовождение». Штурман дальнего плавания. Звучит гордо, но пока только в дипломе. В двадцать три года особенно трудно мириться с тем, что твоя настоящая жизнь будто всё ещё не началась: форма висит в шкафу, диплом лежит в папке, а море существует где-то за окном, совсем рядом и одновременно недосягаемо далеко.

А всё из-за того, что я женился. Нет, Лена — прекрасная. Самая красивая, добрая и верная девушка в нашем городе. Я бы, наверное, всё равно на ней женился, но лет через десять, когда бы повидал мир, нагулялся, встал на ноги. Но вышло иначе. Она забеременела, когда мне было двадцать, я был ещё курсантом. По залёту. Родителей не обманешь, да и сам не такой подлец, чтобы сбежать. Сыграли скромную свадьбу. Родился сын, Илюшка. Люблю его, конечно. И Лену тоже... вроде бы. Вечерами у нас всё было как у людей: детская кроватка у стены, сушившиеся на кухне пелёнки, чайник на плите, соседский телевизор за тонкой стеной. Только иногда, глядя в окно нашей маленькой квартиры в портовом городе на мачты, краны и полоску воды между домами, я ловил себя на мысли, что задыхаюсь. От этой тесноты, от расписанного на годы вперёд быта, от бытовой суеты, в которой так громко слышно, как мечты тихо умирают.

После училища я отходил пару рейсов на старом траулере. Не штурманом, конечно — вакансий не было, а семью кормить надо. Матросом. Руки в мозолях, спина ноет, запах солярки и рыбы въедается в одежду, зато вокруг океан. На ночной вахте, когда судно проваливалось носом в чёрную воду и снова тяжело поднималось на волну, мне впервые за долгое время становилось легко дышать. Хоть какая-то свобода. Лена ждала на берегу, писала письма. В каждом — новости о сыне, о скучных домашних делах, о ценах, очередях и соседях, и между строк — тихий, немой укор моему отсутствию.

И вот однажды, после возвращения из рейса, меня вызвали в пароходство. Само здание я знал наизусть: потёртые ступени, доска объявлений у входа, гул голосов в коридорах и вечный запах мокрых шинелей, бумаги и табака. Кабинет начальника отдела кадров, Бориса Петровича, пропах дешёвой «Примой» и пылью. На подоконнике стоял пожелтевший фикус, на стене висела карта, испещрённая линиями морских маршрутов. Борис Петрович сидел за столом, просматривая моё дело, и от того, как медленно он переворачивал страницы, у меня внутри всё сильнее натягивалась струна.

— Молодой ещё, — пробурчал он, не глядя на меня. — Но в училище характеристики хорошие. Практику прошёл. Семейный, значит, ответственный.

Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как под кителем проступает холодный пот. Что-то было не так.

— Так, Сергей, — Борис Петрович наконец поднял на меня глаза. — Есть у нас для тебя... командировка. Необычная.

Я молчал.

— Новый траулер строим. На заводе «Ленкузня», в Киеве. Судно перспективное, новый проект.

Он сделал паузу, закурил.

— Хочешь быть штурманом? — Борис Петрович выпустил струйку дыма, и она поплыла к закопченному плафону на потолке. — Но сначала придётся побыть капитаном. Вроде как шутка, а вроде и нет.

Он усмехнулся, видя моё недоумение.

— Смотри. Судно на воде, уже спущено. Но своим ходом оно с Днепра на Балтику не пойдёт — не готово ещё. Его на жёстком буксире поведут. По Днепру, потом по каналам, через всю страну, до Невы. В Ленинград, к нам. Рейс долгий, больше месяца.

Он откинулся на спинку стула, и кресло жалобно скрипнуло.

— Твоя задача — быть на нём нашим полномочным представителем. Единственным от пароходства. Как капитан приёмки, понимаешь? На буксире — своя команда, свой капитан. А на траулере — только ты. Там будет жилая капитанская каюта, генератор. И бригада маляров с завода — человек пять. Они будут докрашивать, доводить до ума внутренние помещения по пути, чтобы время зря не терять. Твоё дело — следить за кораблём, как за зеницей ока. Искать все недоделки, косяки, всё записывать в журнал. И за малярами присматривать, чтобы работали, а не сачковали. Понимаешь ответственность?

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Это было грандиознее, чем я мог представить. Не просто наблюдатель на заводе, а ответственный за судно в долгом переходе.

— И ещё кое-что, — Борис Петрович понизил голос, хотя в кабинете кроме нас никого не было. — В трудовой книжке сделаем запись. Временное исполнение обязанностей капитана на период приёмки и перехода судна. Или что-то в этом духе. Это бумага, Серёг. Очень важная бумага. Для будущей карьеры. Потом, когда все проверки пройдут и судно вступит в строй, если ты себя хорошо покажешь в этом рейсе... — он многозначительно посмотрел на меня, —. ..то место третьего штурмана на этом самом траулере будет твоим. Уж я прослежу. Не подведи!

Он потушил окурок в переполненной пепельнице. Разговор был окончен.

Я вышел на крыльцо пароходства. Ветер с моря гнал по улице пыль и обрывки газет, где-то у причалов перекликались гудки, над крышами кричали чайки. Но я почти ничего не слышал. В ушах стоял собственный гул, похожий на шум прибоя. «Капитан!» Пусть и на буксире, пусть и на месяц. Свой корабль. Свой путь — не по океану, а по рекам и каналам, через всю необъятную страну. Я уже мысленно видел рубку, журналы, карты, незнакомые берега за стеклом. И эта запись в трудовой... Шанс, о котором я даже мечтать не смел, свалился на меня с небес, пахнущих табаком и бюрократией.

Осталось всего ничего: собрать вещи, поцеловать Лену и сына, солгав им, что это просто скучная командировка на завод. И отправиться в Киев, чтобы встретить своё судно, где я буду капитаном!

* * *

Выход судна задерживался. На заводе что-то не сошлось с документацией, потом ждали какую-то партию приборов. Сначала я нервничал: каждый потерянный день казался украденным у будущего рейса. Потом понял, что торопить здесь бесполезно. Завод жил своим ритмом: пропуска, подписи, мастера, кладовщики, телефонные звонки и бесконечное «зайдите завтра». Мне выдали командировочные и предоставили номер в гостинице межрейсового отдыха моряков на Подоле. Это было неожиданное везение: не обычный казённый гостиничный номер, а уютные апартаменты, похожие на двухкомнатную квартиру: небольшая гостиная с телевизором «Электрон», отдельная спальня и даже кухонный уголок с холодильником. Окна выходили на тихий, зелёный дворик, где по утрам хлопали форточки и звенели бутылки у молочной машины. Здесь пахло покоем, варёной картошкой и чуть-чуть морем: запах бушлатов и кожи чемоданов, казалось, впитался в стены.

Свобода была головокружительной. Никаких расписаний, вахт, криков сына по утрам, никаких вопросов, когда вернёшься. Первые два дня я даже просыпался по привычке рано, лежал с открытыми глазами и только потом вспоминал: можно никуда не спешить. Я снова засыпал, вставал ближе к обеду, завтракал в столовой — чай, яичница, каша, бутерброды, — а потом отправлялся гулять. Киев в мае был прекрасен. Каштаны цвели белыми свечами, молодая листва ещё не успела потемнеть от летней пыли, по улицам катились переполненные автобусы и троллейбусы, а город перед праздником будто нарочно старался выглядеть наряднее обычного. На площадях и витринах было много красного, из открытых окон иногда доносились военные песни, и всё вокруг дышало приближающимся Девятым мая.

В один из таких дней я оказался на Крещатике. Там всё двигалось, звенело и разговаривало одновременно: кто-то торопился к метро, кто-то стоял у витрин, дети тянули родителей к мороженому. Солнце припекало уже почти по-летнему, и я решил купить себе эскимо в киоске у Главпочтамта. Получив заветный брикет в шоколадной глазури, я огляделся в поисках места, где можно присесть. На одной из скамеек, залитых светом, сидели две девушки. Они обе ели пломбир в вафельных стаканчиках и о чём-то беззвучно смеялись, закрываясь ладонями. Что-то в их беззаботности притянуло меня. Наверное, именно то, чего мне самому в последние годы так не хватало: ощущение, что впереди целый день и никому ничего не должен.

Я подошёл и, слегка смутившись, спросил:

— Место свободно?

Девушки посмотрели на меня. Одна, с короткой стрижкой и веснушками, улыбнулась сразу. Вторая, та, что была ближе к проспекту, подняла на меня глаза. Они были большими, карими, как спелый каштан, и в них плавала тень от длинных ресниц. У нее были густые, темные, почти черные волосы, собранные в высокий хвост, но несколько непослушных прядей вились у висков и на шее.

— Садитесь, места хватит! — сказала веснушчатая.

Я сел на край скамейки, отломил кусочек эскимо. Молчание могло стать неловким, и я, как умел, легко заговорил:

— Красивый город. Я впервые в Киеве. Все никак не нагляжусь!

— Турист? — спросила брюнетка. Голос у нее был неожиданно низким, немного хрипловатым, очень теплым.

— Командировка, — уточнил я. — Жду, когда мой корабль достроят.

Это сработало как ключ. Девушки оживились. Оказалось, что веснушчатую звали Таня, она училась в педагогическом, а брюнетку — Оля. Она была студенткой института иностранных языков.

— Капитан? — с легким скепсисом спросила Оля, оглядывая мою гражданскую рубашку и брюки.

— Пока нет, — честно признался я. — Штурман. Но вот должен привести новый траулер из Киева в Ленинград. Буду на нем ответственным. Почти капитан на время перехода.

Они это оценили. Разговор потёк легко и непринуждённо. Я шутил, рассказывал безобидные байки из мореходки, они смеялись. Таня перебивала, задавала вопросы сразу по два, а Оля чаще молчала и слушала. Смеялась она тише подруги, зато её карие глаза искрились живым, заинтересованным светом. Она задавала точные вопросы: как устроен траулер, не страшно ли в шторм, какие страны я видел, можно ли по звёздам определить курс, если откажут приборы. Чувствовался ум, не просто праздное любопытство. И ещё я заметил, что она смотрит не на мою одежду и не на часы, которых у меня тогда толком и не было, а прямо в лицо, будто старается понять, кто перед ней.

— Завтра Девятое мая, — сказала вдруг Таня. — Салют будет над Днепром. Идёте смотреть?

Я посмотрел на Олю. Она слегка опустила ресницы, будто разглядывая свое уже растаявшее мороженое.

— Я с удовольствием! — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но не знаю хороших точек.

— Мы обычно с Олей ходим на Владимирскую горку, — быстро сказала Таня, явно играя в сваху. — Оттуда весь Подол и Днепр как на ладони. Народу, правда, много.

Оля подняла глаза и встретилась со мной взглядом. В её взгляде было что-то вроде вызова и согласия одновременно.

— Если вам не страшно толпы... — сказала она.

— Я толпы не боюсь! — пошутил я. — Меня в метро в час пик не сомнут. Габариты.

Она улыбнулась, и это была уже не вежливая, а настоящая, чуть смущенная улыбка, от которой на её щеках появились ямочки.

— Ну, тогда... — она взглянула на часы, маленькие, с синим циферблатом. — Давайте здесь же, у этого киоска. В восемь вечера. А то потом к горке не пробьемся.

— Договорились! — кивнул я, и внутри что-то легко и радостно ёкнуло.

Мы попрощались. Я ещё долго сидел на скамейке, хотя эскимо давно закончилось и шоколад успел растаять на пальцах. Они шли, обнявшись, что-то живо обсуждая, и Оля один раз обернулась. Поймав мой взгляд, она быстро отвернулась и ускорила шаг. Вокруг продолжал шуметь Крещатик, люди проходили мимо, звякал транспорт, а мне вдруг показалось, что город стал каким-то другим. Или это я сам уже был другим, хотя прошло всего полчаса.

Вернувшись в свою тихую гостиничную «квартиру», я не мог унять внутреннее возбуждение. Образ Оли не отпускал: живые карие глаза, смущённая улыбка, тот низкий, тёплый голос. Всё это будило во мне что-то давно уснувшее — острое, щемящее желание.

Спальня была погружена в полумрак. Я лёг на кровать, и тело само потянулось к разрядке. Ладонь скользнула под резинку трусов, нашла уже напряжённую, горячую плоть. Сжал крепче, начав привычные, размеренные движения.

Но сегодня это было не механическое удовлетворение. Каждое движение было подкреплено фантазией. Я представлял, как могла бы дрогнуть её рука, если бы я взял её за локоть. Как пахли бы её волосы в темноте. Как она могла бы тихо ахнуть, если бы наша встреча завтра повернулась иначе. Дыхание участилось, в ушах зазвенела тишина комнаты, нарушаемая лишь шорохом ткани и прерывистыми вздохами. Нарастающая волна чувства была стремительной и неудержимой. Я ускорил ритм, сжал сильнее, и через мгновение тело выгнулось в немой судороге, отпуская долгожданную разрядку горячими толчками.

Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как спадает напряжение в мышцах и возвращается ровное дыхание. Влажная прохлада на коже напоминала о только что пережитом. Стыд был мимолётным, как дуновение. Гораздо сильнее было другое чувство — ясное осознание силы своего желания и твёрдое предвкушение завтрашнего дня. Опасная игра началась, и первая, тайная партия в ней осталась за мной.

9 мая выдалось тёплым, по-настоящему весенним вечером. Город с самого утра жил праздником, а к вечеру людей на улицах стало ещё больше. На пиджаках пожилых мужчин поблёскивали орденские планки, дети размахивали флажками, из репродукторов доносились знакомые песни. Я пришёл к условленному месту у киоска с мороженым за десять минут до восьми, нервно поправляя воротник рубашки и делая вид, что просто рассматриваю прохожих. В кармане бренчала плоская бутылочка «Рябина на коньяке» — на всякий случай, для храбрости. А храбрости требовалось: перед выходом я выпил в номере две хорошие рюмки из этой бутылки. Тёплая волна разлилась по телу, притупив остроту сомнений и придав уверенности.

Ровно в восемь увидел её. И замер. Оля была одна. И она была... неотразима. На ней было лёгкое платье с цветочным принтом, которое на первый взгляд казалось скромным, но его покрой был удивительно точным. Вырез лифа открывал гладкую кожу, красивую линию ключиц и соблазнительный, но не вульгарный намёк на округлость груди. Яркая помада подчёркивала пухлые, выразительные губы, тушь делала и без того яркие глаза огромными. Она пахла духами — терпко, сладко, празднично.

— Привет, — улыбнулась она, и в её взгляде читалась лёгкая, игривая дерзость.

— Привет. А где Таня?

— Заболела, бедняжка. Голова болит! — Оля сделала вид, что сожалеет, но в уголках её губ играла усмешка. По этой усмешке я уже тогда заподозрил, что Танина головная боль была слишком уж кстати и что Оля просто хотела пойти одна.

Мы пошли не сразу к горке. Она предложила зайти в кафе «Вернисаж» на соседней улице. Место было душное, накурённое, но уютное. Мы взяли кофе по-восточному и по стопке ликёра «Клубника в шоколаде» — красного, сладкого и обманчиво лёгкого. Алкоголь из номера вступил в союз с ликёром. Я разговорился, стал смелее, шутил, ловил на себе её пристальный, одобрительный взгляд. Она слушала, подпирая подбородок ладонью, и её нога под столом случайно касалась моей. Каждый раз — крошечный электрический разряд.

К началу салюта мы уже вышли на Владимирскую горку. Народу было, как и предупреждали, видимо-невидимо. Люди занимали каждую свободную ступеньку и каждый удобный клочок склона; кто-то держал детей на плечах, кто-то спорил, откуда лучше видно Днепр. Внизу темнел Подол, дальше мерцала широкая вода, а над ней уже собиралась праздничная дымка. Пришлось встать совсем близко друг к другу, чтобы нас не разлучили. Оля прижалась спиной к моей груди, и я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья.

Небо над Днепром озарилось первой россыпью огней. Грохот прокатился над склонами и вернулся эхом от домов. Толпа ахнула почти одновременно, кто-то рядом закричал «ура», и над рекой один за другим начали раскрываться красные, зелёные и золотые шары. Дым от залпов медленно стелился над водой. Искристые букеты отражались в широко раскрытых глазах Оли. В этом непрерывно меняющемся свете её лицо то становилось совсем близким и ясным, то снова уходило в тень. Она была прекрасна. Дикая, сексуальная, недоступная и такая близкая.

Я больше не мог сдерживаться. Когда небо вспыхнуло особенно ярким залпом, осветив её лицо алым и золотым, я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Она не отпрянула. На мгновение она замерла, а потом ответила. Сначала осторожно, потом — с той же жадностью, что была и у меня.

Мы отступили в тень старой липы, скрывшись от всеобщего ликования. Позабыв про салют, мы целовались, как в последний раз. Её губы были сладкими от ликёра. Мои руки скользнули по её бокам, ощутили тонкую талию, рёбра, смелый изгиб бедер под платьем. Она тихо вскрикнула мне в губы, когда мои пальцы коснулись боков её груди, и прижалась ко мне ещё сильнее, всем телом.

Когда небо потемнело и толпа стала редеть, я, ещё не веря в свою наглость, прошептал ей на ухо, захваченный пьянящим коктейлем желания, алкоголя и вседозволенности этого вечера:

— Пойдём ко мне? В гостиницу. Там уютно.

Она оторвалась от моих губ, её карие глаза в темноте блестели, как мокрый агат. Она не сказала ни слова. Просто кивнула, быстро, решительно, взяв меня за руку. Её ладонь была горячей и влажной. И мы пошли, почти бежали, унося с собой праздничный грохот и заводя свою, тихую и стремительную, бурю.

Дверь номера захлопнулась, отрезая нас от всего мира. В прихожей пахло тишиной, старым паркетом и нашими возбуждёнными телами. Я щёлкнул выключателем, и зажёгся мягкий свет торшера.

— Хочешь выпить? — спросил я, голос был хриплым от поцелуев.

Оля кивнула, сбрасывая туфли. Её движения были развязными и грациозными одновременно. Я налил две рюмки оставшейся рябиновки. Мы чокнулись, выпили залпом. Ожог по груди разлился приятным теплом, сжигая последние остатки неуверенности.

Мы стояли посреди комнаты, и снова потянулись друг к другу. Этот поцелуй был уже другим — неспешным, исследовательским, влажным. Наши языки встретились, и я почувствовал вкус ликёра, её губной помады и чего-то сугубо её, женственного и возбуждающего. Мои руки нашли замок на её платье на спине. Расстегнул. Ткань мягко соскользнула с её плеч и упала на пол к её ногам.

Она стояла передо мной в одном только белье: простом белом лифе и таких же трусиках. И замерла, позволив себя разглядеть. Я отступил на шаг, и дыхание перехватило.

Оля была не просто красивой. Она была создана для того, чтобы сводить с ума. Её фигура была именно такой, какую рисуют на плакатах: высокая, стройная, с точеными плечами и длинными ногами. Талия — тонкая, в две ладони. А грудь... Грудь была настоящим чудом. Полная, высокая, с нежно-розовыми, уже набухшими от возбуждения сосками, чётко проступающими сквозь тонкий хлопок лифа. Она была явно третьего размера, и эта пышная, женственная мягкость на фоне хрупкого стана смотрелась невероятно соблазнительно.

— Ну как? — спросила она с вызовом, но в голосе слышалась тень неуверенности.

— Ты... нереальная! — выдохнул я и снова привлёк её к себе, целуя шею, ключицы, ту долину, что виднелась над лифом. Мои пальцы дрожали, когда я расстегнул крючок на её спине. Грудь высвободилась, и я, наконец, прикоснулся к ней губами. Она вскрикнула, запрокинув голову, и вцепилась пальцами в мои волосы.

Мы, спотыкаясь, двигались к спальне, срывая с меня одежду. Её руки были проворными и настойчивыми. Наконец, мы оба были обнажены. Она откинула покрывало, и мы рухнули на прохладные простыни. Я оказался сверху, чувствуя всем телом невероятную мягкость и податливость её кожи под собой.

Она обвила меня ногами, помогая, направляя. Моё возбуждение было болезненным, нетерпеливым. Я вошёл в неё одним долгим, глубоким движением. Она вскрикнула — не от боли, а от захлестнувшего нас обоих ощущения полноты. Она была тесной, влажной и невероятно горячей.

И тут меня накрыло. Годы супружеского секса по привычке, а потом и вовсе долгое воздержание в рейсах — всё это взорвалось в один момент. Вид её лица, искажённого страстью, её идеального тела подо мной, её стоны — всё это было слишком. Я пытался сдерживаться, думать о чём-то отстранённом, но её ноги сжали меня крепче, её бёдра пошли навстречу, и контроль лопнул.

Это было стремительно и неудержимо. Спазмы пронзили меня, и я сдавленно застонал. Возбуждение было таким сильным, что я почти терял сознание от наслаждения. Мой пульсирующий член выскользнул из неё, и струи спермы брызнули, попав ей на низ живота, лобок и, по дуге, даже на подбородок и щёку.

Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я лежал, прижавшись лбом к её плечу, охваченный жгучим стыдом. «Боже, какой же я идиот. Всё испортил».

Но Оля не оттолкнула меня. Она сначала замерла, ощущая тёплую влажность на своей коже. Потом тихо, с какой-то удивительной нежностью, рассмеялась.

— Ничего, ничего, — прошептала она, гладя мою вспотевшую спину. — Бывает. Видно, правда, давно не было?

Я лишь бессильно кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Не переживай, — её голос был ласковым. Она аккуратно сдвинула меня, села на кровати: — Давай примем душ. И... продолжим.

В тесной душевой кабине мир сузился до размеров скользкого кафеля, гула воды и пространства между нашими телами. Я включил воду, и струи, сначала прохладные, быстро стали горячими, наполняя пространство паром. Мы стояли лицом к лицу, и вода стекала по её лицу, смывая остатки помады, делая её черты удивительно юными и уязвимыми.

— Давай я, — прошептала Оля, взяв из моих рук кусок душистого гостиничного мыла. Её движения были медленными, намеренными. Она растёрла мыло между ладонями, пока не появилась белая пена. Она начала с моей груди, круговыми, массирующими движениями, разгоняя мыльную пену по коже. Каждое прикосновение было одновременно гигиеничным и откровенно эротичным. Её пальцы скользили по соскам, заставляя их напрягаться, затем опустились к животу, и я невольно втянул его, чувствуя, как по телу пробегают мурашки.

Потом она повернула меня спиной к себе, положила мыльные руки мне на плечи и начала массировать затёкшие мышцы. Это был не просто намёк, а прямая подготовка. Она наклонилась, и я почувствовал, как её губы и язык касаются моего позвоночника, поцелуи перемежались с ладонями, смывающими пену. Я стоял, опершись ладонями о влажную стену, отдаваясь её вниманию, и возбуждение возвращалось, уже не паническое, а глубокое, уверенное, как этот тёплый поток воды.

Моя очередь. Я взял мыло из её рук. Она встала ко мне лицом, закрыв глаза, подставив себя под мои руки и под струи. Я начал с её шеи, смывая следы нашей первой страсти, затем медленно, с почти религиозным трепетом, опустил намыленные ладони на её плечи, ключицы. Она вздохнула, когда мои большие руки наконец обхватили её грудь. Я мылил их долго, тщательно, ощущая под пальцами удивительную упругость и мягкость, лаская круговыми движениями каждый сантиметр, пока соски не затвердели, выступая острыми бугорками из белой пены. Она выгнулась навстречу, тихо постанывая.

Пена стекала по её тонкой талии. Я присел на корточки, ведя ладонями по её бёдрам, по длинным, идеально ровным ногам, намыливая каждую икру, каждую лодыжку. Атмосфера была сгущенно-чувственной, каждый звук — шум воды, скрип нашей кожи о кожу, её прерывистое дыхание — казался невероятно громким.

Вставая, я позволил своей руке скользнуть по внутренней стороне её бедра. Она вздрогнула и раздвинула ноги чуть шире, приглашая. Я не стал торопиться. Мои пальцы, скользкие от мыла, нашли её лобок, затем — густые, мокрые от воды и мыла волосы, а под ними — ту самую горячую, трепетную влажность. Она вскрикнула, когда я начал осторожно, но настойчиво массировать её пальцами, чувствуя, как всё её тело напряглось, а затем затрепетало в серии мелких судорог. Она схватилась за мои плечи, чтобы не упасть, её ноги подкосились.

— Теперь... Теперь ты! — выдохнула она, открывая глаза, полные тёмного желания.

Она развернула меня и мягко прижала лицом к кафельной стене. Её тело прильнуло к моей спине, её грудь прижалась к лопаткам, а одна рука обвила меня за талию. Другой рукой она взяла мыло и начала намыливать меня сзади: спину, поясницу, ягодицы. Её движения были уже не нежными, а властными, обладающими. Она присела, и её пальцы, скользкие и проворные, прошлись между моих ягодиц, заставив меня сжаться от неожиданного и острого удовольствия. Потом её рука обогнула моё бедро спереди, и её кулак, твёрдый и уверенный, обхватил мой член, уже стоявший колом. Она начала водить им вверх-вниз, её движения идеально совпадали с ритмом падающей воды. Это было нестерпимо интенсивно — холодная стена, горячая вода на спине и её жаркая, цепкая ладонь спереди.

— Я хочу тебя! — прошептала она мне на ухо, перестав двигать рукой. — Сейчас!

Я развернулся. Лицо её было раскрасневшимся, губы приоткрыты. Я поднял её, и она, поняв, обвила мои бёдра ногами, упершись спиной в стену. Я держал её за ягодицы, и после секунды поиска вошёл в неё. На этот раз — медленно, преодолевая сопротивление, наслаждаясь каждым миллиметром погружения в её обжигающую, скользкую от воды и возбуждения глубину. Она вскрикнула, запрокинув голову, и её мокрые волосы хлестнулись о кафель.

Я начал двигаться. Поза была неудобной, требовала усилий, но невероятно глубокой. Каждый толчок отзывался эхом по всему телу. Она цеплялась за меня, её ноги сжимали меня всё крепче, её стоны терялись в шуме воды. Я смотрел, как её грудь колышется в такт нашим движениям, как капли воды скатываются с сосков. Её лицо было искажено гримасой чистого, бездумного наслаждения.

Оргазм Оли начался с резкой смены ритма — её ровные, глубокие толчки сменились короткими, жадными судорогами. Она внезапно замолчала, закусив губу, но это молчание было красноречивее любых стонов. Всё её тело напряглось в одной дуге, ноги, обвитые вокруг меня, свело судорогой.

Внутри неё начались ритмичные, мощные сжатия, будто сама её плоть пыталась меня вобрать и не отпустить. Её лицо исказила гримаса абсолютной, бездумной отдачи: глаза закатились, из приоткрытых губ вырывался лишь хриплый, сдавленный выдох. По щекам, смешиваясь с водой душа, потекли быстрые, непроизвольные слёзы.

Пик длился вечно и мгновенно. Потом она обмякла вся сразу, тяжело и безвольно повиснув на мне, только внутренние пульсации ещё долго бились частой, затихающей волной, высасывая из нас обоих последние капли ощущений. Она не открывала глаза, просто дышала мне в шею прерывисто и горячо, полностью сломленная и отданная на милость.

Чувствуя, как волна нарастает где-то в основании позвоночника, я вытащил член из неё. Она сползла по мне, опустившись на колени. Её карие глаза, полные понимания и согласия, смотрели на меня снизу вверх, сквозь завесу струй. Она обхватила основание моего члена своей влажной, горячей ладонью, сжав её в тугой кулачок, и начала двигать рукой в том же неумолимом, влажном ритме.

Я лишь легко положил ладони на её влажные волосы. Мой взгляд был прикован к её лицу, к губам, приоткрытым в тяжёлом дыхании. Когда кульминация нахлынула, она была долгой, мучительной и сладкой. Я кончил, застонав, и она уловила каждую пульсирующую струю в свой сжатый кулак, не проронив ни капли. Её ладонь стала тёплой и липкой.

Она держала так несколько секунд, глядя мне в глаза, а потом поднялась и разжала руку, подставив нашу смесь спермы и воды под очищающий поток. Потом просто прижалась ко мне, и мы стояли так, обнявшись под душем, пока вода не начала остывать. В этой тесноте, в этом гуле, мы нашли не просто разрядку, а странное, мгновенное понимание, молчаливый договор между двумя одинокими телами в чужом городе.

* * *

Мы вышли из душа, обтерлись большим грубым полотенцем, и влажный парный воздух, казалось, только усилил нагнетавшуюся между нами напряженность. Моё возбуждение, вместо того чтобы угаснуть, после её яркого финала стало глухим, настойчивым стуком в висках. Оно требовало продолжения, но уже не в лихорадочной спешке, а в каком-то новом, осознанном ключе.

Мы снова оказались на кровати, на прохладных, слегка влажных простынях. Оля лежала на боку, опираясь на локоть, и смотрела на меня изучающе. Вода сделала её волосы темнее, они тяжелыми прядями лежали на подушке. Капли влаги ещё сверкали в углублении её ключицы.

— Сергей... — её голос был тихим, хрипловатым от недавних криков. — А как ты... относишься к минету?

Вопрос прозвучал так просто и прямо, что я на секунду опешил. В моём браке это была запретная, неловкая тема. Лена стеснялась, краснела, делала это лишь пару раз под моими настойчивыми, почти унизительными просьбами — быстро, с закрытыми глазами, будто выполняла неприятную обязанность. До свадьбы тоже был скудный опыт — девушки делали это робко, неохотно, словно боялись. Это всегда было скорее жестом уступки, чем страсти.

— Отношусь... положительно, — выдавил я, чувствуя, как кровь приливает не только к одному месту, но и к щекам: — Но у меня... немного опыта. В смысле, у партнерш.

Оля улыбнулась — не насмешливо, а с легкой, понимающей нежностью.

— Тогда расслабься. И просто получай удовольствие.

Она медленно перевернулась, скользнув вниз по простыне. Её движения были плавными, без тени смущения. Она устроилась между моих расставленных ног, опершись локтями о мои бедра. Сначала она просто смотрела — долгим, изучающим взглядом, от которого я весь сжался внутри. Потом её пальцы, прохладные и нежные, обхватили основание. Не для дела, а словно для знакомства — она ощупала, погладила, взвесила на ладони. Этот тактильный осмотр был невероятно возбуждающим.

Затем она наклонилась. Но не сразу взяла в рот. Сначала её губы, мягкие и влажные, коснулись головки — лёгкий, почти воздушный поцелуй. Потом ещё один, чуть ниже. Она целовала и ласкала его губами, как будто это были мои губы, вдоль всего ствола, до самого основания, и обратно. Её дыхание, теплое и ровное, обжигало кожу. Я закинул голову на подушку, сжав кулаки в простынях. Это была уже не техника, а какая-то медленная, сладостная пытка.

И только когда я уже был на грани, она, наконец, взяла член в рот. Не сразу глубоко, а лишь кончик, обвив его губами. И тут началась магия. Её язык — плоский, широкий, невероятно подвижный — заскользил по самой чувствительной части, под уздечкой, рисуя бесконечные, сложные узоры. Это было совершенно не похоже на робкие тычки, которые я знал раньше. Она не просто сосала. Она играла. Чередовала глубокие, медленные погружения, когда я чувствовал, как касаюсь задней стенки её горла, с быстрыми, короткими движениями только головкой. Её щеки втягивались, создавая идеальный вакуум, а одна её рука продолжала ласкать мои яйца, нежно перебирая и поглаживая кожу.

Вид был ошеломляющий. Я смотрел вниз, на её склоненную голову, на смуглые плечи, на то, как её губы, яркие даже без помады, плотно обхватывают меня. Её глаза были открыты, и она смотрела на меня снизу вверх — этот взгляд, полный власти, знания и откровенного наслаждения от процесса, сводил с ума больше всего. Она явно получала кайф от самого действия, от своей власти надо мной в этот момент.

Ощущения нарастали, складываясь в единую, невыносимо-сладкую симфонию: влажная, бархатистая жара её рта, виртуозные движения языка, лёгкие пощипывания её пальцев, её довольное, немного хриплое посапывание. Мой таз начал непроизвольно приподниматься навстречу, но она мягко и в то же время твёрдо прижала моё бедро ладонью, полностью контролируя ритм.

— Оля... я сейчас... — успел я прохрипеть, чувствуя, как сжимается всё внутри.

Мой оргазм на этот раз был не взрывом, а долгим, глубоким и всесокрушающим извержением, которое выворачивало меня наизнанку. И Оля, своим тихим, сосредоточенным вниманием, была его полновластной хозяйкой.

Всё началось не с толчка, а с медленного, неумолимого смещения центра тяжести где-то в самой глубине живота. Как будто тяжёлый, раскалённый шар покатился от солнечного сплетения вниз, собирая по пути все нервные окончания, всё накопившееся за долгие месяцы и годы напряжение. Язык Оли, её губы, её влажное, бархатное тепло — всё это создавало идеальный фокус, точку, в которую стягивалась вся Вселенная моего тела.

И вот оно — первое сжатие. Не судорога, а мощная, глухая пульсация в самых корнях, отозвавшаяся эхом во всём теле, от кончиков пальцев ног до кожи головы. Я вскрикнул — звук был сдавленным, хриплым, незнакомым мне. Я вцепился руками в простыню, моё тело выгнулось, оторвав лопатки от кровати.

Оля не просто позволила — она приняла. Приняла всё. Первый выброс был самым сильным, почти болезненным по своей интенсивности. Я чувствовал, как горячая волна вырывается из меня и исчезает в её тепле, а её горло сглотнуло, приняв дар без малейшего отторжения. Это само по себе было невероятным, разрешающим чувством — полное, безоговорочное приятие.

Но на этом не закончилось. Оргазм был долгим, волнообразным. Каждая последующая пульсация выжимала из меня новую порцию — уже меньше, слабее, но от этого не менее сладостной. Я лежал, беспомощный, полностью отданный на её милость, наблюдая за тем, как её щёки слегка втягиваются в такт этим последним, затихающим спазмам. Это была не просто физическая разрядка. Это было потрясение. Годами мой секс был скупым, тихим, отмеченным чувством долга и легкой неловкости.

Когда пульсации окончательно стихли, она медленно отпустила меня. Её губы блестели. Она не стала сразу что-то говорить, а лишь приподнялась, и я увидел на её подбородке и нижней губе небольшую, полупрозрачную каплю моей спермы. Она не смахнула её, а просто облизнула губы, ловя её кончиком языка, — движение не вызывающее, а естественное, завершающее ритуал. Этот маленький, интимный жест вызвал во мне новую, уже чисто эмоциональную волну — смесь острой нежности, благодарности и какого-то первобытного торжества.

Я был полностью опустошён. Дыхание срывалось, мышцы дрожали мелкой дрожью, как после заплыва в ледяной воде. В голове не было мыслей, только белый, беззвучный шум и яркие всполохи удовольствия, ещё отдающиеся эхом в нервной системе.

Оля поднялась, лёгким движением вытирая пальцами уголок рта, и снова прилегла рядом, прижимаясь ко мне всем телом. Её кожа была горячей.

— Всё? — тихо спросила она, и в её голосе я услышал не насмешку, а заботу, желание убедиться, что со мной всё в порядке.

Я мог только кивнуть, не в силах произнести ни слова. Я притянул её к себе, чувствуя, как наши потные, липкие от спермы и слюны тела сливаются в одно целое. Это был не просто секс. Это было землетрясение, после которого ландшафт души изменился навсегда. И эта маленькая капля на её губе была его видимым, сокровенным знаком.

* * *

Мы лежали под одним одеялом, и тишина комнаты казалась теперь звонкой, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Оля вернулась из душа, пахнущая мылом и прохладой, и устроилась рядом. Я сходил следом, пытаясь холодной водой остудить не тело — оно уже остыло, а странное, тлеющее внутри беспокойство. Но стоило нам оказаться рядом в темноте, под тяжелым одеялом, как это беспокойство снова ожило.

Сначала мы просто лежали спиной к спине, дыша в такт. Но между нами было не больше десяти сантиметров, и это расстояние стало невыносимым. Я осторожно, почти неосознанно, откинулся назад, пока моя спина не прижалась к её спине. Через ткань моей запасной летней тельняшки (она надела её после душа) я чувствовал тепло её кожи, изгиб позвоночника. Она не отодвинулась. Наоборот, слегка прижалась в ответ.

Это был сигнал. Я перевернулся, положил руку ей на талию поверх одеяла. Она вздохнула. Моя ладонь скользнула под рубашку, коснулась гладкой, теплой кожи на её боку. Она замерла, а потом сама повернулась ко мне. В полумгле я видел только смутные очертания её лица, блеск глаз.

Поцелуй начался с нежности. Просто соприкосновение губ, вопрос и ответ. Потом он стал глубже, влажнее. В её ответе не было той первоначальной жадности, а была усталая, ласковая податливость. Её рука коснулась моего лица, пальцы провели по щеке, по линии челюсти. Во мне снова загорелось то самое неуемное, благодарное желание.

— Я снова хочу тебя... — прошептал я, но не для того, чтобы требовать, а скорее признаваясь. — Я хочу сделать для тебя что-то. Но я... не очень умею...

Оля мягко отстранилась, чтобы взглянуть на меня: — Что ты имеешь в виду?

— Ты дала мне так много... — мои слова путались. Я наклонился и начал целовать её шею, ключицы, скользя вниз по телу. Дрожащими от неуверенности руками я отодвинул одеяло, задрал подол короткой тельняшки. Она внимательно наблюдала за мной.

Мой опыт в этом был близок к нулю. Лена не любила, когда я касаюсь её там, считала это грязным и стыдным, отталкивала мою голову. У меня остались лишь смутные воспоминания из юности, больше похожие на неловкую возню. Но я хотел попробовать. Хотел отблагодарить её тем же вниманием к её удовольствию.

Я целовал её живот, бедра, внутреннюю сторону колен. Дрожь, пробегавшая по её коже, придавала мне смелости. Когда мои губы и, наконец, язык коснулись её, она тихо ахнула и выгнула спину. Я действовал неумело, слишком прямо, слишком сосредоточенно. Но, кажется, сама моя робость, моя полная поглощенность процессом, трогала её. Её пальцы сплелись в моих волосах не для того, чтобы направлять, а просто для связи. Она дышала все чаще, её бедра начали совершать едва уловимые, круговые движения.

— Вот так... да... — выдохнула она, и это было всё, что мне было нужно. Я нашел ритм, подстроился под её реакции. Её удовольствие, её мягкие стоны были для меня лучшим руководством. Я забыл о своей неловкости, полностью погрузившись в это новое для меня ощущение — давать, изучать, чувствовать, как она расцветает под моими губами.

Когда её тело начало содрогаться от первого, неглубокого, подступающего оргазма, она мягко оттянула меня за волосы.

— Довольно... — прошептала она, голос был густым от наслаждения. — Теперь я...

Она легко сменила наши позиции, снова скользнув вниз. Её минет на этот раз был другим. Не исследовательским, не нежным, а благодарным. Быстрым, уверенным, целеустремленным. Она знала теперь, что мне нравится, и давала это без остатка. Я лежал, парализованный волной нарастающего наслаждения, глядя, как её голова движется в темноте, и чувствуя, как с каждым движением её языка и губ я теряю контроль.

Но она снова остановилась на краю. Отстранилась, тяжело дыша.

— Я хочу тебя внутри, — сказала она просто и забралась на меня сверху, оседлав меня. Медленно, чувственно, глядя мне прямо в глаза, она приняла меня в себя. Это был невероятный вид — её силуэт надо мной, изгиб спины, грудь, очерченная под тканью рубашки.

Она начала двигаться. Не просто «скакала», а двигалась с какой-то почти ленивой, хищной грацией. Её руки лежали на моей груди, она откинула голову, и её волосы рассыпались по плечам. Я держал её за бедра, помогая ритму, но ведущей была она. Полная, абсолютная власть над нашим общим удовольствием. Она то опускалась почти полностью, то приподнималась, играя глубиной, контролируя каждую секунду.

Чувство было ошеломляющим. Я был и пассивен, и невероятно активен одновременно. Вид её наслаждения, её лица, искаженного страстью, стоны, которые она уже не пыталась сдерживать, — все это доводило меня до той грани, где мысли распадаются.

— Оля... я сейчас... не могу... — успел я выдохнуть, чувствуя, как все мое существо сжимается в тугой, горячий узел.

Она поняла. В последний момент, с почти животной ловкостью, она соскользнула с меня и снова наклонилась. Её губы обхватили меня, и как раз в этот момент я кончил — долгой, мощной, изматывающей пульсацией, которая, казалось, выжимала из меня всю жизненную силу. Она приняла всё, и на этот раз, когда она подняла голову, капли моей спермы остались на её губах и подбородке. Она тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась усталая, глубокая, взаимная удовлетворенность.

Она не пошла сразу смывать. Просто упала рядом, прижавшись ко мне всем телом, липким, пропахшим нами обоими. Её рука легла мне на грудь, а щекой она уперлась в мое плечо. Мы не говорили ни слова. Не было сил. Было только это гудящее, пустое, блаженное спокойствие после долгого, извилистого пути к взаимному краю. В этой тишине и близости не было ни стыда, ни сожалений, только простая, животная правда двух тел, нашедших друг в друге то, чего так не хватало.

* * *

Эта неделя в Киеве пролетела как один долгий, жаркий, вырванный из реальности сон. Днём я всё-таки продолжал гулять по городу: спускался к Днепру, бродил по Подолу, заходил в магазины и кафе, иногда просто садился на скамейку и смотрел на прохожих. Но Киев уже существовал для меня словно фоном. Все мысли возвращались в уютную гостиницу, где меня ждала она. Иногда Оля приходила с книгами или конспектами, бросала их на стол и смеялась, что опять ничего не выучит. Иногда мы долго разговаривали, пили чай на маленькой кухне, слушали телевизор вполуха и спорили о пустяках. Эти простые часы почему-то запоминались не хуже ночей. Вечера и ночи мы прожигали друг в друге с ненасытной жадностью, будто пытаясь втиснуть в несколько дней целую совместную жизнь. Мы говорили обо всём, кроме главного. Я упивался её смехом, её умом, её взглядом. И с каждым днём внутри меня росло щемящее, сладкое и мучительное чувство, которое я боялся назвать, но это была любовь. Любовь, пришедшая не вовремя и не туда. Иногда, когда Оля засыпала рядом, я лежал с открытыми глазами и видел перед собой сразу две жизни: эту, внезапную и невозможную, и ту, что ждала меня дома. Если бы не маленький Илюшка, чьё личико вставало перед глазами в редкие мгновения тишины, я бы, кажется, нашёл в себе смелость перевернуть всю жизнь с ног на голову. Но я был связан. Не только обещаниями, а тяжестью ответственности, въевшейся в кости. Я был отцом.

День отъезда настал как приговор. Ещё утром из заводской диспетчерской позвонили и коротко сообщили: документы готовы, буксир подан, выход сегодня. Всё, чего я так ждал до встречи с Олей, теперь звучало почти как дурная новость. Буксир с траулером ждал у причала завода. Мои вещи были упакованы, чемодан стоял у двери. Мы с Олей находились в номере среди внезапно ставших чужими стен, и в воздухе висело невысказанное. Даже телевизор не включали. Было слышно, как за окном хлопает дверь подъезда и кто-то во дворе зовёт ребёнка домой.

— Ты напишешь мне? — тихо спросила Оля, глядя в окно. На ней было знакомое платье, в котором она пришла ко мне на свидание девятого мая. Её слова прозвучали как нож. Я понял, что за всю эту неделю ни разу не обмолвился о жене. Не солгал прямо, просто... утаил. И теперь эта ложь молчания давила на горло.

— Я... обязательно, — выдавил я, понимая всю гнусность этой лжи. Обязательно? А что я напишу? Как растёт мой сын Илья? Как поживает моя жена Лена? И я прекрасно знаю, что писать тебе нельзя. Потому что есть Лена. Потому что есть сын. Потому что я женат.

Мы спустились вниз. У выхода из гостиницы она вдруг обернулась и прижалась ко мне в последнем, отчаянном поцелуе. Её губы дрожали.

— Сергей, — прошептала она, и по её щеке скатилась первая, блестящая слеза. — Будь счастлив!

Она не стала ждать, пока я найду слова — какие слова могли быть уместны? Развернулась и почти побежала по улице, даже не оглянувшись. Я стоял, как истукан, с тяжёлым чемоданом в руке и смотрел ей вслед, пока она не села в подошедший трамвай.

И только когда трамвай скрылся из виду, я с холодным ужасом осознал: я даже не спросил её полного адреса. Знал институт, знал имя, знал голос, знал, как она смеётся и как морщит нос, когда сердится, но не знал самого простого — куда написать. Не спросил, где именно она живёт. Будто сам, не замечая этого, заранее вычеркнул её из будущего. Будто эти семь дней и должны были остаться просто сном.

На душе было тяжело, пусто и горько. Я шёл к причалу, и каждый шаг отдавался эхом в опустошённой груди. Чем ближе становился завод, тем громче вокруг делался обычный рабочий мир: металл звенел о металл, где-то тарахтел погрузчик, по воде разносились короткие команды. Мой траулер стоял у причала свежий, ещё почти не обжитой, с пятнами незаконченной краски и чужими рабочими на палубе. Неделю назад я бы смотрел на него как на исполнение мечты. Теперь же понимал, что теряю что-то огромное, возможно, самое настоящее, что со мной случалось. Но поезд жизни, как и тот буксир, уже давал гудок. Впереди были реки, каналы, долгий путь домой, к своим обязанностям, к другой любви — тихой, привычной, давно смешавшейся с чувством долга. Я поднялся на борт своего корабля, положил чемодан в ещё пахнущей краской каюте и вышел обратно на палубу. Ветер с Днепра был тёплым, но внутри всё похолодело. Где-то впереди дёрнулся буксирный трос, вода у борта пошла рябью. Рейс начинался. Жизнь, со всеми её правильными и непоправимыми выборами, продолжалась.

Глава 2. Малярши

Прощание с Киевом и Олей осталось за кормой, затянутое дымкой и тяжестью невысказанного. Сейчас я стоял на палубе новенького, ещё пахнущего краской и металлом траулера, которому предстояло стать моим домом на долгий месяц. Судно, пока безымянное, лишь с заводским номером на борту, тихо поскрипывало, принайтовленное к мощному буксиру-толкачу «Владимир».

Киев медленно отходил назад. За кормой оставались заводские краны, серые корпуса цехов, набережная, редкие люди у воды. Днепр впереди казался огромной дорогой без разметки, и от одной мысли, что по этой дороге нам идти не день и не два, а недели, внутри становилось одновременно тревожно и легко. Впервые за долгое время впереди у меня был не привычный рейс с готовой командой и заведённым порядком, а что-то совершенно новое, почти авантюра.

Разговор в администрации завода был коротким и деловым. Меня представили прорабу, Олегу Владимировичу - коренастому, бритому наголо мужчине с внимательными, жесткими глазами и цепким рукопожатием. От него пахло махоркой и растворителем.

— Вот ваш капитан приёмки, Сергей, — сказал директор, похлопав меня по плечу. — Все вопросы по судну и работам — к нему. Ты, Олег Владимирович, отвечаешь за людей и график. Работайте.

Олег Владимирович кивнул, оценивающе оглядев меня с ног до головы. «Справится ли мальчишка?» - читалось в его взгляде. Я расправил плечи, стараясь выглядеть старше своих двадцати трёх.

Первым делом я поднялся на верхний мостик. Дверь в каюту капитана была не заперта. Я вошел и замер. После скромной квартирки и даже после гостиницы «межрейсового отдыха» это выглядело как апартаменты. Небольшая, но уютная гостиная зона: диван, кресло, стол, закрепленные болтами к полу. Отдельная спальня с широкой, по меркам флота, койкой и личным шкафом. И, о чудо, - собственная душевая кабина с туалетом. Всё было новое, блестящее, пахло пластиком, свежей краской и... возможностями. Это была моя первая настоящая капитанская каюта, пусть и временная. Чувство гордости и ответственности на мгновение перебило тоску.

Спустившись на первую палубу, я обнаружил целый жилой блок: с десяток кают для экипажа, каждая на два человека, с умывальниками. Просторная кают-компания с большим столом, камбуз с уже установленными огромными плитами, который ещё предстояло окончательно привести в рабочее состояние, и даже отдельный душевой комплекс с несколькими кабинами. Всё было вылизано, собрано, но безжизненно, как макет.

Даже звуки здесь были другими. Шаги отдавались по коридорам сухим металлическим эхом, двери закрывались слишком звонко, вентиляция ещё работала рывками. Судно словно не научилось дышать. Я ловил себя на странной мысли: через месяц эти стены покроются отпечатками ладоней, на столах появятся кружки, газеты и крошки, в каютах заведутся свои запахи, ссоры и привычки. А пока всё принадлежало заводу, инструкции и свежей краске.

Затем началась «рабочая» часть. Трюмы, огромные, пустые и гулкие, ждали своего груза будущих уловов. Их стены ещё не были покрыты защитным составом. Машинное отделение, где царил сложный запах смазки, металла и свежей изоляции, поражало масштабом механизмов. Вспомогательные помещения, кладовые, коридоры - всё требовало доводки и покраски.

Вернувшись в каюту, я закрыл дверь на щеколду, будто пытаясь запереться не от людей, а от этой всеобъемлющей пустоты.

...Я скинул китель, бросил его на безликое кресло, и тяжело опустился на койку в спальне. Стерильный запах новой ткани ударил в нос. И тут, в этой давящей тишине, память нанесла удар не в виде боли, а в виде навязчивого, яркого всплеска.

Я попытался заняться бумагами, раскрыл журнал недоделок, даже записал пару замечаний по крепежу в коридоре. Но буквы расплывались. После Киева прошло всего ничего, а казалось, будто между тем гостиничным номером и этой новой каютой уже легли сотни километров воды.

Оля. Не её уходящая спина. А совсем другое. Внезапно, с обжигающей четкостью, я вспомнил теплоту её кожи под ладонью в душе, когда мыла пена стекала по изгибу её позвоночника. Вспомнил не образ, а ощущение: бархатистость внутренней стороны её бедра, которую я целовал, идущую следом мелкую дрожь мышц. В ушах, поверх гула вентиляции, отозвался её сдавленный, хриплый стон, когда она кончала, прижавшись лбом к кафельной стенке.

Моя рука сама потянулась к ширинке. Я закрыл глаза, и под веками поплыли картинки: изгиб её талии, когда она поднималась на меня сверху, и тень между её грудями, полная, соблазнительная. Вспомнился вкус её кожи - чуть солоноватый от пота, смешанный со сладковатым привкусом её духов. И самое порочное, самое яркое: ощущение её рта - влажного, бездонно тёплого и невероятно умелого, принимающего меня целиком.

Фантазия разыгралась с жестокой откровенностью. Я уже не просто вспоминал, а выстраивал альтернативу. Вот она здесь, в этой самой каюте. Сидит на том самом полированном столе в гостиной, откинув голову, а я стою между её ног... Или вот она на койке, подо мной, её карие глаза смотрят бездонно, а её ноги обвивают мою спину...

Дыхание сбилось. Движения руки стали быстрее, уже не злыми, а жадными, отчаянными, пытающимися поймать призрак того наслаждения. Я кончил быстро, с глухим стоном, сжав зубы. Сперма брызнула на бледно-серый линолеум — резкий, постыдный, животный знак жизни среди этой мёртвой чистоты.

Я вытер пол, умылся и сел за стол, собираясь наконец заняться журналом. Но усталость навалилась внезапно. Ночь перед выходом почти не спал, утром бегал по заводу с бумагами, потом переход, осмотр судна. Сам не заметил, как прилёг на несколько минут и провалился в тяжёлый сон.

Я проснулся от странной тишины, нарушаемой лишь равномерной, отдалённой вибрацией корпуса. Солнце через иллюминатор заливало каюту непривычным светом. Желудок напомнил о себе пустотой. Я отломил кусок галетного печенья из своего скудного запаса и запил тёплым лимонадом «Буратино», глядя на проплывающие за стеклом зелёные, незнакомые берега.

Вскоре, во время одной из первых стоянок, к причалу, у которого мы пришвартовались, с глухим рёвом подъехал потрёпанный микроавтобус «РАФ» цвета грязного бетона. Из него вылез Олег Владимирович, мой прораб. За ним, потягиваясь и щурясь на солнце, вывалились несколько грузчиков в засаленных комбинезонах. Началась разгрузка: ящики с консервами, мешки с картошкой и луком, рулоны брезента, банки с краской, инструмент. Всё это понеслось по сходням в трюмы и подсобки, наполняя тихий корабль гулом голосов и стуком.

С каждой занесённой на борт коробкой судно понемногу переставало быть выставочным образцом. В кладовой появились мешки, на камбузе зазвенела посуда, в коридоре кто-то оставил грязный след от ботинка. И, странное дело, этот беспорядок меня обрадовал: железная коробка наконец начинала жить.

Олег Владимирович, попыхивая «Стюардессой», прошёл со мной по палубам, кивая на недоделки.

— Народ подвезу сегодня к вечеру, — хрипло сообщил он. — Пять душ. Студенты-практиканты из строительного института. Мне их ещё и азам учить придётся, как кисть в руках держать.

— А кто ещё? — спросил я.

— А... повариха. Женщина. На весь рейс пищу готовить будет. — Он как-то странно покосился в сторону.

Затем он перешёл к вопросам расселения.

— Малярам — каждому по каюте, пусть не теснятся. Мне, если не против, каюта старпома сойдёт. Там и гостиная для приёмов, и душевая. Удобно.

Я кивнул, это было логично. Но тут же возник очевидный вопрос.

— А Оксанка, повариха, то есть кок... — Олег Владимирович закашлялся, отведя взгляд. Он потушил окурок о леер, размял его в пальцах.

— Ну, вообще-то... она будет со мной. В той же каюте, — он помялся, глядя куда-то за мою спину, на воду. — Если, конечно, капитан не будет против... Она у меня... коханка. — Он произнёс это украинское слово с особой, горьковатой нежностью. — А дома, знаете... дружина. Дети. Тяжко. А тут рейс долгий... хоть как-то души потешить, любовні справи поделать. Вы ж понимаете...

Он посмотрел на меня уже прямо, с немым вопросом и какой-то усталой надеждой на понимание. В его глазах читалась не пошлость, а простая, грубая правда бывалых людей, вырывающих у жизни крохи личного счастья там, где могут.

Я почувствовал странный укол - не осуждения, а почти зависти. У них всё просто. Есть тяготы дома, есть радость в рейсе. Всё честно, без моих терзаний и самоедства.

— Я понимаю, — сказал я, и голос мой прозвучал более хрипло, чем я ожидал. — Мешать не буду. И давай на ты.

Лицо прораба просветлело.

— Спасибо, капитан. — Он криво усмехнулся и пошёл распоряжаться разгрузкой.

Я остался один на мостике. «Любовні справи». Фраза висела в воздухе, обрастая для меня новым, болезненным смыслом. На этом корабле, оказывается, будет не только краска и одиночество. Будет своя, чужая, простая и ясная любовная история. А я буду её молчаливым свидетелем, капитаном призрачного судна, везущего в своём чреве чужие страсти и свои собственные, никому не нужные, призраки.

И я снова погрузился в воспоминания об Оле...

Я сошёл на берег и в первом же крупном магазине закупил провизию для себя: дюжину бутылок пива «Жигулёвское», копчёных колбасок, несколько плиток шоколада «Алёнка». А потом, в глубине магазина, за прилавком с надписью «Вина-водка», увидел цель своей поездки — ряды бутылок с легендарной украинской горилкой. Я помнил просьбы приятелей из Ленинграда. Я взял для них аж два десятка бутылок, даже не подозревая, что эта горилка окажется не только подарком для друзей, но ещё не раз пригодится мне самому.

Вернувшись на корабль, уже слышал голоса с жилой палубы - низкий гул голосов, металлический лязг. Прибыли. Я, не желая сейчас ввязываться в знакомства и объяснения, прокрался по верхней палубе к своей каюте, с трудом дотащив тяжёлые сумки.

Вечером, открыв бутылку пива и нарезав пряной колбаски, я устроился за столом. За стеной слышались приглушённые шаги и голоса - корабль потихоньку оживал. И вдруг тихий стук в дверь.

— Войдите.

Дверь открылась, и в каюту, пахнущую пивом и колбасой, вплыл другой, тёплый и аппетитный запах - варёных макарон и сыра. На пороге стояла она. Женщина лет тридцати, с лицом, в котором читалась какая-то житейская мудрость. Пышные светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из-под которого выбивались кудряшки. Но больше всего бросалась в глаза её фигура - пышная, крепкая, «кровь с молоком». Простой ситцевый сарафан обтягивал высокую, упругую грудь и округлые бёдра. Я сразу понял, что это наша повариха. Стало понятно, что привлекает в ней Олега Владимировича - в ней была та самая земная, щедрая женственность, которая обещает покой и уют.

— Добрый вечер, пане капітане, — сказала она, и её голос зазвучал низким, грудным контральто с мягким украинским напевом. — Ой, який ж молодесенький та гарненький... — Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок. — Я Оксана. Кухарка. Принесла вам макарони з сиром. Сьогодні камбуз ще не готовий, але завтра вже будуть і справжній обід, і вечеря. А сніданок я вам завтра теж принесу.

Она ловко поставила передо мной тарелку с дымящимся блюдом, пахнущим домашней едой. Её движения были уверенными, хозяйскими.

— Олег Владимирович сказав, що ви не проти... того... щоб я з ним у каюті. Дякую, що не прогнали, — в её глазах мелькнуло что-то вроде виноватой благодарности.

Она постояла ещё мгновение, оценивающе и по-матерински ласково глядя на меня и на мою скромную трапезу, кивнула и вышла, тихо прикрыв дверь.

Я сидел, глядя на тарелку с макаронами, которые пахли так, как готовила моя бабушка в детстве. Этот простой жест заботы всколыхнул во мне новую волну тоски. Оксана была другой - не искрящейся и запретной, как Оля, не родной и далёкой, как Лена. Она была тёплой, реальной, утешительной. И от этого осознания стало ещё горше. Корабль окончательно переставал быть бездушной железной коробкой. Он наполнялся жизнью, своими драмами, своей кухней. А я, с бутылкой пива, банкой с салом и двадцатью бутылками горилки «про запас», сидел в своей капитанской башне, чувствуя себя не хозяином, а самым одиноким постояльцем на этом судне.

И опять нахлынули воспоминания об Оле, и снова в паху стало зарождаться знакомое ощущение...

* * *

Утром меня разбудил не гудок буксира и не скрип корпуса, а тихий, настойчивый стук в дверь. Солнце уже заливало каюту золотистым светом, выхватывая пылинки в воздухе. Я накинул халат и открыл.

На пороге снова стояла Оксана. В одной руке она держала огромную фаянсовую кружку, откуда валил густой, обволакивающий пар, пахнущий настоящим, с горчинкой, кофе. В другой руке - тарелку, на которой аккуратными горками лежали румяные, поджаристые сырники, а рядом, в маленькой пиалке, белела густая сметана.

— Доброго ранку, капітане, — улыбнулась она, и её лицо, освещённое утренним светом, казалось свежим и добрым. — Проспали трохи? Це добре. На, снідайте. Кава ще гаряча.

Она ловко проскользнула внутрь, поставила кружку и тарелку на стол, поправила салфетку.

— Сьогоднi в обід я вам теж принесу сюди. А до вечерi вже, сподіваюся, кают-компанію приберуть, i вечерятимете вже не самотужки. Буде повноцінна вечеря, з першим і другим. Я вже м'ясо розморожую.

Она говорила спокойно, деловито, но в каждом её слове сквозила та самая материнская, успокаивающая забота. Она не спрашивала, нужно ли мне это. Она просто знала, что нужно.

— Спасибо, Оксана, — сказал я, и мой голос прозвучал сипло от сна.

— Будь ласка, — кивнула она.

И снова, как вчера, она тихо выскользнула, оставив после себя невероятный, домашний аромат кофе, творога и сметаны. Я сел за стол, отломил кусочек сырника. Он был идеальным - хрустящим снаружи и нежным внутри. Я залпом выпил глоток кофе. Он был крепким, без всякой морской «суррогатки», таким, каким его варят дома, на кухне.

Я доел сырники, чувствуя, как тепло разливается по телу. Корабль тихо покачивался, унося меня всё дальше.

За иллюминатором берега двигались медленно, почти незаметно. Иногда среди деревьев показывалась деревня, крыша автобусной остановки, рыбак у воды, потом всё снова исчезало. Для людей там, на берегу, был обычный майский день. Для меня каждый такой поворот реки означал: Киев дальше, Ленинград ближе, а жизнь на этом странном судне только начинается.

Допив кофе, я услышал за иллюминатором командный голос прораба. Вышел в рубку посмотреть. На палубе стояли пять маляров, с головы до ног укутанных в белые защитные костюмы, в очках и респираторах. Олег Владимирович строил их и объяснял работу, чётко и жёстко.

Но что-то было не так. Стоя перед ним, эти «студенты» казались какими-то мелкими, щуплыми. Их движения в мешковатых комбинезонах были неловкими, лишёнными мужской уверенности. Я вернулся в каюту. Мысль оформилась: это не похоже на парней-студентов. Слишком хрупкие, слишком скованные.

Вечером Оксана постучала и сказала, что ужин подан. Решение надеть морскую форму было моим — инстинктивная попытка создать дистанцию, облечься в броню погон перед лицом неизвестной команды.

За одним концом длинного стола сидел Олег Владимирович, с виновато-торжествующей ухмылкой на лице. А за другим столом, уставленным тарелками с едой, сидели... девушки. Пять девушек. Все молодые, лет двадцати, все невероятно привлекательные. Никаких белых балахонов. Вместо них — летние, цветастые платьица, открывающие плечи и руки. В воздухе пахло борщом, свежим хлебом и тонким, цветочным парфюмом.

Мои «маляры» оказались красавицами с большими глазами, уложенными причёсками и лёгким, едва заметным макияжем. Они смолкли, уставившись на меня.

И вот одна из них, рыжеволосая, с дерзким взглядом, громко и чётко нарушила тишину:

— Девчонки, смотрите! Смотрите, какой у нас красивый капитан! Прямо Ален Делон, ей-богу! — она игриво подмигнула подругам. — Чур, мой!

Её слова прозвучали как выстрел. В кают-компании на секунду воцарилась полная тишина, а потом взорвалась взрывом смущённого и весёлого девичьего смеха. Я почувствовал, как горячая волна заливает моё лицо и шею под воротником. Олег Владимирович, откашлявшись, поднялся.

— Ну вот, капитан Сергей, знакомьтесь. Это ваша... э-э-э... команда. Практикантки Киевского художественно-промышленного института. Отделение «оформление и роспись». Бригада лучших, как они себя называют. Ну, или... «маляры», — он развёл руками, и в его глазах читалась смесь вины, смущения и тайного удовольствия от сюрприза.

Я смог лишь открыть рот и закрыть его снова. Потом, собрав остатки достоинства, сделал шаг вперёд.

— Здравствуйте... Меня зовут Сергей.

Рыжая тут же вскочила, подбежала ко мне и, к моему ужасу, взяла под руку.

— А я — Маринка! — объявила она на весь зал. — А это — Таня, Света, Ира и Катя. Не бойтесь, мы хоть и художницы, но красить умеем! Правда, пока не очень. — Она заливисто рассмеялась, увлекая меня к столу, к этому омуту пахнущих духами, смеха и совершенно немыслимой, сюрреалистичной ситуации.

Взрыв девичьего смеха, смущённого и восторженного, оглушил меня. Я стоял в дверях в своём морском кителе, чувствуя себя полным идиотом, выставленным на посмешище.

Мой взгляд метнулся к Олегу Владимировичу. С виновато-торжествующей гримасой, и жестом показал на пустое место рядом - моё. Рядом лежали аккуратно положенные столовые приборы.

Этот островок порядка в хаосе стал моим спасением. Нужно было не поддаваться, не растворяться в этом омуте дерзких взглядов и хихиканья. Я собрал остатки достоинства и прошёл мимо стола девушек. Прошёл под прицелом их глаз -- любопытных, оценивающих, игривых. Одна, брюнетка с большими глазами, закусила губу, сдерживая улыбку. Другая, та самая рыжая Маринка, не сводила с меня восторженного взгляда, будто любуясь своей находкой. Их возбуждённый шепот был мне отлично слышен.

Я подошёл к своему стулу, отодвинул его с чётким, сухим звуком и сел, положив фуражку на соседний пустой стул - физически обозначив границу.

— Здравствуйте, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Я смотрел прямо перед собой, на тарелку с борщом. — Приятного аппетита.

Я взял ложку и начал есть, не глядя больше ни на кого. Сигнал был ясен: ужин — дело хозяйственное, а не светское. За столом девушек воцарилась натянутая тишина. Я чувствовал, как их оживление сменилось лёгким разочарованием и смущением. Они переглянулись, кто-то тихо вздохнул. Олег Владимирович с облегчением кивнул и тоже углубился в тарелку.

Я сидел, пряча лицо, и ел, хотя вкус пищи не чувствовал.

Ужин закончился в напряжённой тишине, нарушаемой лишь звоном вилок и приглушённым покашливанием. Девушки быстро допили компот и, шепчась, исчезли в коридоре жилой палубы. Олег Владимирович, пряча глаза, пробормотал что-то про «проверить крепление бочек с соляром» и тоже ретировался. Я остался один в прокуренной кают-компании.

Поднявшись к себе, я скинул ненавистный китель, налил в стакан «Жигулёвского» и уставился в темноту за иллюминатором. Мысли путались. Пять девчонок. Пять молодых, красивых девчонок на одного мужика. Вспомнилась рыжая Маринка, её нахальный взгляд и фраза «Чур, мой!». Сказано это было с такой лёгкостью, будто она не человека, а пирожок на раздаче выбрала.

Часам к одиннадцати на корабле стало тихо. Только буксир-толкач «Владимир» урчал двигателями, освещая нашу палубу мощным прожектором. Свет от него был такой яркий, что на корме можно было иголки собирать. Я вышел в штурманскую рубку, подошёл к окну, выходящему на кормовую часть, и машинально глянул вниз.

И замер. Иллюминатор каюты старпома, которую занял Олег Владимирович, находился как раз в секторе заливаемого прожектором света. Шторы... их ещё не повесили.

Картина, открывшаяся мне, была чёткой, как в театре под софитами.

Оксана стояла, согнувшись, упираясь руками в стол. Она была полностью обнажена. Свет прожектора выхватывал каждый изгиб её полного, зрелого тела — тяжёлые груди, свободно свисающие вниз и мерно покачивающиеся в такт движениям, широкие бёдра, округлые ягодицы, на бледной коже которых дрожали блики. На внутренней стороне бедер, в тени, влажно поблёскивало. Она была вся — плоть, тепло, податливость. Капли пота стекали по её спине, поблёскивая в резком свете, собираясь в ложбинке поясницы.

Сзади, вцепившись одной рукой ей в распущенные светлые волосы, а другой сжимая грудь, стоял Олег Владимирович. Его тело, коренастое, жилистое, покрытое испариной, контрастировало с её мягкостью. Каждый мускул на его спине и ягодицах был напряжён, перекатывался под кожей. Он двигался яростно, ритмично, и при каждом толчке её тело вздрагивало, кожа на ягодицах ходила ходуном, груди тяжело качнулись вперёд, ударяясь друг о друга.

Он трахал её с какой-то отчаянной, звериной силой. Не как любовницу, а как последнюю женщину в мире, вымещая на ней всю усталость, всю тоску по дому, всю злость на эту долбаную жизнь.

Его член — длинный, жилистый, с тёмной, набухшей головкой, блестящий от смазки — входил в неё снова и снова, исчезая почти целиком. Но входил не туда, куда я ожидал. Не во влагалище. Он трахал её в задницу. Я даже не знал, что такое возможно. А она принимала его жадно, глубоко, всем телом.

Головка упиралась в тугое колечко, растягивала его, продавливала — и входила. Потом ещё глубже, пока член не исчезал почти полностью. Только яйца хлопали по её промежности, отмечая каждый глубокий заход, и этот влажный, ритмичный звук смешивался с её приглушёнными стонами.

Было видно, как её тело отвечает на каждое его движение. Каждый мускул спины, каждое вздрагивание бёдер говорило о её возбуждении. Она таяла, плавилась под ним.

Влажные, хлюпающие звуки заполняли каюту, казалось, их было слышно даже сквозь ровный, могучий гул буксира за бортом.

Она вскрикнула — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в столешницу. Её тело напряглось, выгнулось, ягодицы свело судорогой. Он зарычал в ответ, входя в неё до самого предела, замирая на секунду, чувствуя, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, выжимая, догрызая последние капли удовольствия.

Они замерли на мгновение — живая скульптура страсти, освещённая безжалостным прожектором. Олег Владимирович ещё несколько секунд стоял сзади, тяжело дыша, не спеша разрывать эту близость.

Оксана обмякла, опершись на стол, тяжело дыша. Её грудь всё ещё вздымалась, соски дрожали. Олег Владимирович наклонился к ней, прижался губами к шее, а она только глубоко выдохнула, всё ещё приходя в себя.

Несколько мгновений они стояли так, тяжело дыша, соединённые, мокрые, блестящие в свете прожектора. Потом он медленно вышел из неё, и я увидел, как по внутренней стороне её бедра медленно стекла густая, мутная струйка — смесь их обоих, блестящая в резком свете.

Я отшатнулся от окна, чувствуя, как бешено колотится сердце. В паху горело, давило, требовало выхода. Стоял в темноте рубки, тяжело дыша, приходя в себя. Внизу, в каюте, зажёгся тусклый свет — видимо, Оксана пошла в душевую смывать с себя следы страсти.

Я заставил себя отвернуться, отшагнул в темноту коридора. Хватит. Это не моё. Это их жизнь, их постель, их страсть.

Вернулся в каюту, разделся и лёг. Койка мягко покачивалась в такт работе буксира. Закрыл глаза, приказал себе спать. Завтра долгий день, надо будет знакомиться с этой бригадой «художниц», разбираться с графиком работ, делать вид, что я тут главный.

Но сон не шёл. Перед глазами стояла она. Оксана. Не её лицо, нет — её тело в свете прожектора. Изгиб спины, тугие ягодицы, вздрагивающие от каждого толчка, тяжёлые груди, качнувшиеся, когда она прогнулась ещё сильнее. И ритм. Этот проклятый, животный ритм, въевшийся в подкорку. И эта последняя картина — как он вышел из неё, и по бедру стекло...

Я перевернулся на спину, уставился в темноту подволока. Не помогало. Мысли сами собой сворачивали на Олю. Как она пахла. Как её кожа становилась горячей под моими пальцами. Как она выгибалась, когда я входил в неё. Как её рот — влажный, тёплый, бездонный — принимал меня целиком.

Простыня стала тесной. В паху пульсировало, наливаясь тяжестью. Я ещё попытался сопротивляться, приказал себе думать о графике работ, о краске, о трюмах — но тело жило своей жизнью. Оно помнило. Оно хотело.

Рука сама скользнула вниз. Я закрыл глаза, и под веками уже не было темноты — там была Оля. Но теперь, странным образом, её черты смешивались с тем, что я только что видел. Её лицо — и тело Оксаны, покорно прогнувшееся на столе. Её тихие стоны — и хриплое дыхание прораба за кадром. Я представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра. Что это мои руки сжимают её грудь. Что это я двигаюсь в ней — глубоко, яростно, жадно, до самого конца.

Дыхание сбилось, стало рваным. Я кусал губу, чтобы не застонать в голос, боясь, что тонкие переборки каюты не скроют звуков. Движения руки становились всё быстрее, всё отчаяннее — я догонял призрак, ловил ускользающее наслаждение, которое когда-то дарила мне Оля, которое только что так щедро, так по-животному просто брали двое в каюте старпома.

Финал наступил внезапно, горячей волной, вырвавшейся сдавленным выдохом в подушку. Тело выгнулось и обмякло, оставляя после себя липкую теплоту на животе и горькое послевкусие стыда.

Я полежал ещё немного, восстанавливая дыхание. Потом встал, нашарил в темноте полотенце, стёр с себя липкие следы одиночества.

В иллюминатор всё так же светил прожектор буксира. Я не стал смотреть в сторону каюты старпома — там уже погасили свет. Их дело сделано. Моё — тоже.

* * *

Утро встретило меня солнцем, заливающим каюту сквозь незашторенный иллюминатор. Май — он и есть май, даже на воде. Небо очистилось от ночной дымки, синело высоко и чисто, и только на горизонте лениво клубилась вата белых облаков. Буксир мерно урчал, тащил нас дальше по зелёной воде, берега плыли мимо — уже не киевские, совсем незнакомые, дикие, поросшие лесом до самой воды.

Голова гудела после ночи, во рту было сухо и гадко. Я долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий осадок вчерашнего стыда, вода немного помогала.

Надел рабочую робу, решив, что китель теперь лишним. Слишком официально. Слишком по-капитански. А я тут кто? Наблюдатель. Призрак на корабле, полном живых людей.

После завтрака, который Оксана снова принесла в каюту — сырники, кофе, масло, свежий хлеб, и отдельно, в мисочке, ложка малинового варенья, — я поднялся в штурманскую рубку. Формально нужно было проверить навигационное оборудование, проложить предварительный курс на завтрашний переход. По факту — надо было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о том, что творится внизу.

Но голову обмануть трудно.

Рубка находилась на верхней палубе, и из её окон открывался отличный обзор на всю переднюю часть. Ту самую, где вчера... Я отогнал воспоминание, стал включать и выключать штурманское оборудование.

Внизу, на палубе, залитой ярким майским солнцем, кипела работа.

До рубки долетали обрывки команд Олега Владимировича, стук металлических банок, шорох валиков по переборкам. Запах краски даже сюда пробивался через приоткрытую дверь. Когда-то на практике мне объясняли, что хороший штурман обязан замечать вокруг всё. Сейчас эта профессиональная привычка откровенно мешала.

Пять девчонок в белых комбинезонах, которые вчера показались мне такими мешковатыми, сегодня выглядели совсем иначе. Я понял, что вчера просто не рассмотрел. Комбинезоны были из тонкой, почти невесомой ткани — такой, что на солнце просвечивала насквозь. Кое-где на них красовались пятна краски — жёлтой, голубой, зелёной, — засохшие, въевшиеся в материю, но это только привлекало взгляд, заставляя рассматривать каждое пятно, каждую складку.

Ткань обтягивала их так, что я мог разглядеть каждую ложбинку, каждую выпуклость. И под этой белой полупрозрачностью угадывалось такое...

Маринка, рыжая, стояла на козлах, дотягиваясь валиком до верхней кромки переборки. Комбинезон на ней был в синих разводах, а на ягодицах — большое жёлтое пятно, высохшее и твёрдое, отчего ткань там топорщилась и ещё сильнее обтягивала круглоту. Когда она тянулась вверх, комбинезон натягивался так, что прорисовывал каждую линию — узкую талию, крутой изгиб бёдер, и то, как ягодицы напряглись, удерживая равновесие. Под тонкой тканью угадывались трусики — маленькие, видимо, стринги, потому что никаких линий не было видно, только лёгкая тень в ложбинке.

Брюнетка, та, что вчера закусывала губу, мешала краску в ведре. Она нагнулась, и на груди комбинезон отвис, открывая глубокую ложбинку. Там, под белой тканью, угадывался край кружевного лифчика — тёмного, может быть, чёрного. На животе у неё расплылось большое голубое пятно, и ткань в этом месте стала жёсткой, топорщилась, когда она двигалась.

Две другие, Света и Ира, красили нижнюю часть переборки, сидя на корточках. В этой позе комбинезоны натягивались на бёдрах до звона, прорисовывая каждую округлость, каждую складочку. У Светы на пояснице темнело мокрое пятно пота — ткань прилипла к коже, и сквозь неё стала видна родинка, тёмная, на самой границе, где комбинезон уходил вниз.

Пятая, Катя — тихая, незаметная, с длинной русой косой — подносила им банки с краской, то и дело нагибаясь. Коса падала вперёд, открывая шею, тонкую, нежную, с выбившимися светлыми прядками. На её комбинезоне красовалось разноцветное пятно — похоже, она умудрилась вытереть кисть прямо о себя, и теперь на боку, чуть выше бедра, расплылась целая радуга. Ткань там пропиталась краской, стала почти непрозрачной, но вокруг, по краям, просвечивала кожа.

Я смотрел и не мог оторваться. Вчера они были просто маляры. Сегодня, в этом ярком свете, в этих тонких, обтягивающих комбинезонах, мокрых от пота на спинах и под мышками, с разноцветными пятнами краски на самых соблазнительных местах, они превратились в пять молодых, красивых, дразняще-доступных тел. И мысли, которые лезли в голову, были совсем не капитанские.

— Любуетесь?

Я вздрогнул, обернулся.

В дверях рубки стояла Оксана. В руках — поднос, накрытый чистым полотенцем. Пахло оттуда жареной картошкой с луком и укропом — так, что свело скулы.

И тут я на неё посмотрел. По-настоящему посмотрел. Не как вчера, когда видел просто «повариху, коханку прораба». И не как ночью, когда видел только тело в свете прожектора. А сейчас — живьём, при солнечном свете, в двух шагах.

На ней был лёгкий ситцевый халатик, распахнутый на груди. Тонкая ткань, цветочки по белому полю, подвязанный тонким пояском. Халат облегал её так, что я сразу вспомнил всё, что видел ночью. Грудь высокая, тяжёлая, и верхняя пуговица едва сдерживала напор — ткань натянулась, открывая ложбинку, в которой блестела капелька пота. Талия — она была, оказывается, у неё, талия, вопреки полноте, перехваченная пояском так, что подчёркивался переход к широким, крутым бёдрам. Бёдрам, за которые хватаются и держатся. Тем самым, что так яростно сжимал вчера Олег Владимирович.

Халат доходил до колен, но когда она шагнула внутрь, пола распахнулась, и я увидел ногу — полную, гладкую, с округлым коленом и икрой, переходящей в тонкую щиколотку. На босых ногах — простые домашние тапки.

Влажные после душа волосы были собраны в небрежный пучок, но несколько светлых прядей выбились и лежали на шее, висках и лбу. Шея — я раньше не замечал, какая у неё шея: длинная, чистая, с ямочкой внизу, где бился пульс. Лицо без косметики, чистое, с лёгким румянцем, с мелкими морщинками у глаз — но глаза эти, серые, чуть с хитрецой, смотрели тепло и как-то... понимающе. И губы — полные, чуть припухшие, без помады, но такие живые, такие... я вспомнил, как вчера они были приоткрыты, когда она стонала, уткнувшись лбом в стол.

Она поставила поднос на откидной столик, откинула полотенце. Движения плавные, хозяйские, уверенные. При каждом движении халат натягивался на груди, на бёдрах, и я ловил себя на том, что провожаю взглядом каждую складочку, каждую выпуклость.

— Та не виправдовуйтесь, — сказала она, заметив мой взгляд, и в голосе её не было осуждения. — Я ж не осуждаю. Любуйтеся, якщо хочете. Я теж вами милуюся.

Она усмехнулась, чуть склонила голову, и я понял: она всё видит. Всё, что творится у меня в голове. И не просто видит — ей это нравится.

Я представил, как этот халатик падает с её плеч. Как она стоит передо мной — вся, целиком, без утайки. С этими тяжёлыми грудями, с широкими бёдрами, с мягким животом, с круглыми, тугими ягодицами. Представил, как она выгибается подо мной, как стонет, прикусывая губу, как её пальцы впиваются мне в спину, как её ноги обвивают мою талию. Представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра, а не Олег Владимирович. Что это я вхожу в неё — глубоко, жадно, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело принимает меня целиком...

В паху отозвалась знакомая пульсация.

А она стояла, смотрела на меня и, кажется, всё читала по глазам. Усмехнулась краешком губ, чуть наклонила голову. И в этом движении было столько женской мудрости, столько понимания, столько... обещания.

— Сьогодні ввечері, — сказала негромко, с той самой хрипотцой, от которой у меня мурашки по спине побежали. — Я вас запрошую на вечерю. Не сюди, не на самоті. У кают-компанії. Приходьте, як стемніє. Гарну вечерю зроблю.

И вышла. Тихо, плавно, оставив после себя запах — не духов, нет, а просто женщины, тёплого тела, просто чего-то такого, отчего у меня пересохло во рту и заныло в паху.

Внизу, на корме, Маринка засмеялась чему-то звонко, и смех унёс ветер. Я перевёл взгляд в окно — и увидел уже не просто пять девчонок в комбинезонах. Я увидел пять молодых, красивых тел.

Картошка остывала, а я стоял у окна и смотрел на воду, пытаясь унять дрожь в руках.

* * *

День тянулся бесконечно. Я крутился по кораблю, делая вид, что проверяю трюмы, заглядывал в машинное отделение, перекладывал бумаги в каюте — лишь бы убить время.

Работы, если честно, хватало и без притворства. В одном коридоре обнаружился плохо закреплённый светильник, в кладовой не сходилась опись инструмента, в трюме я нашёл участок, который явно придётся перекрашивать. Я всё записывал, делал пометки, спорил с Олегом Владимировичем о сроках. На несколько минут действительно становился тем самым «капитаном приёмки», ради чего меня сюда и послали. А потом из-за переборки раздавался девичий смех, и вся моя деловитость рассыпалась. Мысли то и дело сворачивали на вечер. На девушек. На то, как они будут выглядеть без этих дурацких комбинезонов.

К семи солнце начало клониться к закату, берега потемнели, по воде потянулась золотая дорожка. Я заперся в каюте, встал перед маленьким зеркалом и долго решал, что надеть. Китель отмёл сразу — слишком официально, слишком «капитан приёмки». Форменная рубашка — тоже не то. Решил одеться попроще, по-своему: синие джинсы, мятые, но чистые, светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы, кожаный ремешок на часах. В зеркало глянул — вроде свой парень, не начальник.

Когда спустился на жилую палубу, из-за двери кают-компании доносились голоса, смех, звон посуды.

В коридоре горели новые матовые плафоны, пахло борщом, свежим хлебом и ещё чем-то праздничным, почти домашним. Кают-компания, которая днём казалась казённым помещением с прикрученными к полу стульями, теперь гудела, как кухня большой коммунальной квартиры перед застольем. Я пригладил волосы, глубоко вздохнул — почему я волнуюсь, как на первое свидание? — и толкнул дверь.

И замер на пороге.

За столом сидели они. Все, кроме Оксаны.

Олег Владимирович восседал во главе стола — напротив входа, на самом почётном месте. При параде: чистая рубашка с закатанными рукавами, открывающая коренастые, волосатые руки, на одной — старые командирские часы. Бритая голова блестела в свете ламп, лицо разрумянилось от духоты.

По обе стороны от него, вдоль длинного стола, сидели пять девушек. Пять красавиц. Но это были не те девчонки в заляпанных краской комбинезонах, за которыми я наблюдал днём. Это были совсем другие женщины.

Они принарядились. Причесались. Подкрасились. И смотрели на меня так, что я сразу понял: вечер этот они готовили не просто так. Я был здесь главным блюдом.

Я вошёл, и взгляд мой сразу скользнул по ним. Олег Владимирович был где-то на периферии, в глубине кадра, а в центре — пятеро, ради которых сердце забилось быстрее.

Маринка, та самая, что вчера крикнула «Чур, мой!». Сегодня она была в ярко-зелёном платье без рукавов, в обтяжку, с глубоким вырезом на груди. Рыжие волосы рассыпались по плечам крупными локонами, на щеках — веснушки, которые она даже не пыталась скрыть, глаза подведены зелёным, блестят озорно и дерзко. Платье короткое, открывало длинные, стройные ноги, без единой складочки. На шее — тонкая серебряная цепочка с кулончиком, упавшим в ложбинку между грудей. Она сидела, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу, и откровенно разглядывала меня с головы до ног. Улыбнулась, когда наши взгляды встретились, и медленно облизнула губы.

Таня, которая вчера закусывала губу, сдерживая улыбку, сегодня улыбалась в полную силу. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб и тонкие брови. Глаза большие, карие, с поволокой, подведённые так умело, что казались бездонными. На ней было строгое чёрное платье — казалось бы, простое, но сидело оно так, что я сразу вспомнил утренний комбинезон и кружевной лифчик. Ткань обтягивала высокую грудь, тонкую талию, узкие бёдра. Декольте неглубокое, но именно эта скромность делала его ещё соблазнительней. На запястье — тонкий серебряный браслет. Она сидела прямо, чуть склонив голову, и смотрела на меня с лёгкой, загадочной полуулыбкой.

Света была с русыми волосами до плеч, лёгкими волнами обрамлявшими лицо. Простенькое, но милое личико с пухлыми губами и ямочками на щеках. На ней был сарафан — голубой, в мелкий белый горошек, на тонких бретельках. Грудь у неё была поменьше, чем у других, но сарафан сидел так, что подчёркивал каждый изгиб. Бретельки чуть спущены с плеч, открывая светлую кожу. В ушах — маленькие серёжки-гвоздики, блестят в свете ламп. Она казалась самой скромной из всех, но когда я вошёл, она опустила глаза и покраснела — и от этой краски у меня ёкнуло внутри.

Ира была высокой, стройной, спортивной, с короткой стрижкой — тёмные волосы ёжиком открывали длинную тонкую шею. На ней были светлые брюки, обтягивающие длинные ноги, и простая белая майка на тонких лямках. Майка сидела так свободно, что я сразу заметил — под ней нет лифчика. Соски, твёрдые, проступали сквозь тонкую ткань, и она, кажется, совсем этого не стеснялась. Глаза у неё были серые, большие, смотрели прямо и открыто. На шее — несколько тонких цепочек, на руке — кожаный браслет. Она сидела, развалившись на стуле, положив локти на стол, и откровенно меня разглядывала, чуть прищурившись.

Тихая Катя, незаметная днём, сейчас словно расцвела. Длинная русая коса была расплетена, и волосы — светлые, мягкие, чуть вьющиеся — падали на плечи и спину лёгкой волной. На ней было простое белое платье с кружевом по подолу и у горла. Высокий закрытый крой почти скрывал грудь, зато тонкая ткань подчёркивала тонкую талию и округлые бёдра. Она сидела тихо, теребила в пальцах салфетку и украдкой поглядывала на меня из-под ресниц. Когда наши взгляды встретились, она тут же отвела глаза и снова покраснела, но на щеках её заиграл такой тёплый румянец, что у меня перехватило дыхание.

Пять пар глаз смотрели на меня. Пять молодых, красивых, нарядных женщин ждали моей реакции. Каждая — со своим характером, со своей красотой, со своим способом привлечь внимание.

— Ну что, капитан, проходи! — громыхнул голос Олега Владимировича. Он хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание: — Чего в дверях застыл? Давай, садись, пока горячее не остыло.

Из-за его спины, от буфета, донёсся знакомый голос:

— Зараз, зараз, хлопці. Одну хвилинку.

Оксана. Всё в том же ситцевом халатике, подвязанном чистым фартуком. Волосы убраны под косынку, руки заняты — она раскладывала по тарелкам дымящийся борщ. Она мельком глянула на меня, улыбнулась коротко и снова склонилась над кастрюлей.

Маринка тут же подхватила, похлопав ладошкой по стулу рядом с собой:

— Садитесь вот сюда, товарищ капитан! Местечко специально для вас берегли!

Она стрельнула глазами в сторону Тани, которая сидела справа от неё, и усмехнулась — мол, я первая заняла место рядом с пустым стулом.

— Маринка, не наглей, — лениво протянула Ира, откинувшись на стуле. — Дай человеку самому выбрать. Может, он рядом со мной хочет сесть?

Она подмигнула мне, и я снова заметил, как под тонкой майкой обозначились соски.

Света покраснела и уткнулась взглядом в тарелку. Катя теребила салфетку и украдкой стреляла глазками. Таня просто улыбалась своей загадочной улыбкой, словно знала что-то, чего не знали другие.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как под их взглядами у меня буквально кожу покалывает. Стол был накрыт на всех — пустовало три стула: рядом с Маринкой, рядом с Ирой и в торце стола, напротив Олега Владимировича.

— Я, пожалуй, здесь сяду, — сказал я и опустился на стул в торце. Напротив Олега Владимировича, но так, чтобы видеть всех. Всех пятерых сразу.

По столу пробежал лёгкий разочарованный вздох — кажется, Маринка рассчитывала на большее. Но Ира довольно усмехнулась: с торца я сидел напротив неё по диагонали, и она могла меня разглядывать в полное удовольствие.

— Борщ! — объявила Оксана, появляясь с тарелкой у моего локтя.

Она ловко поставила передо мной дымящуюся тарелку — густой, наваристый, с ломтем сала и зеленью. Пахло так, что рот наполнился слюной.

— Смачного, пане капітане, — тихо сказала она и двинулась дальше, разнося тарелки остальным.

— Давайте, налегайте, — Олег Владимирович взял ложку: — Оксана старалась, весь день у плиты простояла. Не часто такое бывает, чтоб на судне домашний борщ.

Все потянулись к ложкам. Я оглядел стол. Пять пар глаз, устремлённых на меня. Пять улыбок — от откровенно хищной Маринкиной до застенчивой Катиной. Пять молодых, красивых тел, наряженных так, будто не на ужин в походной столовой пришли, а на праздник.

Оксана бесшумно двигалась вдоль стола, подкладывая хлеб, доливая компот, убирая пустые тарелки. Она была тенью, незаметной и необходимой. Её дело — кормить. Наше — есть и общаться.

Я отломил кусок хлеба, макнул в борщ и поймал на себе взгляд Маринки. Она смотрела так, будто я был не человеком, а большим вкусным пирожным, которое она собиралась съесть.

— А расскажите, Сергей... — начала Таня, и её бархатный голос заставил меня отвлечься от еды: — Вы давно на флоте? Наверное, столько всего видели...

— Ага, — подхватила Маринка, подавшись вперёд так, что вырез на платье стал ещё глубже. — Расскажите! Мы такие впечатлительные, нам всё интересно!

Ира хмыкнула, но тоже смотрела с любопытством. Даже Катя подняла глаза от тарелки.

Оксана бесшумно подлила мне компота и исчезла в тени у буфета, готовая в любой момент появиться снова. Но я её почти не замечал. Все мои мысли, все мои взгляды были прикованы к пятерым, сидящим за столом. К их нарядным платьям, к их открытым плечам, к их улыбкам и взглядам, которые они бросали на меня.

Пять пар глаз уставились на меня в ожидании. Я кашлянул, чувствуя, как краснеют уши.

— Ну... был пару раз в Лас-Пальмас, на Канарах, — выдавил я: — Город такой в Испании... портовый. Красивая набережная...

— А в Африку заходили? — спросила Таня.

— В Дакар, в Сенегале. Там жарко, рынки шумные, специями торгуют...

Я запнулся, понимая, что рассказ выходит скомканным и унылым. Ну что я им могу рассказать?

— А женщины там красивые? — Маринка стрельнула глазами.

Я окончательно покраснел.

— На рынке видел... продавщицы... в ярких платьях...

— Ой, да ладно тебе, — лениво протянула Ира. — Видишь, человеку неловко.

Я благодарно кивнул и уткнулся в компот. Катя смотрела на меня с тихой жалостью, Света украдкой краснела, Таня загадочно улыбалась. Маринка облизывала ложку так, что у меня пересохло во рту.

Оксана бесшумно собирала тарелки, подкладывала оладьи. Я жевал и чувствовал на себе пять взглядов. Пять. Каждая ждала чего-то, а я не мог выдать даже приличной истории.

Не выдержал.

— Спасибо за ужин, очень вкусно, — вскочил я, чуть не опрокинув стул: — Мне надо... навигационные огни проверить...

И почти выбежал, слыша за спиной сдавленный смех Олега Владимировича и разочарованный вздох Маринки.

В каюте я прислонился к двери, закрыл лицо руками. Ну и идиот. Пять красивых девушек, а я сбежал, как школьник.

И ведь дело было не только в них. Я впервые почувствовал, насколько нелепо сидит на мне новая роль. Для начальства я ответственный представитель пароходства, для Олега Владимировича — молодой начальник, которого надо уважать, для этих девчонок — «капитан», красивое слово и повод для шуток. А сам я всё ещё не понимал, кем должен быть здесь на самом деле.

Из кают-компании доносился смех — теперь точно надо мной.

Я упал на койку и уставился в потолок. Стыдно было до жжения в ушах. Но где-то глубоко внутри шевелилось предвкушение — рейс только начинается.

* * *

Где-то через час в мою каюту постучали.

Я отложил книгу — старый потрёпанный том какого-то приключенческого романа, прихваченного из дома, поднялся с койки. Сердце почему-то ёкнуло. Кого там принесло на ночь глядя?

Открыл дверь и замер. На пороге стояла Маринка. Рыжая. В том же ярко-зелёном платье, что и на ужине. Коротком, обтягивающем, с глубоким вырезом. Волосы рассыпаны по плечам, глаза блестят в полумраке коридора, губы чуть приоткрыты.

— Добрый вечер, товарищ капитан, — сказала она тихо, с хрипотцой. — Не спится?

Я отступил, пропуская её внутрь.

Она шагнула через порог, и каюта наполнилась ароматом духов — сладких, тяжёлых, с нотками чего-то тропического. Маринка остановилась посередине, огляделась — диван, стол, дверь в спальню. Потом перевела взгляд на меня.

Я открыл рот, чтобы спросить, зачем пришла, не случилось ли чего...

Но она не дала мне сказать. Шагнула вперёд, приподнялась на носках, обвила руками мою шею — и прильнула к губам.

Поцелуй был жадным, горячим, без капли нежности. Она целовала так, будто ждала этого весь вечер, будто голодна была до меня — не как до человека, а как до мужчины. Её язык скользнул мне в рот, руки зарылись в волосы на затылке, притягивая ближе. Всё её тело прижалось ко мне — упругая грудь, твёрдые соски сквозь тонкую ткань платья, бёдра, живот...

У меня перехватило дыхание. Руки сами собой легли ей на талию, потом скользнули ниже, на округлые ягодицы, туго обтянутые зелёным шёлком. Она выдохнула мне в рот что-то неразборчивое и прижалась ещё сильнее, так что я почувствовал жар между её ног даже сквозь одежду.

В голове билась одна мысль: «Что происходит?» Но тело уже включилось в игру. В паху тяжелело, разогревалось, требовало продолжения.

Маринка оторвалась от моих губ на секунду, заглянула в глаза — свои, зелёные, с расширенными зрачками, — и хрипло шепнула:

— Я весь вечер этого ждала. Долго ты будешь в прятки играть?

И снова впилась в мои губы, не давая ответить. Да и что тут ответишь?

Руки зажили своей жизнью — заскользили по её спине, нащупывая молнию на платье. Тонкая ткань послушно разошлась, и я стянул лямки с её плеч. Платье упало к ногам шелковистой лужицей.

Она стояла передо мной в одном белье. Чёрное кружево — лифчик, едва прикрывающий грудь, и такие же трусики-стринги, тонкая полоска ткани, уходящая между ягодиц. Кожа матовая, бледная, с россыпью веснушек на плечах и груди. Соски, тёмные, уже затвердевшие, просвечивали сквозь кружево.

Она не дала мне долго любоваться — потянула за край моей рубашки, стаскивая её через голову. Её пальцы забегали по моей груди, по животу, добрались до ремня на джинсах. Щёлкнула пряжка, ширинка разошлась, и её ладонь скользнула внутрь, нащупывая меня сквозь ткань трусов.

Я застонал сквозь зубы. Рванул застёжку на её лифчике — пальцы, чёрт, не слушались. Она усмехнулась, отвела мои руки и сама расстегнула его одним движением. Лифчик упал, открывая грудь.

Она была прекрасна. Небольшая, но упругая, с крупными тёмными сосками, которые так и просились в рот. Я наклонился, взял один в губы, и она выгнулась, запустив пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе крепче.

— Кровать... — выдохнула она.

Мы сделали три шага. Три шага, за которые я стащил с неё трусики, а она стянула с меня джинсы вместе с трусами. Койка встретила нас упруго, мы рухнули на неё, переплетясь телами.

Она оказалась снизу, раскинув ноги, а я нависал сверху, рассматривая её всю — от лица до пальцев ног. Распущенные рыжие волосы разметались по подушке, глаза блестят, губы припухли от поцелуев. Грудь вздымается часто-часто, живот вздрагивает в предвкушении. Между ног — рыжеватый треугольник, влажный, блестящий, уже готовый принять меня.

— Ну чего ты ждёшь? — прошептала она, облизывая губы. — Иди ко мне.

Я вошёл в неё одним движением. Глубоко, сразу до упора.

Она вскрикнула, выгнулась, впиваясь ногтями мне в спину. Внутри у неё было горячо, влажно, тесно — так тесно, что я на мгновение замер, боялся кончить сразу. Но она не дала мне передышки — дёрнула бёдрами навстречу, заставляя двигаться.

И я начал двигаться. Быстро, жадно, почти зло. Каждый толчок — в самое нутро, каждый раз — до упора. Её груди двигались в такт, соски тёрлись о мою грудь, она стонала, кусая губы, запрокинув голову, и эти стоны только подстёгивали меня.

— Да... да... ещё... — шептала она, обвивая мою спину ногами, прижимая ещё теснее, ещё глубже.

Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается вокруг меня, как дыхание сбивается, переходя в хрип. Она кончила первой — резко, с криком, выгнувшись так, что я испугался, не сломается ли позвоночник. Её ноги свело судорогой, внутренние мышцы сжали меня с невероятной силой.

И этого хватило. Меня накрыло следом.

Я начал кончать и в последний момент успел выйти из неё. Сперма хлынула наружу, горячими толчками, заливая её живот, грудь, даже подбородок. Брызги летели во все стороны, оседая на коже липкими белыми каплями.

Я рухнул рядом, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Маринка лежала, раскинув руки, вся в моей сперме — живот, грудь, ложбинка между грудями, даже на губах блестело. Она провела пальцем по животу, собрала каплю, поднесла к губам и медленно облизала, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Неплохо для начала, — хрипло сказала она. — Но я надеюсь, это только разминка?

Я смотрел на неё — на рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушчатые плечи, на грудь, покрытую моей спермой, на её улыбку — и понимал, что рейс обещает быть очень, очень увлекательным.

Мы лежали рядом, тяжело дыша, когда Маринка вдруг рассмеялась тихо и довольно.

— Ну ты даёшь, капитан, — сказала она, проводя пальцем по своей груди, собирая липкие капли. — С первого захода — и сразу такой салют.

Я только усмехнулся, всё ещё не в силах говорить. Она приподнялась на локте, оглядела себя — живот, грудь, капля на подбородке — и вдруг вскочила.

— Пошли в душ, смывать это безобразие. А то засохнет — потом не отдерёшь.

Я послушно поднялся и пошёл за ней в душевую кабинку. Тесновато для двоих, но нам хватило. Вода тёплая, пар застилает стёкла, а Маринка трётся об меня мокрым телом, намыливая грудь и глядя с хитрой улыбкой.

— Хорошо-то как, — мурлыкнула она, подставляя спину под струи. — Аж жить захотелось.

Я смотрел, как вода стекает по её веснушчатой спине, по круглым ягодицам, и чувствовал, что снова готов. Но она уже выключала воду, выскальзывала наружу, заворачиваясь в моё полотенце.

В спальне она уселась на койку, поджав ноги, и вдруг спросила:

— Слушай, капитан, а выпить у тебя есть чего-нибудь? А то что-то в горле пересохло после таких упражнений.

Я замялся на секунду, потом вспомнил:

— Есть только горилка с перцем. Я для друзей в Питере вёз, аж двадцать бутылок. Думал, подарок будет.

— Ого! — Маринка округлила глаза: — Двадцать? Давай, тащи, капитан. Горилка с перцем — это то, что доктор прописал.

Я открыл рундук, достал бутылку. Нашёл две рюмки, яблоко в холодильнике. Разлил.

— Ну, — Маринка подняла рюмку, глядя мне прямо в глаза: — За знакомство. И за продолжение.

Мы чокнулись, выпили. Обожгло горло, разлилось теплом в груди. Закусили яблоком — хрустким, кисловатым, оттеняющим горечь перца.

— Ещё по одной? — спросила она, и глаза её блестели уже не только от душа.

— А давай, — я разлил снова.

Вторая пошла легче. Тепло разлилось по телу, расслабило мышцы, сняло последние тормоза. Я смотрел на неё — сидит на моей койке, полотенце распустилось, открывая грудь, рыжие волосы мокрыми прядями лежат на плечах, глаза блестят, губы припухли — и понимал, что хочу её снова. И судя по тому, как она на меня смотрела, она хотела того же.

Но инициативу и на этот раз проявила она сама.

Поставила рюмку, отбросила полотенце в сторону, встала передо мной на колени. Прямо на полу, на мягком коврике у койки. Подняла на меня глаза — зелёные, с расширенными зрачками, — и улыбнулась.

— А теперь, капитан, моя очередь командовать.

И наклонилась. Её губы сомкнулись вокруг головки члена — горячие, влажные, умелые. Я застонал, запрокинув голову, вцепившись пальцами в край койки. Она делала это медленно, со вкусом, дразня языком, то углубляясь, то отступая, доводя до исступления. Я смотрел вниз — рыжая голова ритмично двигалась, её грудь покачивалась в такт, и это зрелище добивало меня окончательно. Она брала глубоко, почти до конца, потом медленно выпускала, обводя языком головку, снова заглатывала. Из уголка рта потекла слюна, и это почему-то завело ещё сильнее.

— Хватит, — выдохнул я, отстраняя её.

Она усмехнулась, поднялась и, не говоря ни слова, повернулась ко мне спиной, оперлась руками о койку, прогнувшись в пояснице. Идеальная поза — рыжие волосы рассыпались по спине, ягодицы округлые, тугие, между ними — уже влажно, уже ждёт.

Я вошёл в неё сзади, сразу глубоко. Она охнула, прогнулась ещё сильнее, подставляясь. Я двигался медленно сначала, смакуя каждое движение, каждое её «ах», каждую дрожь. Одна рука сжимала её бедро, другая зарылась в рыжие волосы, оттягивая голову назад. Она выгибалась, мычала сквозь зубы, подавалась навстречу.

И вдруг — на секунду, на миг — я увидел не её. Рыжие волосы стали тёмными, веснушчатая спина — гладкой, смуглой. Оля. Она стояла так же, прогнувшись, в наших апартаментах, когда я подошёл сзади, обнял, поцеловал в шею...

Я зажмурился, мотнул головой. Маринка. Это Маринка. Рыжая. Другая. Не Оля.

Но тело уже откликнулось на воспоминание. Член вошёл глубже, жёстче. Маринка застонала громче, подаваясь навстречу.

— Да... вот так... сильнее... — выдохнула она.

Я ускорил темп. Шлепки тел наполнили каюту влажным ритмичным звуком. Её груди мотались в такт, я видел это краем глаза и хотел их попробовать. Вышел из неё, перевернул на спину, навис сверху.

Она раскинулась передо мной — вся, целиком. Рыжие волосы разметались по подушке, глаза блестят, губы припухли, грудь вздымается часто-часто. Веснушки на плечах, на груди, даже на животе. Соски тёмные, торчат, просятся в рот.

Я наклонился, взял один в губы, потом другой. Она выгнулась, запустив пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе. Я целовал её грудь, живот, спускаясь ниже, к рыжеватому треугольнику между ног. Раздвинул бёдра, провёл языком по влажным складкам. Она дёрнулась, вскрикнула.

— Не надо... я сейчас... — простонала она.

Я довёл её языком до первого оргазма. Она кончила быстро, выгнувшись, с криком, вцепившись в простыню. Её ноги дрожали, внутренние мышцы пульсировали у моего лица.

Я поднялся, вошёл в неё снова. Сверху, глядя в глаза. Она обвила мою спину ногами, прижимая теснее, глубже. Я двигался размеренно, глубоко, чувствуя, как внутри неё всё ещё пульсируют остатки оргазма. Но перед глазами снова всплыло другое лицо. Оля. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда мой член входил в неё. Как её руки гладили мою грудь. Как она шептала: «Мой... ты мой...»

— Перевернись, — сказал я хрипло, отгоняя видение.

Она послушно перевернулась на живот, приподняла таз, подложив подушку под живот. Я вошёл сзади, но теперь под другим углом — глубже, теснее. Она уткнулась лицом в подушку, мычала, вцепившись в край койки. Я держал её за бёдра, вколачиваясь снова и снова. Потом одна рука скользнула вперёд, между её ног, нашла клитор. Она закричала в подушку, забилась, кончая второй раз.

Я вышел из неё, снова перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи. Глубокая поза — я нависал над ней, входя почти вертикально. Она смотрела снизу вверх, глаза мутные, губы прикушены, грудь прыгает. Я ускорился до предела, чувствуя, как нарастает внутри.

И снова — Оля. Её лицо. Её глаза, закатывающиеся от наслаждения. Её губы, шепчущие моё имя. Я трахал Маринку, но кончить хотел в Олю. В ту, что осталась там, в Киеве.

Ритм стал неудержимым, я чувствовал приближение разрядки. И вдруг Маринка дёрнулась, отстранила меня:

— Стой! Хочу в рот, хочу глотать.

Я вышел из неё, встал на колени перед её лицом. Она приподнялась на локтях, открыла рот, высунула язык. Глаза блестят, смотрят снизу вверх с жадным ожиданием.

Я взял член в руку, поднёс к её губам. Она взяла сама — глубоко, сразу до упора, сжала губами. Её голова задвигалась ритмично, руки легли мне на бёдра, притягивая ближе, заставляя входить глубже в её горячий рот.

Я закрыл глаза. И увидел Олю. Она стояла передо мной на коленях, как это было тогда. Смотрела снизу вверх своими карими глазами, брала глубоко, умело, доводя до исступления. Я всегда кончал ей в рот — она любила глотать, говорила, что это её заводит...

Я открыл глаза. Рыжая голова, веснушчатое лицо, жадный рот, приоткрытый в ожидании. Но я представил, что это Оля. Что это она ждёт.

И кончил. Первая струя ударила прямо в горло. Маринка заглатывала, не отрываясь, сжимая губами член. Вторая — ещё глубже, она мычала, глотая. Третья заполнила рот, потекла по губам. Я продолжал кончать, толчок за толчком, а она глотала, глотала, не пропуская ни капли.

Потом я вышел из её рта, и последние капли брызнули ей на лицо — на щёки, на губы, на подбородок. Она подставилась, закрыв глаза, принимая всё.

Когда я кончил, она открыла рот, показывая язык — там ещё белела густая масса. Проглотила медленно, с наслаждением. Потом облизала губы, собрала пальцем капли со щеки, отправила в рот, обвела пальцем вокруг губ, собирая остатки, и снова облизала.

Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

Она придвинулась, положила голову мне на грудь, провела пальцем по моему животу.

— Ты когда кончал, — пробормотала она, — имя чужое шептал. Оля, кажется?

Я замер.

— Прости, — сказал я после паузы. — Не хотел.

— Да ладно, — она пожала плечами, не поднимая головы. — Бывает. Я не в претензии.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Красивое имя - Оля. Любимая, наверное?

Я не ответил. Только прижал её крепче и закрыл глаза.

Мы отлепились друг от друга только через полчаса. Маринка потянулась, довольно жмурясь, и вдруг вскочила:

— Ой! Мне же пора! Девчонки, наверное, уже с ума сходят, куда я делась.

Она скользнула в душевую, я слышал шум воды, её тихое напевание. Потом вышла — мокрая, раскрасневшаяся, замотанная в полотенце. Волосы тёмными от воды прядями лежали на плечах, веснушки на чистой коже казались ярче.

Я лежал на койке, наблюдая, как она одевается. Медленно, не спеша, будто зная, что я смотрю. Надела трусики — чёрные кружевные, те самые. Лифчик. Платье — зелёное, короткое, обтягивающее. Провела руками по волосам, взбивая их.

Красивая. Дикая. Чужая. Подошла к столу, взяла початую бутылку горилки, повертела в руках.

— Я это заберу, — сказала просто. — Девчонок порадую. А то сидят там, скучают. А мы тут с тобой... ну, ты понял.

Я кивнул.

Она усмехнулась, подошла ко мне, наклонилась, поцеловала долгим, влажным поцелуем.

— Спасибо, капитан. Было круто.

— Тебе спасибо, — ответил я, обнимая её за талию. — Маринка... а завтра увидимся?

Она загадочно улыбнулась, провела пальцем по моей груди.

— Завтра? А завтра тебя ждёт сюрприз. Так что жди, капитан. Не скучай.

— Какой сюрприз? — насторожился я.

— А вот узнаешь, — она подмигнула, выскользнула из моих объятий и направилась к двери.

Дверь тихо щёлкнула, и она исчезла.

Я остался один. В каюте пахло ею — духами, сексом, спермой. Простыня была сбита, на подушке осталось несколько рыжих волос. Я полежал ещё немного, глядя в потолок, потом встал, прошёл в душ.

Я вернулся в спальню, лёг на свежую простыню. За иллюминатором уже стояла ночная темнота. Где-то внизу, на жилой палубе, Маринка делила с девчонками горилку и, наверное, рассказывала, какой я... хотя вряд ли рассказывала. Скорее, они сами всё поймут по её довольной мордашке и блестящим глазам.

Я лежал, прислушиваясь к ночным звукам корабля. Гул буксира. Плеск воды за бортом.

И вдруг сквозь тонкие перегородки донёслось знакомое — ритмичное поскрипывание койки, приглушённые стоны, тяжёлое дыхание. Из каюты старпома. Олег Владимирович и Оксана. Снова.

Я прислушался машинально — и понял, что меня это не волнует. Совсем. То, что вчера заставило замереть у окна, сжимая поручень, сегодня просто... было. Чужая жизнь, чужие страсти. Теперь у меня была своя. Своя, пусть и с привкусом чужого имени на губах.

Скрип усилился, потом донёсся приглушённый женский вскрик — и стихло.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

За переборкой постепенно стихли голоса. Буксир продолжал тянуть нас по ночной реке, и корпус едва заметно дрожал от его работы. Где-то впереди были шлюзы, каналы, чужие города и ещё почти месяц пути. А всего за два дня на борту уже образовалась маленькая жизнь со своими тайнами, союзами и правилами, которых никто не записывал в судовой журнал.

А в голове крутилось Маринкино: «Завтра тебя ждёт сюрприз».

Что они ещё придумали, эти пять бесенят в комбинезонах, измазанных краской?

Глава 3. Шоу для капитана

Я встал рано, хотя заснул только под утро. Всю ночь ворочался, то проваливаясь в короткую дрёму, то снова открывая глаза под ровную вибрацию корпуса. В голове путались Маринка, Оля, вчерашний ужин и странное ощущение, что этот рейс с каждым днём всё меньше похож на обычную служебную командировку. Оксана, как всегда, принесла кофе с сырниками и тепло пожелала: «Смачного, пане капітане». Я поблагодарил её и невольно задержал взгляд, вспомнив ночные звуки из каюты Олега Владимировича. Она ничего не заметила или сделала вид, что не заметила.

После завтрака я вышел на палубу. Утро было ясным и прохладным, от воды тянуло сыростью, а свежая краска смешивалась с запахом реки, металла и солярки от буксира. Девчонки уже работали: те же белые комбинезоны, те же разноцветные пятна, вёдра, валики и кисти, разложенные вдоль переборки. Маринка стояла на козлах и тянулась валиком к верхней кромке. Когда я проходил мимо, она обернулась, подмигнула и улыбнулась так, что у меня сердце ёкнуло.

— Доброе утро, товарищ капитан! — звонко крикнула она. — Хорошо спалось?

Я только кивнул, чувствуя, как краснею. Ира хмыкнула, Таня загадочно улыбнулась, Катя отвела глаза, Света покраснела. Все знали. Или догадывались.

День я убивал как мог. В который раз проверил оборудование, сверил записи в журнале, переложил бумаги, постоял над картой маршрута, хотя всё нужное уже давно было отмечено карандашом. Несколько раз выходил на палубу под совершенно деловыми предлогами и каждый раз ловил себя на том, что прислушиваюсь к девичьим голосам. Выпил ещё кофе. От нечего делать даже пересчитал бутылки горилки: девятнадцать. Одна уже перекочевала в девчачью каюту.

К вечеру я окончательно перестал находить себе место. За иллюминаторами медленно темнела река, по воде тянулись длинные отсветы заходящего солнца, буксир гудел всё тем же ровным басом, а я думал только об одном: что за сюрприз придумала Маринка? Может, просто пошутила? Может, сказала сгоряча и уже забыла?

За ужином я еле сидел на месте. Олег Владимирович что-то рассказывал про планы на завтра, девчонки хихикали, Оксана разносила тарелки. А Маринка сидела напротив и смотрела на меня так, что ложка из рук падала. Хитро, масляно, с прищуром. Иногда подмигивала, иногда облизывала губы, и я вспоминал, как эти губы смыкались вокруг моего члена прошлой ночью.

Таня, брюнетка, сидела рядом с ней и тоже поглядывала — но как-то иначе. Спокойнее, загадочнее, с лёгкой полуулыбкой. Будто знала что-то, чего не знали другие.

Ужин закончился. Я попрощался и поднялся в каюту, стараясь идти неторопливо, будто меня совершенно ничего не волнует. Получалось плохо. Стоило закрыть за собой дверь, как вся показная капитанская невозмутимость исчезла. Сердце колотилось, как у мальчишки перед первым свиданием.

Прошёл час. Потом второй. Я ходил из угла в угол, садился, вставал, брал книгу и через минуту откладывал её, не понимая ни строчки. В иллюминатор ложился свет прожектора буксира, по потолку медленно ползли отблески воды. Где-то внизу смеялись девчонки, хлопали двери кают, время от времени слышалась музыка — похоже, включили магнитофон. Корабль жил своей вечерней жизнью, а я ждал неизвестно чего.

Я уже начал убеждать себя, что ничего не будет, что Маринка просто пошутила и никакого сюрприза не существует. Даже почувствовал раздражение на самого себя за это бессмысленное ожидание.

И тут в дверь постучали.

Я рванулся к двери так быстро, что чуть не сорвал ручку. Открыл.

На пороге стояли двое гостей. Точнее — две девушки.

Маринка — рыжая, в том же зелёном платье, с хитрющей улыбкой на лице. А рядом с ней — Таня. Брюнетка. В чёрном обтягивающем платье, с гладко зачёсанными волосами, с большими карими глазами и той самой загадочной полуулыбкой.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ну чего застыл, капитан? — Маринка шагнула вперёд, заходя в каюту. — Принимай гостей.

Таня вошла следом, тихо, плавно. Оглядела каюту, потом перевела взгляд на меня.

Маринка взяла Таню за руку, подвела ближе ко мне.

— Она тоже хочет, — сказала просто. — Смотрела на тебя весь день, вздыхала. А я что? Я девочка добрая, люблю делиться. Тем более, когда подруга просит.

Таня стояла, глядя мне прямо в глаза. В её взгляде не было вызова или наглости — только тихое, спокойное желание. И ожидание.

— Если вы не против... — добавила она.

— Я не против, — выдохнул я, чувствуя, как кровь приливает к паху. — Совсем не против.

Маринка довольно хмыкнула, подтолкнула Таню вперёд и закрыла за собой дверь.

— Ну, капитан, — сказала она, облизывая губы. — Обещанный сюрприз. Принимай.

Я смотрел на них двоих — рыжую бестию в зелёном и загадочную брюнетку в чёрном — и чувствовал, как кровь стучит в висках. Они стояли у двери, обе красивые, обе мои... если это не сон.

Но что-то мешало. Скованность какая-то. Мы все трое замерли, переглядываясь, и в каюте повисла неловкая тишина. Таня теребила край платья, Маринка кусала губу, а я, как идиот, мялся в центре комнаты, не зная, с чего начать.

— Ну чего мы как неродные? — Маринка тряхнула рыжей гривой и решительно шагнула к столу. Разряжать обстановку она умела лучше всех. — Капитан, давай свою горилку.

Я метнулся к рундуку, достал бутылку. Маринка уже хозяйничала — нашла рюмки, нарезала яблоко тонкими дольками, даже салфетки постелила. Таня присела на край дивана, закинув ногу на ногу, и наблюдала за нами с лёгкой улыбкой. Чёрное платье задралось, открывая колени, и я поймал себя на том, что пялюсь на её гладкую смуглую кожу.

Разлили. Чокнулись. Выпили. Первая обожгла горло, разлилась теплом в груди. Закусили яблоком — хрустким, кисловатым, оттеняющим горечь перца. Таня закашлялась, прикрывая рот ладошкой, и Маринка хлопнула её по спине.

— Привыкай, подруга. На флоте без этого никак.

— Я вообще-то горилку первый раз пробую, — призналась Таня, и глаза её заблестели от слёз.

— Ещё по одной, — скомандовала Маринка. — А то что-то мы какие-то зажатые. Капитан, ты как? Держишься?

— Держусь, — усмехнулся я, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Вторая пошла легче. Таня уже не морщилась, даже улыбнулась, поставив рюмку. Скованность начала спадать. Таня откинулась на спинку дивана, поправила волосы, и я заметил, как блестят её глаза — уже не от слёз, от предвкушения.

— Давай третью, — Маринка разлила снова. — За знакомство. Точнее, за продолжение знакомства.

Третья рюмка сделала своё дело. Барьеры рухнули окончательно. Мы уже не были капитаном и практикантками, не были чужими людьми, случайно оказавшимися в одной каюте. Мы были просто мужчиной и двумя женщинами, которые хотели друг друга. И это желание висело в воздухе, густое, осязаемое, как запах духов, смешанный с горилкой.

— Слушай, капитан, — Маринка вскочила, глаза её блестели азартом. — А давай устроим шоу? Для тебя. Эксклюзивно, только сегодня, только для одного зрителя.

— Какое шоу? — Голос мой прозвучал хрипло.

— Стриптиз, — Она подмигнула и повернулась к подруге. — Танька, ты как? Не против?

Таня усмехнулась, медленно поднялась с дивана. В этом движении было столько плавной, кошачьей грации, что у меня перехватило дыхание.

— А есть музыка? — спросила она, поправляя волосы.

— Сейчас найдём, — я метнулся к каютному радиоприёмнику, висевшему на переборке. Покрутил ручку — шорохи, треск, обрывки новостей на непонятном языке, марши какие-то. Наконец поймал музыку — медленную, тягучую, с чувственным ритмом. Кажется, какая-то зарубежная станция, женский голос пел по-английски про любовь и ночь, про то, как тело хочет тела.

— То, что надо, — одобрила Маринка и щёлкнула выключателем верхнего света.

Каюта погрузилась в полумрак. Через иллюминатор пробивался свет прожектора буксира, полосой ложился на стену и край дивана, а остальное пространство тонуло в мягкой тени.

Девушки встали напротив меня, в полосе света. Рыжая и брюнетка. Две совершенно разные, но одинаково красивые. Маринка — огонь, дерзость, вызов. Таня — вода, загадка, плавность.

Музыка лилась медленно, обволакивающе.

Маринка начала первая. Положила руку на плечо Тане, прошлась пальцами по её спине, потом отступила, крутанулась, взмахнув рыжими волосами. Они рассыпались по плечам, закрыли половину лица, и она смотрела на меня сквозь эту рыжую завесу, облизывая губы.

Таня стояла, покачиваясь в такт, и медленно провела ладонями по своим бёдрам, от талии вниз и обратно. Чёрное платье обтягивало её фигуру, и я видел, как под тканью напрягаются мышцы, как движутся бёдра, как грудь вздымается всё чаще.

Я сидел на диване, вцепившись в подлокотники, не в силах отвести взгляд. Рюмка с недопитой горилкой так и осталась стоять на столе.

Маринка взялась за край платья, потянула вверх. Медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Сначала открылись колени — гладкие, с россыпью веснушек на бледной коже. Потом бёдра — округлые, тугие, с ямочками по бокам. Показался край кружевных трусиков — чёрных, резко выделявшихся на фоне бледной кожи.

Она тянула платье выше, извиваясь в такт музыке. Руки задраны вверх, ткань пошла через голову, и на секунду лицо скрылось, оставив тело в одном белье на всеобщее обозрение. Грудь в чёрном кружеве вздымалась часто, соски проступали сквозь ткань, твёрдые, ждущие.

Платье полетело в сторону. Маринка осталась в лифчике и трусиках. И в туфлях на каблуках — почему-то это было особенно эротично.

Таня не отставала. Она расстегнула молнию на боку своего чёрного платья и медленно, очень медленно, спустила его с плеч. Сначала одно плечо освободилось, потом другое. Ткань поползла вниз, открывая грудь.

Она была без лифчика. Совсем.

Грудь у Тани оказалась тяжёлой, полной, почти третьего размера, с широкими тёмными сосками, которые уже затвердели, сморщились от холода или возбуждения. Платье скользнуло ниже, открывая живот — плоский, с тёмной полоской волос, уходящей вниз. Ещё ниже — и ткань обнажила бёдра, узкие кружевные трусики, почти прозрачные, сквозь которые угадывалось тёмное пятно внизу живота.

Платье упало к ногам лужей чёрного шёлка. Таня перешагнула через него и осталась в одних трусиках и туфлях.

Они танцевали вдвоём, переплетаясь телами. Маринка гладила плечи Тани, проводила пальцами по её спине, спускаясь всё ниже, к пояснице. Таня запрокинула голову, закрыла глаза, отвечая на ласку, и её руки легли на бёдра Маринки, притягивая ближе.

Рыжие и чёрные волосы смешивались, тела тёрлись друг о друга — грудь о грудь, живот о живот, бёдра о бёдра. Они целовались — сначала осторожно, пробуя, потом всё жаднее, всё откровеннее. Их языки сплелись, и я видел это, видел, как Маринка кусает губу Тани, как Таня стонет в ответ.

Это было так эротично, что у меня пересохло во рту. Член стоял, упираясь в джинсы, готовый прорвать ткань.

Маринка взялась за застёжку своего лифчика. Расстегнула, бросила в мою сторону — он упал мне на колени, тёплый ещё, пахнущий её телом и духами. Я сжал его в кулаке, поднёс к лицу, вдохнул — и наблюдал, как её груди освобождаются.

Они были небольшие, но упругие, с крупными тёмными сосками, которые так и просились в рот. Маринка взяла их в ладони, приподняла, помассировала, глядя на меня. Потом подошла ближе, почти вплотную, и провела соском по моим губам.

Я открыл рот, взял его, и она застонала, запрокинув голову.

Таня тем временем опустилась на колени перед диваном. Её глаза — большие, карие, с расширенными зрачками — смотрели на меня снизу вверх с тихим обожанием. Медленно, очень медленно, она провела руками по моим ногам от щиколоток до бёдер. Пальцы нащупали ширинку, сжали член через ткань.

Я застонал, выпуская сосок Маринки.

Таня поднялась, скользнула на диван рядом, прижалась ко мне всем телом. Её грудь тёрлась о мою руку, соски вдавливались в кожу, оставляя влажные следы. Она тянулась к моим губам, и я поцеловал её — глубоко, жадно, чувствуя вкус горилки и яблока.

Маринка танцевала перед нами, стаскивая трусики. Медленно, дразняще, поворачиваясь то передом, то задом. Вот она стоит ко мне спиной, прогнувшись, и трусики сползают по ягодицам, открывая их круглоту. Вот поворачивается боком, тянет ткань вниз, и я вижу рыжий треугольник волос, влажный, блестящий. Вот она выпрямляется, перешагивает через упавшее бельё и остаётся полностью голой.

Рыжий треугольник внизу живота, веснушки на бледной коже — на плечах, на груди, даже на бёдрах. Соски тёмные, торчат. Глаза блестят, губы припухли.

— Нравится, капитан? — хрипло спросила она.

Я только кивнул, боясь, что голос сорвётся.

Таня тем временем расстегнула мою рубашку. Пуговицы поддались легко — одна, вторая, третья. Она стянула её с плеч, провела руками по груди, по животу. Её пальцы нашли сосок, сжали, покрутили, и я застонал, выгибаясь навстречу.

Маринка подошла ближе, опустилась на колени перед диваном, раздвинула мои ноги. Её руки легли на ремень, ловко расстегнули пряжку, потянули вниз молнию на джинсах.

— Тань, помоги, — шепнула она, и голос её дрожал от возбуждения.

Вдвоём они стащили с меня джинсы вместе с трусами. Я приподнялся, помогая им, и через секунду был полностью обнажён. Член стоял, упираясь в живот, тёмный, набухший, с блестящей капелькой на головке.

Они замерли, разглядывая меня. Две голые женщины сидели рядом на коленях и смотрели на моё тело с таким откровенным желанием, что я готов был кончить прямо там, от одного их взгляда.

Маринка протянула руку, взяла член в ладонь, сжала. Провела пальцем по головке, собрала капельку, поднесла к губам, облизала.

— Вкусно, — хрипло сказала. — Тань, попробуй.

Таня наклонилась, и я почувствовал её дыхание на коже. Горячее, частое. Потом её губы сомкнулись вокруг головки — нежно, пробуя, изучая. Она взяла неглубоко, только головку, обвела языком, пососала.

Маринка наблюдала, облизывая губы. Потом отстранила Таню:

— Дай мне...

— Хватит, — выдохнул я, отстраняя Маринку.

Они переглянулись, улыбнулись — и набросились на меня.

Таня оказалась первой. Она толкнула меня на спину, ловко оседлала, и я вошёл в неё сразу, глубоко, с первого толчка. Она была горячая, влажная, тесная — так тесно, что я застонал, вцепившись в её бёдра. Таня двигалась сверху медленно, плавно, запрокинув голову, и её тяжёлые груди прыгали в такт, тёмные соски мелькали перед глазами. Она кусала губы, сдерживая стоны, но они всё равно вырывались — тихие, хриплые, сводящие с ума.

Маринка не мешала. Она сидела рядом на койке, поджав ноги, и наблюдала. Её рука скользила между её ног, пальцы двигались ритмично, а глаза жадно следили за каждым моим движением, за каждым толчком, за тем, как Таня принимает меня в себя.

— Хорошо, — шептала Маринка. — Танька, как тебе? Нравится капитан?

Таня не отвечала — только мычала, выгибаясь, ускоряя темп. Она кончила быстро — дёрнулась, вскрикнула, вцепившись мне в грудь, и замерла на мгновение, сотрясаясь мелкой дрожью.

Но Маринка не дала мне передышки.

— А теперь моя очередь, — она отодвинула Таню и перетащила меня к себе. Села сверху, но по-другому — лицом ко мне, глядя в глаза. Я вошёл в неё, и она застонала громко, не сдерживаясь.

— Давай, капитан, — шептала она, двигаясь бёдрами. — Сильнее...

Я перевернул её на спину, вошёл снова, нависая сверху. Маринка обвила мою спину ногами, прижимая теснее, глубже. Её рыжие волосы разметались по подушке, веснушки на лице словно светились, глаза горели зелёным огнём.

— Ещё, — шептала она. — Ещё...

Я вколачивался в неё снова и снова, чувствуя, как внутри нарастает знакомое напряжение. Таня не отходила — она прижималась сбоку, целовала мою шею, плечи, грудь, её руки гладили мою спину, спускались ниже, сжимали ягодицы в такт движениям.

Маринка кончила с криком, выгнувшись, впиваясь ногтями в мои плечи. На секунду её внутренние мышцы сжались с невероятной силой, и я зарычал сквозь зубы.

— Теперь снова к Тане, — выдохнула она, отталкивая меня. — Иди к ней. Я хочу смотреть.

Таня уже ждала — стояла на четвереньках, прогнувшись, подставив мне круглые ягодицы. Я вошёл в неё сзади, и она застонала, уткнувшись лицом в подушку. Маринка сидела напротив, раздвинув ноги, и дрочила, глядя, как я трахаю её подругу.

Ритм стал неудержимым. Я двигался быстро, глубоко, чувствуя, как внутри всё кипит. Таня мычала, подаваясь навстречу, её ягодицы вздрагивали при каждом толчке. Маринка смотрела, облизывая губы, и её пальцы двигались всё быстрее.

— Кончи, — шепнула она. — Кончи ей на задницу. Хочу видеть.

Я вышел в последний момент. Таня замерла в ожидании, и я просто прижался головкой к её пояснице, позволяя себе расслабиться. Сперма потекла сама — тёплая, густая, неторопливыми толчками. Сначала в ложбинку между ягодиц, заполняя её, переливаясь через край. Потом — на поясницу, растеклась тёплым озерцом, заструилась по позвоночнику вниз.

Я не двигался, просто держал член у её кожи, и последние капли падали на ягодицы тяжёлыми, белыми каплями. Таня лежала не шевелясь, только вздрагивала, чувствуя, как тепло растекается по её спине, как липкие дорожки ползут по бокам, собираются в ямочках.

Когда я убрал член, её задница была вся в белых разводах — влажная, блестящая, с тяжёлыми каплями, стекающими по внутренней стороне бёдер. Таня выдохнула и медленно, с ленивой грацией, опустилась на живот, уткнувшись щекой в подушку. Из ложбинки между ягодиц всё ещё сочилось, капая на простыню и впитываясь в ткань тёмными пятнами.

Маринка подползла ближе, провела пальцем по Таниной ягодице, собрала сперму, поднесла к губам, облизала.

— Вкусно, — хрипло сказала. — Танька, попробуй.

Таня повернула голову, открыла рот, и Маринка вложила ей в рот пальцы. Таня пососала их, облизнула губы, улыбнулась.

Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Две женщины — рыжая и черноволосая — лежали рядом, обе в моей сперме, и смотрели на меня с одинаковым выражением сытости и желания.

— Ну что, капитан, — прошептала Маринка. — Доволен сюрпризом?

Я показал большим пальцем, что доволен. Слова кончились, силы кончились, всё кончилось. Но они, кажется, только начинали.

Маринка приподнялась на локте, оглядела Таню, всё ещё лежащую ничком с белыми разводами на ягодицах, потом себя — грудь, живот, бёдра в липких пятнах — и довольно хмыкнула.

— Красиво нас капитан отделал, — сказала она Тане. — Прямо как художник. Помнишь, мы в техникуме краской брызгали на холсты? Вот тут то же самое, только холсты живые.

Таня засмеялась тихо, перевернулась на спину, размазывая сперму по простыне.

— В душ хочу, — капризно сказала она. — Липко всё.

— А я что говорю? — Маринка вскочила, нагая, вся в моих следах, и протянула руку подруге. — Пошли смывать капитановы художества. А ты, — она ткнула в меня пальцем, — давай наливай ещё горилочки. Мы сейчас вернёмся и продолжим. Так просто ты от нас не отвяжешься.

Она подмигнула и потащила Таню в душевую. Я слышал, как зашумела вода, как они визжат и смеются под душем, как хлопают друг друга по мокрым телам.

А я лежал и пытался отдышаться. Ноги дрожали, сердце колотилось, член ныл от перенапряжения. Но где-то внизу живота уже зарождалось новое тепло — предвкушение продолжения.

Я встал, взял бутылку, разлил по рюмкам. Порезал яблоко — рука дрожала, нож едва слушался. Нашёл ещё шоколадку, разломал на дольки. Надо же закусывать чем-то, не одной горилкой.

Из душа доносился плеск воды и их голоса:

— Танька, повернись, я спину потру... Ох, хорошо-то как... У тебя вся задница в сперме, смотри, засохнет — не отдерёшь...

— А ты мне помоги смыть... Ой, щекотно! Не щекочи!

Я улыбнулся, налил себе рюмку, выпил залпом. Горячая волна разлилась по телу, возвращая силы. Или иллюзию сил.

Наконец вода стихла. Дверь душевой открылась, и они вышли — две мокрые женщины, замотанные в мои полотенца. Волосы тёмные от воды, кожа чистая, раскрасневшаяся, глаза блестят.

— Ну, капитан, — Маринка подошла к столу, взяла рюмку. — Наливай, что ли. За восстановление сил.

Таня уселась на диван, подобрав под себя ноги, и взяла свою рюмку. Чокнулись. Выпили. Закусили шоколадом.

— Ой, вкусно-то как, — Таня зажмурилась, жуя. — Горилка с шоколадом — это что-то новенькое.

— На флоте всё вкусно, — усмехнулась Маринка, облизывая пальцы. — Особенно когда капитан угощает.

Она поставила рюмку, потянулась, и полотенце на ней распустилось, упало на пол. Маринка даже не подумала его поднимать — стояла голая, мокрая, с капельками воды на веснушчатой коже, и смотрела на меня.

— Ну что, отдохнул? — спросила она, подходя ближе. — А то мы с Таней тут план обсуждали. Нам же обеим надо. И не по разу.

Таня тоже встала, сбросила полотенце, подошла с другой стороны. Два мокрых, тёплых тела прижались ко мне — одно рыжее, другое черноволосое, обе пахнут мылом и желанием.

— Давай, капитан, — шепнула Маринка, кусая мочку уха. — Покажи, на что ты способен.

Я не заставил себя упрашивать.

Мы снова оказались на койке, переплетённые, жадные, ненасытные. Маринка толкнула меня на спину и сразу опустилась вниз, беря в рот. Таня пристроилась рядом, и через минуту они уже работали вдвоём — синхронно, слаженно, будто репетировали это годами. Одна берёт глубоко, пока вторая ласкает языком головку, потом меняются, и так снова, и снова.

Я смотрел вниз — две головы, рыжая и чёрная, двигаются ритмично, их языки встречаются на моём члене, сплетаются, дразнят.

Затем Маринка поднялась, оседлала меня, и я вошёл в неё — глубоко, сразу, жадно. Она застонала, запрокинув голову, и поскакала на мне. Таня пристроилась сзади, целовала мою шею, плечи, спину.

Маринка кончила быстро — с криком, выгнувшись, вцепившись мне в плечи. Я вышел из неё, и тут же Таня легла на спину, раздвинув ноги.

— Теперь я, — шепнула она, и я вошёл в неё.

Таня двигалась плавно, глубоко, глядя мне в глаза. Маринка сидела рядом, дрочила, глядя на нас. Таня кончила, выгнувшись, прикусив губу. Я вышел из неё, тяжело дыша.

— Ну чё, — Маринка подползла ближе. — Теперь моя очередь. Хочу в попку.

— Куда? — не понял я.

— Смазка есть? — спросила она, не отвечая на мой вопрос.

— Смазка? Кажется, вазелин есть.

— Тогда давай вазелин, — Маринка кивнула на тумбочку.

Я достал тюбик, но внутри всё сжалось. В попку? Я даже не знал, что так можно. Лена, моя жена, даже слышать об этом не хотела. Когда я пару лет назад робко заикнулся об этом, она так посмотрела, что я больше никогда не поднимал эту тему. «Ты что, извращенец?» — вот что я прочитал в её глазах. И забыл. Вычеркнул.

А потом вспомнил ту ночь. Прожектор, иллюминатор каюты Олега Владимировича, и Оксана, согнувшаяся над столом. Как прораб трахал её — именно туда. Как она стонала, как принимала, как потом по бедру стекло... Я думал, это что-то грязное, запретное. А она, выходит, кайфовала.

Маринка тем временем взяла тюбик, выдавила немного вазелина на пальцы и не спеша подготовилась. Потом встала на четвереньки, прогнулась, подставив мне задницу.

— Давай, капитан. Только сразу, не тушуйся. Я опытная.

Я смотрел на неё и думал: если Оксана смогла получать удовольствие, если Маринка просит — значит, в этом что-то есть. Значит, не извращение. Значит, просто другой способ.

Я пристроился сзади, нанёс вазелин на член, приставил. Она сама подалась назад, насаживаясь. Вошло сразу, легко, без проблем. Она только выдохнула довольно.

— О, хорошо, — сказала она. — Давай, двигайся.

Я начал двигаться. Она была тугой, горячей, но податливой — явно не первый раз. Маринка мычала, уткнувшись лицом в подушку, и толкалась навстречу.

— Танька, смотри, — выдохнула она. — Видишь, как капитан меня имеет?

— Вижу, — Таня сидела рядом, заворожённо глядя. Её пальцы снова двигались между ног.

— Нравится?

— Ага...

Я ускорился. Маринка стонала громче, подавалась сильнее. Таня гладила её по спине, по ягодицам, трогала там, где мы соединялись.

— Кончаю! — предупредил я.

Я кончил глубоко в неё, толчками, долго. Маринка замерла, принимая, и когда я вышел, повернулась, довольно улыбаясь.

— Класс...

Из неё потекла белая струйка на простыню. Таня смотрела, приоткрыв рот.

— Тань, хочешь тоже попробовать? — спросила Маринка.

Таня замялась, покраснела.

— Ну... может, в следующий раз. Я пока не готова.

— Дело хозяйское, — Маринка пожала плечами и плюхнулась на подушку. — Капитан, иди к нам.

Я лёг между ними, обнял обеих. Мы полежали молча, тяжело дыша.

Минут через десять Маринка встала.

— Пойдём ополоснёмся.

Они ушли в душ. Я слышал шум воды, приглушённые голоса, смех. Потом вышли — мокрые, в полотенцах, быстро оделись.

У двери Маринка чмокнула меня в губы.

— Отдыхай, капитан. Набирайся сил, — она подмигнула. — Завтра вечером пригодятся.

Они вышли.

Я остался один. В каюте пахло сексом, простыня сбита, на столе недопитая бутылка. Сходил в душ, перестелил постель, лёг.

Разве мог я подумать, когда первый раз заходил на этот корабль, что меня такое ждёт? Тогда, в Киеве, прощаясь с Олей, я думал о месяце тоски и одиночества. А получил две офигенных девушек за одну ночь, горилку, стриптиз, двойной минет и анал. И это только начало.

Буксир гудел ровно и монотонно. Где-то за переборкой шумела вода, корпус едва заметно вибрировал. Засыпая, я улыбнулся.

Глава 4. Наша очередь

После вчерашней ночи я едва продрал глаза к обеду. Тело ломило, как после хорошей тренировки, но в голове было удивительно легко и даже празднично. За иллюминатором тянулась широкая река, берега медленно менялись, а мерная вибрация корпуса напоминала: мы всё дальше уходим от Киева. Весь день я бродил по кораблю, делая вид, что проверяю оборудование и записываю недоделки, а сам думал только об одном — о вечере. О том, что будет сегодня.

За ужином в кают-компании я еле сидел на месте. За переборкой глухо работал буксир, посуда слегка подрагивала на столе, а в открытый вентиляционный люк тянуло прохладой с воды.

Олег Владимирович что-то рассказывал про планы на завтра, про очередную переборку и сроки покраски, но я его почти не слушал. Оксана разносила тарелки с жареной рыбой и картошкой, привычно следя, чтобы у всех был хлеб и чтобы никто не остался голодным.

Я смотрел на них. На всех пятерых.

Маринка сидела напротив, и её глаза стреляли в меня так, что искры летели. Рыжие волосы рассыпаны по плечам, зелёное платье с глубоким вырезом, губы блестят — явно подкрасилась специально. Она облизнула ложку, глядя мне прямо в глаза, и я вспомнил, как эти губы смыкались вокруг меня прошлой ночью. В паху сразу потяжелело.

Таня сидела рядом с ней, загадочно улыбалась в тарелку, но украдкой бросала на меня такие взгляды, от которых мурашки по спине. Чёрное платье, гладкие волосы, карие глаза с поволокой — она сегодня была особенно хороша.

Но главное — не они.

Света сидела через два стула от меня и, когда я смотрел в её сторону, тут же опускала глаза и краснела до корней волос. Русые волосы распущены, голубой сарафан на тонких бретельках — тот самый. Она теребила салфетку, ковыряла вилкой в тарелке, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, её щёки заливал такой румянец, что мне самому становилось жарко.

Ира сидела напротив Светы, развалившись на стуле, в своей неизменной белой майке без лифчика и обтягивающих брюках. Соски — твёрдые, крупные — проступали сквозь тонкую ткань с вызывающей откровенностью, и она, кажется, совсем этого не стеснялась. Наоборот — когда я смотрел на неё, она чуть выпячивала грудь и смотрела с вызовом.

Катя сидела в углу, тихая, с длинной русой косой, перекинутой через плечо. Она почти не поднимала глаз от тарелки, но когда поднимала — в них было столько застенчивого любопытства, что у меня сердце заходилось. Белое платье, кружево у горла, скромная, почти невинная.

Маринка, допивая компот, посмотрела на меня многозначительно, потом перевела взгляд на Таню. Та чуть заметно кивнула. Ира переглянулась со Светой, и Света снова покраснела.

Я почувствовал, что между ними что-то происходит. Какой-то сговор. Что-то, о чём я не знаю.

Ужин кончился. Девчонки зашумели, засобирались. Маринка, уходя, задержалась у двери, обернулась и подмигнула мне — открыто, нагло, обещающе. Таня улыбнулась своей загадочной улыбкой. Ира, проходя мимо, задела меня бедром — явно не случайно. Света прошла, опустив глаза, но я видел, как дрожат её ресницы. Катя скользнула тенью.

Я поднялся в каюту. Сердце колотилось как бешеное. Снаружи уже окончательно стемнело, и в иллюминаторе время от времени проплывали редкие огни на берегу.

На стол я заранее поставил бутылку горилки, яблоки и шоколад. Нашёл свечку, зажёг её скорее для собственного успокоения, чем для романтики. Потом лёг, снова поднялся, прошёлся по каюте и наконец заставил себя сесть. Прислушивался к каждому шагу в коридоре.

И ждал.

Тихий стук в дверь.

Я вскочил с койки так резко, что чуть не споткнулся о край. Сердце колотилось где-то в горле. На ходу пригладил волосы, одёрнул футболку — и распахнул дверь. И замер.

На пороге стояли не Маринка с Таней. Там стояли Света и Ира.

Я моргнул. Потом ещё раз. Девушки не исчезли. Они стояли в полумраке коридора, и свет из каюты падал на них так, что я видел каждую деталь. Каждую чёрточку. Каждый изгиб.

Изумление было таким сильным, что я, наверное, минуту стоял с открытым ртом, хлопая глазами. В голове пронеслось тысяча мыслей сразу: где Маринка? где Таня? почему они? что происходит? но главная мысль, перебившая все остальные: боже мой, какие же они красивые.

Света — она была как видение. Голубой сарафан на тонких бретельках, тот самый, в котором она была на ужине. Лёгкая ткань обливала её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Грудь — небольшая, но высокая, с острыми сосками, которые явно проступали сквозь материю. Талия тонкая, перехваченная пояском, бёдра округлые, и сарафан обтягивал их так соблазнительно, что у меня пересохло во рту. Русые волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами, чуть растрёпаны — то ли от ветра на палубе, то ли от волнения. Лицо — милое, с ямочками на щеках, но сейчас оно пылало таким румянцем, что даже в полумраке было видно. Глаза — серо-голубые, огромные, с длинными ресницами — опущены в пол. Губы прикушены, на лбу выступила лёгкая испарина. Она переминалась с ноги на ногу, вцепившись в лямку сарафана так, будто это спасательный круг. Вся её поза выражала такое отчаянное стеснение, такую робость, что мне захотелось немедленно её обнять и успокоить.

Ира — полная противоположность. Высокая, стройная, спортивная. Короткая стрижка — тёмные волосы ёжиком, открывают длинную тонкую шею. На ней светлые обтягивающие брюки, которые сидят как вторая кожа — я видел каждую линию длинных ног, каждую округлость ягодиц. И белая майка на тонких лямках. Простая, дешёвая, хлопковая майка, которая обтягивает её грудь так, что сразу понятно — под ней ничего нет. Вообще ничего. Соски — крупные, твёрдые — проступают сквозь тонкую ткань с вызывающей откровенностью, и она, кажется, этим гордится. Глаза серые, большие, смотрят прямо и дерзко, но в глубине я замечаю лёгкое волнение — выдаёт то, как она чуть заметно облизывает губы. На шее — несколько тонких цепочек, на руке — кожаный браслет. Она стоит, уперев руку в бок, выставив ногу вперёд, и откровенно меня разглядывает — с головы до ног, с явным одобрением.

— Вы? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, глупо, почти по-мальчишески. — А где Маринка с Таней?

Я стоял в дверях как истукан, пялясь на них во все глаза, и, наверное, вид у меня был совершенно дурацкий.

— Они сегодня не придут, — Ира шагнула в каюту, таща за собой упирающуюся Свету. Та вошла, но вжала голову в плечи, будто надеялась стать невидимкой. — Наша очередь.

— В смысле — ваша очередь?

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и смотрел, как Ира уверенно проходит в центр каюты. Она оглядела моё хозяйство — свечку на столе, бутылку горилки, яблоки, шоколад, разворошенную постель — и одобрительно хмыкнула.

— Уютненько, — сказала она. — Прямо романтика. А ты чего стоишь как неродной? Не рад нам, что ли?

— Рад, — выдохнул я. — Очень рад. Просто... не ожидал.

— А чего ожидал? — Ира усмехнулась. — Маринка с Таней вчера отстрелялись, теперь мы со Светой. Так что принимай гостей, капитан. Или ты только с рыжими да брюнетками?

— Да, нет, я... — просипел я.

— То-то же, — довольно кивнула Ира.

Света застыла у порога, как статуя. Глаза так и не поднимает, только теребит лямку сарафана.

Ира уселась на диван, закинув ногу на ногу. Брюки натянулись на бёдрах до звона. Она откинулась на спинку, потянулась, и майка задралась, открыв полоску загорелого живота.

— А ты не знал? — сказала она, усмехнувшись. — У нас уговор. По очереди. Маринка с Танькой уже были. Теперь мы со Светой. Не всё им.

Я перевёл взгляд на Свету. Та стояла, вцепившись в лямку, и готова была провалиться сквозь палубу.

— А... Катя? — спросил я осторожно.

Ира и Света переглянулись. В этом взгляде было что-то... многозначительное.

— Катя не в очереди, — сказала Ира, и в голосе её послышались нотки лёгкого превосходства. — Она у нас... ну, это... особенная.

— Девственница она, — выпалила вдруг Света и тут же залилась краской ещё гуще, прикрыв рот ладошкой.

Ира фыркнула. — Ну да, можно и так сказать. Боится она. Нервничает. Мы тоже нервничаем. Так что мы вдвоём. Не против?

Я смотрел на них и пытался переварить информацию. Уговор? Очередь? Они что, серьёзно решили меня по очереди... Или все сразу? Мысль об этом ударила в пах с такой силой, что я порадовался, что стою в темноте у двери.

Ира встала с дивана, подошла к столу. Взяла бутылку горилки, повертела в руках, рассматривая этикетку. Потом наклонилась, и я чуть не застонал — брюки натянулись на её ягодицах так, что можно было разглядеть каждую линию, каждую округлость. Ткань буквально впилась в ложбинку между ними.

— Это та самая? — спросила она, выпрямившись. — Маринка говорила, у тебя тут целый склад.

Света сделала шаг, потом второй, подошла к столу. Ира уже хозяйничала — нашла рюмки, разлила. Три рюмки наполнились до краёв прозрачной горилкой.

Я посмотрел на Свету. Та стояла, глядя на рюмку, и мелко дрожала. То ли от волнения, то ли от предвкушения.

— Давай, — сказал я мягко, протягивая ей рюмку. — За нас!

Она подняла на меня глаза — огромные, серо-голубые, с мокрыми ресницами. В них было столько доверия и страха одновременно, что у меня сердце сжалось.

Чокнулись. Выпили. Света закашлялась, замахала руками, на глазах выступили слёзы. Я похлопал её по спине — и замер, почувствовав под ладонью тепло её тела сквозь тонкую ткань сарафана. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — чуть подалась ко мне.

— Ничего, — сказал я, убирая руку. — Первая рюмка всегда так.

— Не первая, — выдохнула она, утирая слёзы. — Но горилку я редко пью.

— Привыкай, у капитана запас немалый, — усмехнулась Ира, наблюдая за нами. Она стояла, прислонившись к столу, сложив руки на груди. Майка натянулась, и я снова увидел соски — твёрдые, крупные, явно возбуждённые. — Ну что, капитан, может, ещё по одной? А то что-то мы какие-то зажатые.

Я разлил снова. Света на этот раз выпила смелее, только поморщилась.

— Хорошо пошла, — сказала Ира, ставя рюмку. Она облизнула губы, посмотрела на меня, потом на Свету. — Слушай, капитан, а можно мы тут... ну, освоимся немного? А то мы как на приёме у директора.

— Конечно, — я кивнул. — Чувствуйте себя как дома.

Ира тут же скинула босоножки, забралась с ногами на диван, поджав под себя длинные ноги. Света осталась стоять, не зная, куда деть себя.

— Свет, иди сюда, — Ира похлопала по дивану рядом с собой. — Не стой как статуя.

Света послушно подошла, села на краешек дивана, сжав колени. Сарафан задрался, открыв колени — гладкие, чуть розоватые.

Я смотрел на них и не мог насмотреться. Две такие разные. Ира — развалилась на диване, расслабленная, уверенная, вся — вызов и секс. Света — сидит как на иголках, вся сжатая, но глаза уже блестят — то ли от горилки, то ли от предвкушения.

— Ну что, капитан, — Ира посмотрела на меня из-под ресниц. — Иди к нам. Поговорим для начала.

Я шагнул к дивану, сел напротив них на стул. Напряжение висело в воздухе густое, осязаемое.

— Расскажите про ваш уговор, — попросил я. — Я ничего не знаю.

Ира усмехнулась, поправила волосы.

— А что рассказывать? Маринка придумала. Сказала: капитан у нас ничего, симпатичный, молодой. Надо пользоваться, пока рейс не кончился. Танька сразу согласилась. Мы со Светой — тоже. Только Катьку не трогаем, она у нас... ну, ты понял.

— Девственница, — снова выпалила Света и снова покраснела.

Я кивнул, переваривая.

— А по очереди — это как?

— Ну, — Ира пожала плечами. — Вчера Маринка с Танькой. Сегодня мы со Светой. Завтра, может, опять они. Или мы. Или все вместе. Как пойдёт.

Света при этих словах опустила глаза и закусила губу.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Русые волосы падали на плечи мягкими волнами, сарафан обтягивал грудь, и я видел, как часто она дышит — часто, поверхностно, часто и поверхностно.

Она подняла на меня глаза. Боже, что было в этих глазах. Серо-голубые, огромные, с длинными ресницами, они смотрели на меня с такой смесью чувств, что у меня сердце пропустило удар. Там был страх — да, но не тот, от которого бегут. Тот, от которого замирают в предвкушении. Там была надежда — что всё будет хорошо, что я не обижу, что не пожалеют. Там было желание — глубокое, спрятанное глубоко внутри, но уже пробивающееся наружу. И стеснение — такое острое, такое девичье, что хотелось немедленно прижать её к себе и защитить от всего мира.

Света подняла на неё глаза, потом снова на меня. И улыбнулась. Робко, неуверенно, чуть заметно. Но в этой улыбке было столько доверия, столько надежды, столько нежности, что у меня внутри всё перевернулось.

В каюте повисла тишина. Нарушали её только мерное гудение буксира за бортом, лёгкое поскрипывание новой обшивки, тиканье часов на стене и наше дыхание. Корабль шёл своим маршрутом, а здесь, в нескольких квадратных метрах капитанской каюты, время будто остановилось.

Свеча мерцала на столе, отбрасывая пляшущие тени на стены. За иллюминатором скользила чёрная вода, иногда прорезанная отражением далёкого огня с берега. От этого каюта казалась ещё более отрезанной от всего мира.

Ира вдруг встала с дивана. Медленно, плавно, как кошка. Потянулась, заведя руки за голову. Майка задралась, открыв полоску загорелого живота — гладкого, с тонкими мышцами под кожей. Чуть выше показался край груди — нижняя часть, тёплая, манящая.

Она замерла так на секунду, глядя на меня сверху вниз. В глазах её плясали огоньки свечи и что-то ещё — тёмное, глубокое, зовущее.

— Жарко, — сказала она просто, и голос её звучал низко, с хрипотцой. — Можно, я сниму майку?

У меня перехватило дыхание. Воздух в каюте стал вдруг густым, как сироп.

— Давай, — выдохнул я.

Она взялась за край майки. Медленно. Очень медленно. Ткань поползла вверх, открывая загорелую кожу миллиметр за миллиметром. Сначала живот — плоский, с твёрдыми кубиками пресса. Потом рёбра, тонкие, пересчитываемые. Потом нижняя часть груди.

Соски показались первыми — крупные, тёмные, уже твёрдые, сморщившиеся от прохлады или возбуждения. Они смотрели прямо на меня, притягивая взгляд, гипнотизируя.

Потом открылась вся грудь — небольшая, но удивительно правильной формы, упругая, с идеальным изгибом.

Майка скользнула выше, через голову, и Ира осталась в одних обтягивающих брюках.

Голая по пояс, она стояла передо мной — и не стеснялась ни капли. Наоборот — расправила плечи, чуть выпятила грудь, отставила ногу в сторону. Поза манекенщицы, только гораздо откровеннее. Брюки сидели на ней как вторая кожа, подчёркивая длинные ноги, крутой изгиб бёдер, тугую попку.

Она смотрела на меня с вызовом, но в глубине серых глаз пряталось что-то ещё — вопрос, надежда, желание понравиться.

— Нравится?

Я не мог говорить. Только кивнул, чувствуя, как пересохло во рту, как бешено колотится сердце, как тяжелеет в паху.

Она усмехнулась довольно и села обратно на диван. Но села не просто так — опустилась на самый край, откинулась на спинку, положила руки на подлокотники. Грудь её теперь была на виду — манящая, доступная, с тёмными сосками, которые так и просились, чтобы их взяли в рот.

Света смотрела на подругу с ужасом и восхищением одновременно. Глаза её расширились, губы приоткрылись, дыхание стало ещё чаще. Она вцепилась в подол сарафана так, что костяшки побелели.

— Ты чего? — Ира повернулась к ней, и голос её был мягким, почти ласковым. — Раздевайся давай. Не стесняйся.

Света замотала головой, вцепившись в сарафан ещё крепче. Лицо её пылало, даже в полумраке было видно.

— Я... я потом... не сейчас...

— Ладно, — Ира не настаивала. Она снова повернулась ко мне, и теперь её взгляд был тяжёлым, зовущим. — Ну что, капитан? Продолжим знакомство?

Она провела рукой по своей груди — медленно, от ключицы вниз, до соска, обвела его пальцем, сжала чуть-чуть. Соски затвердели ещё сильнее.

Я переводил взгляд с одной на другую. Ира — полуголая, расслабленная, готовая, вся — вызов и секс. Света — одетая, сжатая в комок, но глаза её уже горели, горели так, что, казалось, освещают каюту ярче свечи.

Две такие разные. И обе здесь. В моей каюте. Ради меня.

— Продолжим, — выдохнул я. Голос сорвался на хрип. — Обязательно продолжим.

Ира усмехнулась довольно и похлопала ладонью по дивану рядом с собой.

— Тогда иди к нам. Сядь поближе.

Я встал. Ноги слушались плохо, но я сделал шаг, потом второй. Опустился на диван между ними.

Диванчик был тесным — для двоих, не для троих. Наши бёдра прижались друг к другу плотно, тепло тел передавалось через одежду, через кожу.

Ира сразу придвинулась, положила руку мне на колено. Пальцы её — горячие, чуть шершавые — сжались, поглаживая через джинсы. Потом скользнули выше, к внутренней стороне бедра.

— Напряжённый, — сказала она, глядя мне в глаза. — Расслабься. Мы не кусаемся.

С другой стороны Света сидела, замерев. Я чувствовал, как дрожит её бедро, прижатое к моему. Как часто, прерывисто она дышит. Боковым зрением видел, как она смотрит на руку Иры на моей ноге — заворожённо, испуганно, но не отворачивается.

Ира проследила мой взгляд и усмехнулась.

— Светка, — сказала она негромко. — Положи руку. Не бойся.

Света замерла на секунду. Потом медленно, очень медленно, подняла дрожащую руку и положила мне на другое колено.

Её пальцы были холодными — от волнения, — но через секунду начали нагреваться от моего тепла. Она почти не двигала пальцами, они просто лежали на моём колене, но само прикосновение — робкое, нежное, доверчивое — было таким интимным, что у меня перехватило дыхание.

Я перевёл взгляд на её лицо. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её больше не было страха. Только надежда. И ожидание.

Ира тем временем скользнула рукой выше, почти к паху. Пальцы её нащупали член через джинсы — он давно уже стоял колом.

— Ого, — сказала она с одобрением, сжав пальцы. — А ты, капитан, оказывается, готов. Давно ждал?

— Весь день, — выдохнул я хрипло. — Весь вечер. Вас ждал.

— Нас? — Ира усмехнулась, бросив взгляд на Свету. — Или всё-таки Маринку с Таней?

— Вас, — ответил я честно. — Теперь вас.

Ира довольно хмыкнула, и её пальцы принялись расстёгивать пуговицу на джинсах. Медленно, очень медленно, глядя мне в глаза. Пуговица поддалась с лёгким щелчком. Потом ширинка — она поползла вниз, сантиметр за сантиметром, открывая сначала край трусов, потом больше.

Ира запустила руку внутрь, нащупывая член через тонкую ткань трусов. Погладила, сжала, провела пальцем по головке, чувствуя, как пульсирует под тканью.

— Красивый, — сказала она просто. — Светка, смотри.

Света, замеревшая рядом, перевела взгляд туда, где рука Иры шарила в моих джинсах. Глаза её расширились, зрачки стали огромными, почти чёрными. Дыхание стало ещё чаще, грудь под сарафаном вздымалась всё быстрее. Она сглотнула, и я видел, как дрогнуло горло.

Ира ловко стянула с меня джинсы вместе с трусами. Одним движением, вниз, до колен. Член выскочил наружу — твёрдый, налитой, с блестящей капелькой на головке, выступившей от возбуждения. В свете свечи он казался огромным, почти нереальным. Тени плясали на коже, делая его ещё более впечатляющим.

Ира смотрела на него с явным удовольствием. Глаза её потемнели, губы приоткрылись. Она облизнулась медленно, смакуя предвкушение.

— Хороший у тебя инструмент, капитан, — сказала она хрипло. — Работать таким — одно удовольствие.

Потом наклонилась — и взяла в рот.

Я застонал, запрокинув голову, вцепившись в диван. Её рот был горячим, влажным, умелым — очень умелым. Она брала глубоко, почти до упора, расслабляя горло, работала языком, обводя головку, посасывала с такой страстью, будто это было самое вкусное, что она пробовала в жизни.

Руки её гладили мои бёдра, живот, яйца — нежно, но уверенно, массируя, дразня. Пальцы находили самые чувствительные места, сжимались в такт движениям рта.

Света смотрела заворожённо. Глаза её были широко раскрыты, губы приоткрыты, на щеках горел яркий румянец, спускающийся на шею, на грудь. Я видел, как её рука, всё ещё лежащая на моём колене, дрожит мелкой дрожью. Как пальцы непроизвольно сжимаются, гладят мою кожу, будто сами по себе.

Она не отрывала взгляда от того места, где рот Иры смыкался вокруг моего члена. Видно было, как её это заводит — дыхание сбилось, грудь вздымалась всё чаще, соски под сарафаном стали твёрдыми, отчётливо проступая сквозь тонкую ткань.

Ира на секунду отстранилась. Тягучая нитка слюны соединяла её губы с головкой. Она облизнулась, глядя на меня снизу вверх.

— Хорошо, — сказала Ира, облизывая губы. — Очень хорошо. Светка, а теперь покажи капитану, что ты умеешь. Ты же умеешь?

Света замерла на секунду, потом кивнула, не поднимая глаз.

— Умею, — прошептала она еле слышно. — Но... мало опыта. Совсем мало.

— Тем интереснее, — усмехнулась Ира и отодвинулась, освобождая место.

Света осталась передо мной одна на коленях. Подняла на меня глаза — в них всё ещё был страх, но уже появилось что-то новое. Азарт. Желание понравиться.

Она взяла член в руку — осторожно, будто боялась сломать. Наклонилась, коснулась губами головки. Замерла на мгновение, собираясь с духом. Потом открыла рот и взяла глубже.

Неумело, да. Чувствовалось, что опыта мало. Ещё несколько недель назад я насчёт опытности сам не разбирался, но сейчас уже понимал. Света иногда задевала зубами — и тут же отдёргивалась, испуганно глядя на меня. Но старалась изо всех сил. Водила головой вверх-вниз, обводила языком, пыталась брать глубже.

Ира наблюдала, сидя рядом на диване, и тихо подсказывала:

— Языком работай... вот так... глубже можешь? Расслабь горло...

Света слушалась. Пробовала. Училась прямо на ходу. И с каждой минутой у неё получалось всё лучше. Страх уходил, уступая место азарту. Глаза её блестели, на лбу выступила испарина.

— Класс, — выдохнул я, погладив её по голове.

Она подняла на меня глаза, и в них светилась такая гордость, такое счастье, что у меня сердце сжалось.

Через несколько минут Ира отстранила её:

— Хватит, а то капитан сейчас кончит, а мы ещё не начинали.

Света послушно выпустила член, облизнула губы. На лице её не было больше стеснения. Только удовлетворение и какая-то новая уверенность.

Она поднялась с колен и, не отводя взгляда, взялась за лямки сарафана.

Она стянула лямки с плеч медленно, глядя мне прямо в глаза. Сарафан пополз вниз, открывая тело — сантиметр за сантиметром. Сначала грудь — маленькая, аккуратная, с розовыми сосками, уже затвердевшими. Кожа светлая, почти прозрачная, с голубыми жилками, просвечивающими под тонкой кожей. Соски — нежно-розовые, сморщившиеся от возбуждения, торчат упруго, просясь в рот.

Сарафан скользнул ниже, открывая талию — тонкую, перехваченную невидимой рукой, с плавным изгибом. Живот — плоский, чуть подрагивающий от волнения, с ямочкой пупка. Ещё ниже — и ткань открыла бёдра, округлые, девичьи, с мягкой линией перехода к ногам.

Сарафан упал к ногам. Света перешагнула через него и осталась в одних трусиках. Простых, белых, хлопковых, с кружевом по краю. Трусики обтягивали её так, что я видел каждую линию, каждую округлость. Ткань чуть прилипла к холмику внизу живота, обозначая тёмный треугольник волос под ней.

Она стояла передо мной, уже не прикрываясь. Руки висели вдоль тела, только пальцы чуть дрожали. Грудь вздымалась часто-часто, соски смотрели прямо на меня. Глаза блестели, щёки горели, но взгляд был открытым, смелым.

— Красивая, — сказал я хрипло. — Какая ты красивая!

Она улыбнулась — счастливо, облегчённо.

Ира подошла к ней сзади, обняла, прижалась грудью к спине. Контраст был разительный — спортивное, загорелое тело Иры и нежное, светлое — Светы.

— Видишь, капитан? — шепнула Ира, целуя Свету в плечо. — Какая она сладкая? А теперь смотри, как мы умеем вдвоём.

Её руки легли на грудь Светы, сжали, помассировали. Пальцы нашли соски, сжали их, покрутили. Света закусила губу, запрокинув голову на плечо Ире.

— Хорошо? — спросила Ира.

— Да... — выдохнула Света.

Ира одной рукой продолжала ласкать её грудь, а второй потянулась к своим брюкам. Расстегнула пуговицу, стянула молнию, и брюки упали на пол.

Ира осталась в одних трусиках — чёрных, кружевных, почти прозрачных. Сквозь кружево просвечивал тёмный треугольник волос, аккуратно подбритый, с дорожкой, уходящей вниз. Ноги длинные, стройные, с рельефными мышцами. Ягодицы круглые, тугие, перетекающие в талию идеальной линией.

Они стояли передо мной — две голые женщины, обнявшись. Тёмноволосая и русая. Смуглая и светлая. Спортивная и нежная. Чёрное кружево и белый хлопок.

— Нравится? — спросила Ира, глядя мне прямо в глаза.

— Очень, — выдохнул я.

Она усмехнулась и медленно, дразняще, стянула трусики с себя. Чёрное кружево скользнуло по ногам, открывая тёмный треугольник внизу живота — аккуратный, подбритый, влажно блестящий в свете свечи.

Потом повернулась к Свете, взялась пальцами за край её белых трусиков.

Ира медленно стянула трусики со Светы. Те поползли вниз, открывая светлую кожу ягодиц, потом ниже — и я увидел её. Русый треугольник, мягкий, пушистый, ещё не тронутый, влажный от возбуждения. Губы чуть припухшие, розовые, уже раскрытые, ждущие.

Света замерла, прикрыв глаза. Ей было всё ещё немного стыдно, но в этом стыде было столько красоты, что у меня перехватило дыхание.

Две девушки стояли передо мной — полностью обнажённые. Ира — руки в боки, с вызовом, демонстрируя своё спортивное тело, твёрдые соски, тёмный треугольник. Света — чуть ссутулившись, прикрывая грудь рукой, но уже не прячась, позволяя себя разглядывать.

Свеча мерцала на столе, отбрасывая тёплый свет на их кожу. Тени играли на изгибах тел, делая их ещё соблазнительнее.

— Ну что, капитан? — Ира шагнула ко мне, взяла за руку. — Иди к нам. Мы ждём.

Я встал с дивана, снял футболку, шагнул к ним. Обнял обеих сразу, прижал к себе. Два тёплых тела — одно горячее, спортивное, другое нежное, мягкое — прильнули ко мне.

— Какая же ты красивая, — шепнул я Свете, целуя её в висок.

Она улыбнулась и прижалась крепче.

Ира тем временем опустилась на колени и взяла мой член в рот — снова, сразу глубоко, умело. Света смотрела на это, прикусив губу. Потом тоже опустилась на колени, рядом.

— Теперь вместе, — сказала Ира, вынырнув на секунду.

И они снова склонились над моим членом вдвоём. Две головы — тёмная и русая. Два языка, сплетающихся на головке. Две пары губ, ласкающих по очереди.

Я застонал, запрокинув голову.

Они стояли передо мной на коленях — две обнажённые женщины, и пламя свечи играло на их коже, выхватывая из полумрака то изгиб бедра, то дрожащий сосок, то влажно блестящие губы.

Ира смотрела снизу вверх с хищной улыбкой. В её серых глазах плясали огоньки свечи и что-то ещё — тёмное, глубокое, зовущее. Короткие тёмные волосы растрепались, влажные пряди прилипли ко лбу и вискам. Ира откинула их назад, открывая лицо. Грудь у Иры была небольшая, но идеальной формы — упругая, с тёмными сосками, уже затвердевшими, сморщившимися от возбуждения. Кожа загорелая, с золотистым отливом в свете свечи. На животе играли мышцы, бёдра крутые, сильные — видно, что спортом занимается всерьёз.

Света стояла рядом на коленях, и её красота была совсем другой. Русые волосы мягкими волнами падали на плечи, обрамляли нежное лицо с ямочками на щеках. Кожа светлая, почти прозрачная, с голубыми жилками, просвечивающими на висках, на груди. Грудь у Светы была маленькой, но удивительно красивой — аккуратной, с розовыми сосками, которые уже налились, стали упругими. Талия тонкая, бёдра округлые, мягкие — такие, за которые хочется держаться. Внизу живота — светлый треугольник волос, влажный, блестящий.

Они смотрели на меня по-разному. Ира — с вызовом, с требованием, с голодом. Света — с нежностью, с доверием, но и с тем же голодом, только спрятанным глубже.

Ира взяла мой член в руку. Провела по нему медленно, от основания до головки, сжимая пальцы. Потом поднесла головку к своим губам, провела по ним, дразня, смачивая слюной. Губы у неё были полные, яркие, приоткрытые.

— Хороший, — сказала она хрипло. — Светка, смотри.

Она поднесла член к губам Светы. Та приоткрыла рот, взяла чуть-чуть, только головку. Лизнула, как мороженое, обвела языком, пососала. Глаза её были закрыты — она смаковала, пробовала на вкус.

— Вкусно, — выдохнула она, отпуская.

Теперь они действовали слаженно, будто давно знали общий ритм: то сменяли друг друга, то ласкали одновременно.

Ира брала глубоко, почти до горла, а Света в это время лизала яйца, брала их в рот, сосала. Потом они менялись — Света брала глубоко, а Ира ласкала головку, обводила языком, дразнила.

— Хватит, — выдохнул я, чувствуя, что ещё немного — и кончу раньше времени. — Ира, иди сюда.

Она поднялась, встала передо мной, положила руки мне на плечи. Грудь её касалась моей груди, соски вдавливались в кожу, оставляя влажные следы. Она смотрела мне прямо в глаза — серые, расширенные, с огромными зрачками, почти чёрными.

— Хочешь меня? — спросила она, и голос её звучал низко, с хрипотцой.

Вместо ответа я подхватил её под ягодицы, приподнял. Она обвила ногами мою талию, и я вошёл в неё сразу, с первого толчка. Глубоко, до упора, до самого конца.

Ира застонала — громко, не сдерживаясь. Запрокинула голову, впилась ногтями мне в плечи. Внутри у неё было горячо — обжигающе горячо, влажно, туго. Она сжималась вокруг меня ритмично, пульсирующе, как живой организм, дышащий в такт.

— Да, — выдохнула она. — Вот так... двигайся...

Я сделал шаг к стене, прижал её спиной к холодной переборке. Она охнула от контраста — холод металла и жар внутри. Я начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя каждый миллиметр её тела. Потом быстрее, жёстче, вколачиваясь в неё снова и снова.

Света поднялась с колен, подошла сзади. Прижалась грудью к моей спине, обвила руками, целовала плечи, шею, кусала мочки ушей. Её кожа была мягкой, тёплой, пахла потом и возбуждением. Её руки скользнули вниз, гладили мои ягодицы в такт движениям, потом ниже, туда, где мы соединялись с Ирой. Пальцы её касались моего члена, мокрого от Иры, касались клитора Иры, гладили, массировали.

— Да... — выдохнула Ира. — Светка, трогай... ещё...

Я ускорил темп. Ира стонала громче, вцепившись в мои волосы, кусала губы, царапала спину. Её грудь прыгала перед моим лицом, соски мелькали, и я поймал один ртом, пососал, прикусил. Она закричала, выгнулась.

— Да! Ещё!

Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается всё сильнее. Ещё несколько толчков — и она кончила. Выгнулась дугой, с хриплым воплем, впиваясь ногтями в мои плечи, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали меня с невероятной силой, пульсируя, выжимая.

Я замер на секунду, давая ей прочувствовать оргазм. Потом медленно вышел из неё, опустил на пол. Ноги у неё подкосились, она привалилась к стене, тяжело дыша, закрыв глаза.

Света тут же оказалась передо мной. Не робко, не испуганно — уверенно, но с той своей мягкостью, с той особенной нежностью, которая была только у неё. Она сделала несколько шагов в раскрытую дверь спальни, легла на кровать, раздвинув ноги, глядя мне прямо в глаза.

— Иди ко мне, — сказала она просто.

Я лёг сверху, вошёл в неё сразу, без предисловий. Она была влажной — очень влажной, готовой, тёплой. Внутри у неё было не так туго, как у Иры, но как-то особенно уютно, обволакивающе. Она обвила ногами мою спину, прижимая теснее, и застонала мне в губы.

— Хорошо, — шепнула она. — Да, вот так...

Я начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как она принимает меня, как подстраивается под ритм. Она смотрела мне в глаза, и в её серо-голубых глазах было столько чувства — нежности, доверия, желания, — что у меня сердце сжималось.

Ира пришла в себя, подползла к нам. Присела на край кровати, гладила Свету по груди, по животу, целовала её в губы, пока я двигался внутри.

— Нравится? — спросила Ира.

— Да... — выдохнула Света.

— Как тебе Светка? — спросила Ира у меня. — Вкусная?

— Очень, — выдохнул я.

— Перевернись, — скомандовала Ира Свете.

Света послушно перевернулась на живот, встала на четвереньки, прогнулась в пояснице. Идеальная поза — крутые ягодицы, влажные от возбуждения, блестящие в свете свечи, спина с плавным изгибом, рассыпавшиеся русые волосы. Я вошёл в неё сзади, и она застонала, уткнувшись лицом в подушку.

— Глубже, — выдохнула она.

Я вошёл глубже, до упора. Она застонала громче.

Ира легла под неё, лицом к её лицу, раздвинув ноги. Её грудь прижалась к груди Светы, соски встретились.

— Светка, целуй меня, — приказала она.

Их языки сплелись. Они целовались долго, глубоко, со страстью, а я трахал Свету сзади, глядя на это. Руки Иры гладили Свету по груди, сжимали соски, потом одна рука скользнула вниз, туда, где я входил в Свету. Пальцы её касались моего члена, мокрого от Светы, касались её клитора, массировали в такт.

— Да, — стонала Света в губы Ире. — Да, ещё...

Я ускорил темп. Света кончила с криком, выгнувшись, вцепившись в Иру. Её тело сотрясала дрожь, внутренние мышцы сжимались вокруг меня пульсирующе, ритмично.

Я замер внутри Светы, чувствуя, как её пульсации затихают, как тело расслабляется, обмякает. Она лежала подо мной, тяжело дыша, с закрытыми глазами, на губах застыла блаженная улыбка.

Ира в это время терлась о мою ногу, о бедро Светы, постанывая. Её рука скользила между собственных ног, пальцы двигались быстро, ритмично. Она смотрела на нас, на то, как я выхожу из Светы, и глаза её горели.

— Отдыхай, — шепнула она Свете и отодвинула её в сторону.

Света послушно перекатилась на край кровати, освобождая место. А Ира уже была надо мной.

Она толкнула меня в грудь, и я опрокинулся на спину, даже не сопротивляясь. Кровать была широкой, места хватало. Ира оседлала меня мгновенно — ловко, привычно, будто делала это сотни раз.

Я оказался на спине, а она — сверху. Лицом ко мне, глядя прямо в глаза. Короткие тёмные волосы растрепались, влажные пряди прилипли ко лбу и вискам. Она откинула их назад, оголяя себя, и я снова увидел её тело — спортивное, подтянутое, с идеальными изгибами.

Она приподнялась, взяла мой член в руку, поднесла к себе. Я чувствовал жар её промежности, влажность, готовность. Она медленно опустилась — и я вошёл в неё сразу, глубоко, до упора.

— Да... — выдохнула она, запрокинув голову.

Она начала двигаться. Сначала медленно, смакуя каждое движение, каждое погружение. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, грудь вздымалась всё чаще. Потом темп ускорился.

Ира поскакала на мне, как дикая. Короткие тёмные волосы разметались, влажные пряди прилипали ко лбу и шее. Она вцепилась мне в грудь, царапая кожу, стонала громко, не сдерживаясь.

Я смотрел на неё снизу вверх и не мог насмотреться. Её спортивное тело двигалось в такт, груди прыгали, соски мелькали перед глазами. Она была прекрасна в своей страсти — дикая, свободная, ненасытная. Света сидела рядом, заворожённо глядя на нас. Её рука снова скользнула между её ног.

— Светка, смотри, — выдохнула Ира. — Смотри, как я капитана имею.

— Вижу... — выдохнула Света.

— Светка, иди сюда, — позвала Ира.

Света подползла, села рядом. Ира взяла её руку, положила себе на грудь, потом спустила ниже, туда, где мы соединялись.

— Трогай, — приказала она. — Чувствуешь, как капитан во мне?

Света трогала, заворожённо глядя, как член исчезает в Ире. Её пальцы скользили по мокрой коже, по клитору Иры, по основанию моего члена. Она трогала и постанывала, возбуждаясь от этого зрелища.

— А теперь так, — сказала Ира.

Она слезла с меня, встала на четвереньки на кровати. Я вошёл в неё сзади. Света пристроилась перед ней, и Ира целовала её, пока я трахал.

— Меняйся, — выдохнула Ира.

Я вышел из неё, перевернул Свету на спину, вошёл снова. Ира пристроилась сзади, целовала мою спину, кусала плечи, её руки шарили по моей груди, по животу, щипали соски, спускались ниже.

— Давай, капитан, — шептала она. — Ещё, сильнее...

Мы менялись ещё несколько раз. Ира сверху, Света снизу, я между ними. Света сзади, Ира спереди, я в обеих по очереди. Я входил то в одну, то в другую, а они целовались, ласкали друг друга, стонали.

Ира руководила этим хаосом. Она командовала, меняла позы, подсказывала Свете, подталкивала, направляла. И от этого было ещё жарче — словно она ставила спектакль, где главные роли у нас троих.

Ира двигалась всё быстрее, всё жёстче. Я чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение, как член наливается ещё сильнее, как я приближаюсь к краю.

И вдруг Ира замерла на секунду, прислушиваясь к своим ощущениям внутри. Глаза её расширились, на губах появилась хищная улыбка.

— Ого, — сказала она, глядя на меня сверху вниз. — Капитан, а ты уже кончаешь? Я чувствую, как ты там пульсируешь. Прям дрожишь весь внутри меня.

Я только застонал в ответ, вцепившись в её бёдра.

— Рано, — сказала она и вдруг резко слезла с меня. — Не сейчас. Я хочу по-другому.

Я зарычал от неожиданности, от резкой потери тепла. Член стоял колом, готовый взорваться, пульсирующий, налитой до предела.

— Ира, блин... — выдохнул я.

— Потерпи, — она усмехнулась и посмотрела на Свету. — На колени. Быстро!

Света мгновенно сползла на пол, встала на колени перед койкой.

— Открой рот, — скомандовала Ира. — Капитан сейчас тебя угостит.

Она взяла мой член в руку, подвела к губам Светы. Та уже ждала — рот открыт, язык высунут, глаза блестят.

— Давай, капитан, — сказала Ира. — Кончи ей в рот. Я чувствую, что ты уже на пределе. Не сдерживайся.

Я взял член в руку, начал дрочить перед её лицом. Медленно сначала, чтобы растянуть удовольствие, но Ира перехватила мою руку.

— Нет, — сказала она. — Я хочу сама.

Она сжала мой член в своей ладони — горячей, уверенной — и начала дрочить. Быстро, умело, глядя мне в глаза.

— Давай, капитан, — Ира ускорилась. — Кончай. Я чувствую, как ты дрожишь. Давай, залей ей ротик.

И я кончил. Света вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась — только сильнее прижалась губами, принимая. Проглотила сразу, открыла глаза, посмотрела на меня снизу вверх — и снова прильнула, ловя, собирая языком всё, что ещё вытекало.

Я кончал долго, толчками, горячо. Ира дрочила медленнее, помогая мне опустошиться до конца. Света не выпускала, пока член не обмяк, — глотала, не отрываясь, с жадностью, с наслаждением. Когда я вышел из её рта, она ещё сидела с открытыми губами, по которым медленно стекало белое. На щеке осталась полоска, на подбородке блестели капли.

Ира довольно хмыкнула.

— Охренеть, — шептала Ира. — Сколько же в тебе...

Ира прекратила дрочить, только когда я затих, опустошённый до конца. Отпустила член, облизала свои пальцы, потом наклонилась к Свете.

Света сидела, запрокинув голову, с закрытыми глазами, и сперма стекала по её лицу ручьями. Она открыла рот, показала язык — там ещё белело, густая лужица. Проглотила медленно, смакуя. Потом облизнула губы, собрала пальцем сперму со щеки, отправила в рот, облизала палец.

— Вкусно, — сказала она хрипло. Голос у неё сел совсем. — Очень...

Она улыбнулась — счастливо, пьяно, невероятно красиво. И я смотрел на неё и не верил своим глазам. Та самая Света, которая ещё час назад краснела от каждого моего взгляда, теребила салфетку и не могла поднять глаза, — теперь сидела передо мной, вся в моей сперме, с блаженной улыбкой на лице, и выглядела при этом такой раскованной, такой сексуальной, такой... другой.

Я был ошарашен этим превращением. Куда делась та застенчивая девушка в голубом сарафане? Передо мной была необыкновенная красотка, которая знала, чего хочет, и брала это. Фурия. Тихая, нежная, но фурия.

Ира наклонилась, слизнула каплю с её щеки. Потом поцеловала в губы — долго, глубоко. Я видел, как их языки сплетаются, передавая друг другу мой вкус.

— Ммм, — Ира оторвалась, облизнулась. — Действительно вкусно. Капитан, ты у нас просто кладезь.

Я только усмехнулся и рухнул на кровать. Сил не осталось совсем. Ноги дрожали, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

Две подруги прижались ко мне с двух сторон. Ира положила голову мне на плечо, обвила рукой грудь, ногу закинула на мои ноги. Света уткнулась носом в подмышку, её рука легла мне на живот, пальцы гладили кожу.

Обе были мокрые, разгорячённые, пахли сексом, моей спермой. Их дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже.

— Ну что, капитан, — прошептала Ира, уже сквозь сон. — Доволен сюрпризом?

Я улыбнулся в темноту и прижал их крепче.

Свеча на столе догорала. Пламя мерцало последними вспышками, отбрасывая тени на стены, на наши переплетённые тела. За бортом ровно гудел буксир, унося нас всё дальше по тёмной воде. Где-то в каюте Олега Владимировича было тихо — видимо, он с Оксаной тоже вымотался.

Мы лежали втроём. Уставшие, удовлетворённые, счастливые.

Не знаю, сколько прошло времени — может, полчаса, может, час. Я уже начал проваливаться в сон, когда Ира вдруг пошевелилась.

— Всё, — сказала она, потягиваясь и с хрустом разминая плечи. — Я в душ. А то вся липкая, как муха в варенье.

Света засмеялась тихо, тоже приподнялась.

Они встали, пошли в душевую вдвоём. Я слышал шум воды, их приглушённые голоса, смех. Потом вода стихла, и они вышли — мокрые, раскрасневшиеся, замотанные в мои полотенца.

— Капитан, — Ира подошла к столу. — А горилка ещё осталась?

— На столе, — кивнул я.

Она разлила по рюмкам. Света взяла свою, присела рядом на край кровати.

— За нас, — сказала Ира, поднимая рюмку. — За классный вечер!

— За капитана! — добавила Света тихо и улыбнулась.

Мы чокнулись. Выпили. Горилка обожгла горло, разлилась теплом. Света поморщилась, но улыбнулась.

— Хорошо пошла, — сказала она.

Ира поставила рюмку и начала одеваться. Света последовала её примеру. Я смотрел, как они одеваются: Ира натягивает трусики и застёгивает брюки, Света поправляет бельё и накидывает сарафан.

Одевшись, они подошли ко мне вдвоём. Ира наклонилась, поцеловала долгим, влажным поцелуем.

— Спасибо, капитан, — шепнула она. — Было круто.

Света поцеловала следом. Её губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми.

— Спасибо, — прошептала она.

Она улыбнулась и чмокнула меня в щёку.

— Отдыхай, — сказала Ира уже от двери. — Завтра... ну, уже сегодня вечером... может, ещё увидимся.

Я вспомнил старый анекдот: куда мы денемся с подводной лодки? В нашей ситуации он подходил почти идеально.

Ира взялась за ручку двери, но вдруг остановилась, обернулась. Посмотрела на стол, где стояла початая бутылка горилки.

— Слушай, капитан, — сказала она с хитрой улыбкой. — А можно мы эту заберём? А то Маринка там с Таней сидят, скучают, наверное. А у нас тут такое было... Надо же отметить, поделиться впечатлениями.

Я усмехнулся.

— Конечно, забирай!

Ира подошла к столу, взяла бутылку, повертела в руках.

— Ого, ещё почти полбутылки, — сказала она довольно. — Светка, прихвати рюмки, а то у нас там только кружки, завтра вернём.

Света послушно собрала со стола рюмки — три штуки, те самые, из которых мы пили.

— Спасибо, капитан, — повторила она тихо, с той своей мягкой улыбкой.

Она снова покраснела — но уже по-другому, не от стеснения, а от смущения после всего, что было. Милая, чёрт возьми, до невозможности.

Ира открыла дверь, пропустила Свету вперёд, потом обернулась, подмигнула:

— Отдыхай, капитан. Набирайся сил.

Дверь закрылась. Я слышал их шаги в коридоре, приглушённый смех.

Я улыбнулся, лёг на спину и закрыл глаза.

За окном буксир гудел ровно, унося нас всё дальше по тёмной воде. Где-то там, в каюте Маринки, девчонки сейчас, наверное, пили мою горилку и обсуждали прошедший вечер. Я легко представлял эту картину: Ира оживлённо жестикулирует, Маринка довольно ухмыляется, Таня улыбается своей загадочной улыбкой, а Катя краснеет, делая вид, что её всё это совершенно не интересует.

Мысль об этом почему-то не смущала, а заводила.

И тут я поймал себя на мысли, что уже давно не вспоминал об Оле. Ни разу за весь вечер. Ни во время секса с Ирой и Светой, ни вчера с Маринкой и Таней. Её образ не возникал перед глазами, её имя не срывалось с губ.

Я задумался: хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Жизнь не остановилась в Киеве и не осталась на той улице, по которой уходила Оля. Рейс продолжался, вокруг были люди, работа, река, новые впечатления. Всё это понемногу вытаскивало меня из той тоски, с которой я поднялся на борт.

Я улыбнулся, повернулся на бок. За переборкой ровно работали машины буксира, и этот звук уже начинал казаться привычным. Через несколько минут я провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений.

Глава 5. Марафон

Утро следующего дня я встретил с улыбкой. Проснулся поздно, уже при ярком дневном свете, когда за иллюминатором медленно проплывали зелёные берега. Корпус едва заметно дрожал от работы буксира, где-то внизу звякнул инструмент, послышались голоса маляров. Тело ломило, но приятно, по-хорошему. В голове всё ещё крутилась вчерашняя ночь — Света, Ира, их горячие тела, их стоны, их жадность. И особенно последняя сцена, после которой я ещё долго лежал без сна, не в силах поверить, что всё это действительно происходит со мной.

День тянулся бесконечно. Я бродил по кораблю, проверял оборудование, записывал недоделки, несколько раз спускался в трюмы и машинное отделение, хотя прекрасно понимал: половину этих обходов придумал только для того, чтобы занять себя. На палубе пахло краской, металлом и рекой. Девчонки работали, переговаривались, смеялись, а я делал вид, что ничего особенного между нами не происходит. Но мысли всё равно возвращались к вечеру. Кто сегодня будет у меня? Снова Света с Ирой? Или Маринка с Таней нагрянут? Или пары сформируют по-другому?

Я гадал об этом весь день, перебирая в голове варианты. Каждая из них была по-своему хороша. Маринка — дикая, ненасытная, с рыжими волосами и хищным блеском в глазах. Таня — загадочная, страстная, с бархатным голосом и глубокими карими глазами. Ира — спортивная, дерзкая, с идеальным телом и вызовом в каждом движении. Света — нежная, но уже раскрепостившаяся, с той удивительной трансформацией от скромницы до фурии, которая меня так потрясла.

За ужином в кают-компании я еле сидел на месте. За переборкой ровно гудел буксир, посуда чуть подрагивала на столе, Оксана хлопотала у буфета. Девчонки вели себя почти как обычно — болтали, смеялись, ели. Маринка стреляла глазами, Таня загадочно улыбалась, Ира подмигивала, Света краснела, но уже не прятала взгляд. Никаких прямых намёков, никаких предупреждений. Если не знать, что происходило здесь последние ночи, можно было решить, что это самый обыкновенный рабочий ужин.

Я пытался угадать по их взглядам, кто придёт. Может, они бросят жребий? Или договорились заранее? Или вообще всё решат по ходу дела?

Оксана разносила наваристую уху. Олег Владимирович рассказывал, как завтра будем трюмы красить. Я кивал, но не слушал.

Ужин закончился. Девчонки разошлись по каютам, пожелав спокойной ночи так невинно, будто ничего не намечалось. Я поднялся к себе и машинально приготовил всё так же, как в предыдущие вечера: свежая простыня, свечка на столе, яблоки, шоколад. Бутылку горилки поставил на видное место — вдруг пригодится.

За иллюминатором темнела река. Свет прожектора буксира время от времени скользил по переборке, и от этого каюта казалась то совсем тёмной, то неожиданно яркой. Я лёг на койку и прислушивался к шагам в коридоре. Сердце колотилось, как у мальчишки. Кто же будет первой?

Стук в дверь раздался, когда за бортом уже стемнело.

Я вскочил, распахнул.

На пороге стояла Маринка. Одна. Рыжие волосы рассыпаны по плечам, зелёное платье — то самое, короткое, обтягивающее, с глубоким вырезом. Глаза блестят, губы накрашены ярко.

— Привет, капитан, — сказала она, входя без приглашения. — Я первая.

— Первая? — переспросил я, закрывая дверь. — В смысле?

Маринка прошла в каюту, огляделась, довольно кивнула — увидела приготовления, свечку, бутылку. Потом повернулась ко мне, упёрла руки в бока.

— Слушай сюда, капитан. Мы тут посовещались и решили устроить тебе испытание.

— Какое ещё испытание?

— Марафон, — она усмехнулась, блеснув глазами. — Мы будем приходить к тебе по очереди. Сегодня ночью. Одна за другой. И посмотрим, сколько ты выдержишь.

У меня перехватило дыхание.

— В смысле — по очереди? Все четверо?

— Ага, — Маринка подошла ближе, положила руку мне на грудь. — Сначала я. Потом, примерно через полчаса, уйду. И придёт Таня. Потом Ира. Потом Света. У каждой будет примерно по полчаса. Чтоб ты не выдохся сразу.

— Полчаса? — я сглотнул.

— Ну, может, чуть больше, — она усмехнулась. — Если справляться будешь. Если нет — будем подгонять по времени. Главное — не сдохни до утра.

Я смотрел на неё и чувствовал, как кровь приливает к паху. Четыре женщины. Четыре. За одну ночь. По очереди. По полчаса каждая.

Весь день я гадал, кто придёт. Думал, может, одна, может, две. А они вон что придумали — всех четверых по очереди.

— А если не выдержу? — спросил я хрипло.

— Тогда мы будем очень разочарованы, — Маринка провела пальцем по моим губам. — Но я почему-то думаю, что выдержишь. Ты у нас крепкий, капитан.

Она шагнула ко мне, прижалась всем телом. Грудь её вдавилась в мою грудь, руки обвили шею.

— Ну что, — шепнула она, глядя в глаза. — Начнём?

Я обнял её за талию, притянул ближе.

— Начнём.

Она улыбнулась довольно и потянулась к моим губам.

Мы поцеловались — долго, глубоко, со вкусом предвкушения. Её язык скользнул в мой рот, руки зарылись в волосы на затылке. Я прижал её крепче, чувствуя, как её тело плавится в моих руках. Она была горячая, податливая, пахла духами и чуть-чуть — вечерней прохладой с палубы.

Потом она отстранилась, подошла к столу, взяла бутылку.

— Давай-ка для начала разогреемся, — сказала она, разливая по рюмкам. — Чтоб не так быстро.

Я смотрел, как она наливает — уверенные движения, никакой робости. Рыжие волосы упали на лицо, она откинула их назад, и я снова увидел её глаза — зелёные, с хитринкой, с огоньком.

Мы чокнулись. Выпили. Горилка обожгла горло, разлилась теплом где-то в груди, потом ниже. Маринка закусила яблоком, хрустнула сочно, сок побежал по подбородку. Она вытерла его пальцем, облизала палец, глядя на меня.

— Ну что, капитан, — сказала она, облизывая губы. — Готов?

Вместо ответа я шагнул к ней, обнял, прижал к стене. Она охнула — не от удивления, от удовольствия. Стена была прохладной, а моё тело — горячим. Контраст.

— Тогда покажи, на что способен, — шепнула она, глядя мне прямо в глаза.

Я знал, что впереди у меня целая ночь. Что после Маринки придёт Таня, потом Ира, потом Света. Что нельзя выложиться сразу, нельзя потратить все силы на первую. Поэтому я решил: буду больше отдавать, чем принимать. Ласкать, целовать, доводить до оргазма — но не гнаться за своим. Пусть они получают удовольствие, а я буду экономить силы для марафона.

Маринка, кажется, поняла это сразу. Она была умная, эта рыжая.

— Умный, — выдохнула она, когда я опустился перед ней на колени. — Экономишь силы?

— Тебе же лучше, — ответил я, прежде чем прильнуть губами к её промежности через ткань платья.

Она застонала, запрокинув голову, вцепившись в мои волосы. Я целовал её через зелёный шёлк, чувствуя жар, влажность, слыша, как сбивается её дыхание. Потом руками задрал подол, открывая её ноги — длинные, стройные. Выше, ещё выше. Трусики — чёрные, кружевные, уже влажные.

Я сдвинул их зубами. Она ахнула.

— Капитан... — выдохнула она.

Я прильнул губами к её промежности. Она была горячая, влажная, уже готовая. Я работал языком — медленно, смакуя, обводя клитор, проникая внутрь. Она стонала всё громче, пальцы сжимались на моей голове, дёргали волосы.

— Да, — шептала она. — Вот так... ещё... не останавливайся...

Я ускорился. Чувствовал, как её тело напрягается, как дрожат бёдра, как она уже на грани. Ещё немного — и она кончила. С криком, выгнувшись, прижимая моё лицо к себе. Её внутренние мышцы пульсировали под моим языком, она тряслась, не в силах остановиться.

Я не останавливался, пока она не затихла. Потом поднялся, поцеловал её в губы — давая попробовать себя.

— Охренеть, — выдохнула она, облизывая губы. — Ты это умеешь, капитан.

— Я много чего умею, — усмехнулся я. — Но теперь твоя очередь раздеваться.

Она усмехнулась, взялась за молнию на спине. Медленно, глядя мне в глаза, стянула платье вниз. Зелёный шёлк скользнул по плечам, по груди, по бёдрам и упал к ногам. Туда же упали её трусики.

Тело у Маринки было потрясающее. Рыжие волосы рассыпаны по плечам, грудь небольшая, но упругая, с тёмными сосками, уже затвердевшими. Талия тонкая, бёдра крутые, с ямочками по бокам. Рыжеватый треугольник внизу живота — влажный, блестящий.

— Теперь ты, — сказала она, подходя ко мне и начиная расстёгивать мою рубашку.

Я помогал ей. Через минуту мы оба стояли голые, прижавшись друг к другу. Её кожа была горячей, влажной после оргазма.

— Иди ко мне, — сказал я и повалил её на кровать.

Я вошёл в неё сразу, без предисловий. Она была мокрая, готовая, тёплая. Она застонала, обвив ногами мою спину.

— Да, — выдохнула она. — Давай!

Я начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя каждую складочку внутри неё. Она стонала, вцепившись мне в спину, кусала губы.

— Быстрее, — просила она. — Ещё...

Я ускорил темп, но держал себя в руках. Нельзя кончать, нельзя. Впереди ещё три.

Она кончила быстро — с криком, выгнувшись, сжав меня внутри так сильно, что я зарычал. Я замер, давая ей прочувствовать оргазм, потом медленно вышел из неё и лёг рядом.

Она тяжело дышала, глядя в потолок.

— Охренеть, — сказала она снова. — Ты настоящий капитан!

Она повернулась ко мне, положила голову мне на грудь.

— Слушай, — сказала она, водя пальцем по моей коже. — Я тут тебе про девочек расскажу, чтоб ты знал, к чему готовиться.

— Рассказывай.

— Танька — она страстная, но глубокая. С ней как с морем — то тихо, то шторм. Не торопись, чувствуй её. Она это любит.

Я кивнул.

— Ирка — та кобыла, — усмехнулась Маринка. — Ей чем жёстче, тем лучше. Она выдержит что угодно. И, кстати, она, как и я — любит в попку. Так что, если она попросит — не удивляйся.

— Понял.

— А Светку ты уже знаешь. Она нежная, но внутри огонь. Ты его уже разжёг, теперь главное — не залей.

Я улыбнулся.

— Спасибо за инструкцию.

— Не за что, — она поцеловала меня в грудь. — Мы же хотим, чтоб ты выжил.

Мы полежали ещё немного. Я гладил её по волосам, по спине. Она мурлыкала довольно.

Потом она вздохнула, села на кровати.

— Ладно, — сказала она. — Мне пора. Танька там уже, наверное, заждалась. Часы тикают.

Она встала, начала одеваться. Медленно, не спеша, будто зная, что я смотрю. Надела трусики — те самые, чёрные кружевные. Платье натянула через голову. Поправила волосы.

Подошла ко мне, чмокнула в губы.

— Не подведи, капитан, — сказала она. — Мы на тебя ставки делаем.

— Какие ставки? — насторожился я.

— А вот это уже секрет, — она подмигнула и выскользнула за дверь. — До встречи.

Дверь закрылась. Я остался один.

Посмотрел на часы — прошло сорок минут. Немного больше, чем обещанные полчаса, но в таком деле секундомер выглядел бы смешно.

Я перевёл дыхание, поправил простыню и на минуту открыл иллюминатор. В каюту сразу потянуло прохладой и влажным запахом реки. Где-то впереди коротко прогудел буксир. Этот обычный рабочий звук неожиданно вернул меня к реальности: мы всё ещё были в рейсе, вокруг шёл своим чередом корабельный день, а у меня в каюте разворачивалась совершенно другая жизнь.

Я зашёл в душ, освежился, вытерся и подвязал полотенце на поясе. Потом налил себе рюмку горилки и выпил залпом — больше для спокойствия, чем для храбрости.

Сел на диван и стал ждать следующего стука.

***

Минут через пять — стук в дверь. Негромкий, но уверенный.

Я открыл.

На пороге стояла Таня.

В том же чёрном платье, что и всегда — строгом, обтягивающем, с глубоким вырезом. Чёрные волосы гладко зачёсаны назад, открывают высокий лоб и тонкие брови. Глаза — большие, карие, с поволокой — смотрят на меня с той самой загадочной полуулыбкой.

— Привет, капитан, — сказала она своим бархатным голосом. — Я следующая.

Она вошла в каюту и закрыла за собой дверь.

Таня остановилась посередине, огляделась — свеча, бутылка, разворошенная после Маринки постель. Усмехнулась уголком губ.

Она была красива какой-то особенной, глубокой красотой. Чёрное обтягивающее платье, гладкие чёрные волосы, забранные назад, открывающие высокий лоб и тонкие брови. Глаза большие, карие, с поволокой — они смотрели на меня с той самой загадочной полуулыбкой, которая всегда интриговала.

— Давай выпьем сначала, — сказала она. — Для настроения.

Я разлил по рюмкам. Мы чокнулись, выпили. Таня закусила шоколадом, закрыв глаза от удовольствия.

— Хороший у тебя шоколад, — сказала она. — И горилка хорошая. И сам ты... — она посмотрела на меня из-под ресниц, — тоже ничего.

Я шагнул к ней, обнял за талию. Она подалась навстречу, прижалась. Тело у неё было горячее, мягкое, податливое.

— Потанцуем? — спросила она вдруг.

— Здесь? — удивился я.

— А почему нет? — она улыбнулась и включила радио на тумбочке.

Из динамика радиоприёмника лилась медленная, тягучая мелодия. Таня положила руки мне на плечи, я обнял её за талию. Мы начали двигаться в такт музыке — медленно, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь.

Она смотрела мне в глаза. Взгляд у неё был глубокий, тёплый, проникающий куда-то внутрь. Я чувствовал, как её тело прижимается ко мне, как грудь касается моей груди, как бёдра двигаются в такт.

— Ты не торопись, — шепнула она. — У нас полчаса. Но я хочу, чтоб ты запомнил каждую минуту.

— Запомню, — ответил я, проводя рукой по её спине вниз, к пояснице.

Она выдохнула, прикрыв глаза.

Мы танцевали молча. Она в платье, а я в полотенце.

Я чувствовал, как её дыхание учащается, как тело напрягается и расслабляется в моих руках. Мои руки скользили по её спине, по бёдрам, по талии. Она отвечала на каждое прикосновение лёгкой дрожью.

— Хватит танцев, — сказала она наконец. — Я хочу тебя.

Она взяла меня за руку и подвела к кровати. Села на край, глядя снизу вверх. Я стоял перед ней, и она медленно, не торопясь, развязала узел на полотенце. Член выскочил наружу — уже твёрдый, готовый.

Она взяла его в руку, провела пальцем по головке.

— Красивый, — сказала она. — Очень.

И взяла в рот.

Медленно, глубоко, смакуя. Она делала это не торопясь, словно пробовала на вкус, изучала. Я застонал, запустив руки в её гладкие чёрные волосы.

— Таня... — выдохнул я.

Она подняла на меня глаза — и продолжала, глядя снизу вверх. Это было невероятно эротично.

Минуты через три я поднял её.

— Хватит, — сказал я хрипло. — А то сейчас кончу, и тогда...

— Понимаю, — она усмехнулась и встала. — Тогда раздевай меня.

Я взялся за молнию на её платье. Медленно потянул вниз. Платье распахнулось, открывая спину, потом плечи. Я стянул его с неё, и оно упало к ногам.

Она стояла передо мной в одном белье. Чёрный кружевной лифчик, чуть приподнимающий грудь, и такие же трусики — узкие, почти прозрачные. Сквозь кружево просвечивала смуглая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Красивая, — сказал я.

— Раздевай дальше, — шепнула она.

Я расстегнул лифчик. Он упал, и я наконец увидел то, что чувствовал всё это время — её грудь, тёплую, тяжёлую, с сосками, которые сами потянулись к моим губам. Я не стал медлить. Она вздохнула, когда я коснулся их, и её пальцы зарылись в мои волосы.

Потом — трусики. Медленно, по ногам вниз. Она приподняла бёдра, помогая, и когда ткань упала, просто стояла передо мной, позволяя смотреть.

Мы стояли друг перед другом — двое голых, возбуждённых, готовых.

— Ложись, — сказал я.

Она легла на спину, раздвинув ноги. Я лёг сверху, вошёл в неё медленно, очень медленно. Она была влажная, горячая, но тугая — так туго, что я замер на секунду.

— Всё нормально? — спросил я.

— Да, — выдохнула она. — Просто... у тебя большой. Но мне нравится. Давай дальше.

Я начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя каждую складочку внутри неё. Она стонала тихо, ритмично, глядя мне в глаза. Руки её гладили мою спину, сжимали ягодицы, прижимали теснее.

— Хорошо, — шептала она. — Очень хорошо...

Я ускорил темп. Она отвечала, подаваясь навстречу. Мы двигались в унисон, как одно целое.

Я сдерживался изо всех сил. Чувствовал, как внутри нарастает напряжение, но держал, держал...

— Перевернись, — сказал я.

Она перевернулась на живот, встала на четвереньки. Я вошёл в неё сзади. Глубже, ещё глубже. Она стонала громче, уткнувшись лицом в подушку.

— Да, — мычала она. — Да, вот так...

Я трахал её сзади, глядя на её идеальное тело — изгиб спины, круглые ягодицы, разметавшиеся по подушке чёрные волосы. Ритм ускорялся, я чувствовал, как напряжение нарастает, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Кончу, — выдохнул я. — Таня, я кончаю...

Я вышел из неё в последний момент, прижался головкой к пояснице — и отпустил себя. Сперма потекла тёплой, тяжёлой волной, заливая ложбинку между ягодиц, растекаясь по пояснице, стекая по бокам вниз. Я не двигался, просто держал член у её кожи, чувствуя, как пульсации затихают, как последние капли падают на ягодицы тяжёлыми белыми каплями.

Таня лежала не шевелясь, только вздрагивала — от каждого толчка, от каждого нового прикосновения горячего к её коже. Когда я отстранился, её спина и ягодицы были в белых разводах, влажные, блестящие в свете свечи. Медленно, с ленивой грацией, она повернула голову, посмотрела на меня через плечо. В её глазах — сытость, удовлетворение, лёгкая усмешка.

— Хорошо, — выдохнула она и уткнулась щекой в подушку.

— Хотел сдержаться? — спросила она хрипло.

— Да, — признался я, тяжело дыша. — Не смог.

— И хорошо, — она усмехнулась. — Один раз — это только разминка. У тебя ещё Ира со Светой впереди. А я теперь буду это вспоминать.

Она медленно поднялась, села на кровати. Сперма стекала по её спине, капала на простыню. Она провела рукой по плечу, собрала пальцами белую густую массу, поднесла к губам, попробовала.

— Вкусно, — сказала она. — Ты сегодня щедрый, капитан.

Я только усмехнулся, лёжа на спине и пытаясь отдышаться.

Таня встала, прошла в душевую. Я слышал шум воды, потом она вышла — мокрая, раскрасневшаяся, замотанная в полотенце. Одеваться не спешила — подошла ко мне, села рядом.

— Дай посмотрю на тебя, — сказала она, разглядывая моё лицо. — Устал?

— Чуток, — признался я.

— А Ирку выдержишь?

— Постараюсь.

Она оделась быстро, на прощание чмокнула меня и выскользнула за дверь.

Я остался один. Посмотрел на часы — прошло минут сорок. Тело уже начинало напоминать мне, что я не железный. Силы были на исходе, а впереди оставались ещё двое.

Я подошёл к столу, налил рюмку горилки, выпил залпом и закусил шоколадом. За дверью кто-то прошёл по коридору, потом снова стало тихо. Буксир ровно тянул нас по ночной воде, и я вдруг подумал, насколько абсурдно спокойно звучит этот гул на фоне происходящего.

— Ну, Ира, — сказал я вслух. — Давай, не подведи.

***

Только вышел из душа, как раздался стук в дверь.

Я открыл.

На пороге стояла Ира. В своей белой майке без лифчика и обтягивающих брюках. Соски торчат сквозь тонкую ткань, глаза горят нетерпением.

— Ну наконец-то! — выпалила она, врываясь в каюту. — Я уже заждалась! Давай, капитан, не тяни!

Я усмехнулся и закрыл за ней дверь.

— Ты хоть выпить сначала? — спросил я.

— Успеется, — отмахнулась она и бросилась мне на шею. — Целуй давай!

Она прижалась ко мне всем телом, впилась в губы жадным, нетерпеливым поцелуем. Я чувствовал её руки на своей спине, чувствовал, как её грудь — без лифчика, с твёрдыми сосками — трётся о мою обнажённую грудь сквозь ткань её тонкой майки. И пахло от неё потом и возбуждением — резко, дурманяще.

Ира была другой — не такой, как Таня. Напор, энергия, желание немедленно, сразу, без предисловий. Она вся горела, вся была — огонь и нетерпение.

— Подожди, — выдохнул я, отстраняясь. — Дай хоть дух перевести.

— А, да, — она отступила на шаг и оглядела меня. Я стоял перед ней в одном полотенце, подвязанном на поясе. После душа, после Тани, после того, как кончил ей на спину. — Ого, а ты уже почти в неглиже. Удобно.

Она стянула майку через голову одним движением. Грудь её — небольшая, упругая, с тёмными сосками, уже затвердевшими до каменного состояния — открылась сразу. Потом расстегнула брюки, скинула их вместе с трусами — даже не глядя, одним движением ног.

Через секунду она стояла передо мной абсолютно голая. Спортивное тело, длинные ноги, поджарый живот, тёмный треугольник внизу. Вся такая — живая, нетерпеливая, готовая.

— Ну а ты? — спросила она, глядя на моё полотенце. — Снимай давай, чего стесняться?

Я развязал узел, полотенце упало на пол. Я стоял перед ней голый. Член ещё был полутвёрдым — после Тани, после того раза, но уже оживал, наливался кровью под её взглядом.

Она подошла, взяла его в руку, сжала. Провела пальцем по головке, потом по стволу вниз, к яйцам.

— Ого, — сказала она с одобрением. — А ты ещё живой. Я думала, после Маринки и Тани ты уже сдулся. А он вон какой — уже просыпается.

— Стараюсь, — усмехнулся я.

— Это хорошо, — она сжала сильнее, погладила. — Но мне нужно, чтоб он совсем проснулся. Чтоб стоял как скала. А то я так не играю.

Она опустилась на колени — резко, без кокетства — и взяла член в рот. Сразу глубоко, почти до упора. Я застонал, запустив руки в её короткие волосы.

Она работала ртом умело, быстро, жадно. Я чувствовал, как член твердеет, наливается, как возвращается сила. Минута — и он уже стоял, готовый к бою.

— Вот, — сказала она, выпуская член и облизывая губы. — Другое дело. Теперь можно и повеселиться.

Она поднялась, посмотрела на меня.

— Маринка сказала, что ты знаешь про меня?

— Знаю, — кивнул я. — Что ты любишь в попку.

— Люблю, — она усмехнулась. — Очень люблю. Это самое лучшее. У тебя был крем после бритья.

— Есть кое-что получше, — я подошёл к тумбочке, открыл ящик. Достал тюбик — самый обычный, аптечный, с надписью «Вазелин». Нашёл в судовой аптечке. После вчерашней ночи понял, что такую вещь лучше держать под рукой. Там ещё несколько штук осталось.

Ира расхохоталась — громко, довольно.

— Молодец, капитан! — сказала она, выхватывая у меня тюбик. — Соображаешь. Вазелин — лучше всяких кремов.

Она выдавила немного на пальцы, сунула руку между ног, смазала там, где надо — щедро, не стесняясь. Потом посмотрела на меня.

— Давай сюда, — она снова сжала тюбик и выдавила мне на член — много, прямо от основания до головки. Размазала рукой, сжимая, поглаживая. Член стоял как каменный.

— Ну, — сказала она, поворачиваясь ко мне спиной и упираясь руками в кровать. — Давай, капитан. Трахни меня, и по-взрослому!

Она прогнулась в спине, подставив мне круглые спортивные ягодицы. Между ними — тёмное колечко, уже смазанное, влажно блестящее, пульсирующее в ожидании.

Я подошёл сзади, приставил член. Она подалась назад, насаживаясь сама. Головка вошла сразу — туго, горячо, но вошла.

— Давай, — выдохнула она. — Всё сразу, не тормози. Я люблю, чтоб сразу глубоко.

Я толкнулся. Член вошёл почти полностью. Ира застонала — громко, не сдерживаясь.

— Ох, хорошо, — выдохнула она. — Как же хорошо... Двигайся. Только сразу нормально, не нежничай. Я люблю жёстко.

Я начал двигаться. Сначала медленно, приноравливаясь, чувствуя, как тугие стеночки сжимаются вокруг меня, пульсируют. Потом быстрее, жёстче, вколачиваясь в неё с силой.

— Да! — кричала она. — Вот так! Ещё! Сильнее!

Я вбивался в неё сзади, глядя, как вздрагивают её ягодицы при каждом толчке, как кожа покрывается мурашками, как пот стекает по позвоночнику. Одна рука держала её за бедро, другая — за волосы, оттягивая голову назад.

Она стонала, мычала, вцепившись в простыню. Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается всё сильнее.

— Кончаю, — выдохнула она. — Сейчас... ещё немного... да!

Она кончила с криком, выгнувшись, задрожав всем телом. Её внутренние мышцы сжали мой член с невероятной силой, пульсируя, выжимая.

Я замер, давая ей прочувствовать оргазм. Потом она обмякла, тяжело дыша.

— Охренеть, — выдохнула она. — А ты хорош, капитан.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Перевернись.

Я вышел, помог ей перевернуться на спину и устроиться удобнее, затем вошёл снова туда же — теперь сверху, глядя в глаза. Она обвила ногами мою спину, прижимая теснее.

— Давай, — шепнула она. — Аах...

Я начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя каждую складочку. Потом быстрее, жёстче. Грудь её колыхалась перед моим лицом, соски мелькали. Я наклонился, взял один в рот, пососал, прикусил.

— Да! — закричала она. — Ещё!

Она кончила второй раз — быстро, резко, с криком. А я чувствовал, что приближаюсь сам. Несмотря на усталость, несмотря на то, что это был уже второй раз за ночь. Ира заводила невероятно.

— Кончаю, — выдохнул я. — Ира, я кончаю.

Я вошёл в неё до упора — и отпустил. Не выдержал, не смог больше сдерживаться. Толчки пошли сами, горячие, глубокие, один за другим, пока не кончились. Ира замерла подо мной, принимая, чувствуя, как пульсации затихают глубоко внутри. Её тело вздрагивало в такт последним спазмам — мелко, часто, уже на излёте.

Она не открывала глаза, только губы прикусила, чтобы не закричать. Но я видел, как ей хорошо — по тому, как она выгнулась, как замерла, как потом обмякла, тяжело выдохнув.

Я медленно вышел. Из неё потянулось густое, белое — смешалось с вазелином, потекло по промежности, по ягодицам, тяжёлыми каплями на простыню. Ира не шевелилась, только дыхание сбивалось, и я видел, как всё её тело подрагивает.

Потом она открыла глаза, повернула голову ко мне. Усмехнулась устало, довольно.

— Охренеть, — выдохнула Ира.

Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, руки дрожали. Я чувствовал себя выжатым лимоном.

Ира прижалась ко мне, положила голову на плечо. Гладила по груди, по животу.

— Ну что, капитан, — сказала она. — Сколько у тебя ещё осталось? На Свету хватит?

— Не знаю, — выдохнул я честно. — Попробую.

— Должен, — она усмехнулась. — Ты молодец. Я думала, ты после Маринки и Тани сдуешься. А ты вон какой живучий.

Она встала, прошла в душевую. Я слышал шум воды, её довольное мычание. Потом она вышла — мокрая, раскрасневшаяся, замотанная в полотенце. Оделась быстро — майка, брюки, трусы даже не надела, сунула в карман.

Подошла ко мне, наклонилась, чмокнула в губы.

— Удачи с недотрогой, — сказала она. — Она тебя ждёт.

Я остался один. Посмотрел на часы — была почти полночь. Всё тело ломило, и усталость уже не скрывалась за возбуждением. До рассвета было ещё далеко, но мне казалось, будто прошла целая смена.

Я снова встал под душ. Тёплая вода немного привела в чувство. Потом вытерся, обернул вокруг пояса чистое полотенце и вернулся в каюту.

Бутылка почти опустела, шоколада тоже осталось немного. Я налил ещё одну рюмку, выпил залпом, закусил и поправил простыню. За иллюминатором была только чёрная вода и редкие отражения далёких огней. Я сел на край койки и стал ждать Свету.

***

Стук в дверь. Тихий, робкий, нерешительный.

Я открыл.

На пороге стояла Света. В том же голубом сарафане на тонких бретельках, с распущенными русыми волосами, с румянцем во всю щеку. Глаза её — серо-голубые, огромные, с длинными ресницами — смотрели на меня с надеждой и лёгким страхом. Она переминалась с ноги на ногу, теребила лямку сарафана, кусала губы.

— Можно? — спросила она еле слышно.

— Заходи, — я взял её за руку и ввёл в каюту. — Я ждал тебя.

Она шагнула через порог, и я закрыл дверь. Света остановилась посередине, оглядываясь — свеча на столе, разворошенная постель, пустая бутылка, две рюмки, на тумбочке тюбик вазелина. Всё говорило о том, что ночь была долгой и бурной.

— У тебя тут... — она замялась. — весело было.

— Было, — усмехнулся я. — Но это уже прошлое. Сейчас ты.

Она покраснела ещё гуще, опустила глаза. Такая милая, такая родная в этом своём смущении. Стоит, перебирает пальцами край сарафана, не знает, куда себя деть.

Я подошёл к ней, взял за руку, подвёл к столу.

— Давай сначала выпьем, — сказал я. — Поговорим. Не торопись.

Она удивлённо подняла на меня глаза.

— Ты последняя. Больше никто не придёт. Так что можем не спешить. Всё время мира наше.

Она выдохнула с облегчением, я даже не заметил, как она была напряжена. Плечи расслабились, лицо стало спокойнее, даже улыбка появилась — робкая, но настоящая.

Я усадил её на стул, сам сел напротив. На столе стояла почти пустая бутылка — оставалось на донышке, как раз на две рюмки. Я разлил последнее.

— За тебя, — сказал я, поднимая рюмку. — За самую красивую девушку на этом корабле.

Она смутилась, но улыбнулась.

— Ты просто всем так говоришь?

— Нет. Тебе — серьёзно. Ты, правда, красивая. Не так, как Маринка или Ира, а по-своему. По-настоящему.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом чокнулась. Мы выпили. Горилка обожгла горло, разлилась теплом. Света закашлялась, прикрывая рот ладошкой, на глазах выступили слёзы. Я протянул ей шоколадку.

— Закуси.

Она отломила кусочек, положила в рот, закрыла глаза от удовольствия. Такая в этом моменте — домашняя, уютная, настоящая.

Я смотрел на неё и думал о том, как же она хороша. Не яркой, вызывающей красотой, как другие, а какой-то своей, глубокой, тёплой. Такая, с которой хочется не только в постель — с которой хочется разговаривать, просыпаться, жить. Рядом с ней становилось спокойно.

— А ты знаешь, — сказала она тихо. — Я ведь тебя сразу заметила. Ещё в первый вечер, когда ты в кают-компанию вошёл. Такой красивый, в форме, но смущённый. Думала — вот бы...

— Что бы? — спросил я.

— Вот бы он на меня посмотрел, — она опустила глаза, голос дрогнул. — А ты тогда на Маринку смотрел, на Таню... Я думала, я для тебя — пустое место. Что я не такая яркая, не такая смелая, что я... никакая.

— Ты для меня — не пустое, — сказал я твёрдо. Я взял её руку в свою, сжал пальцы. — Ты для меня — особенная. С первого взгляда. Просто я не знал, как к тебе подойти. Ты казалась такой... недотрогой. Я боялся спугнуть.

Она подняла на меня глаза. В них блестели слёзы — не от горя, от какого-то светлого чувства.

— Правда?

— Правда.

Я встал, подошёл к ней, протянул руку. Она вложила свою ладонь в мою, поднялась. Мы стояли друг напротив друга — близко, очень близко. Я чувствовал её дыхание, запах — какой-то свой, особенный, нежный.

— Можно я тебя поцелую? — спросил я.

Она кивнула, не в силах говорить.

Я наклонился, коснулся её губ. Осторожно, будто боялся спугнуть. Её губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от слёз. Она отвечала робко, неуверенно — видно, что целовалась мало. Но с таким доверием, с такой отдачей, что у меня сердце сжималось.

Я обнял её, прижал к себе. Чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как птичка в клетке. Чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань сарафана.

— Пойдём, — шепнул я, отрываясь от её губ. — Пойдём на кровать. Не бойся, мы никуда не торопимся.

Она взяла меня за руку, и мы подошли к кровати.

— Раздевайся, — сказал я тихо. — Не спеши. Я хочу на тебя смотреть. Хочу запомнить каждую секунду.

Она замерла на мгновение, собираясь с духом. Потом взялась за лямки сарафана. Медленно, глядя мне в глаза, стянула их с плеч. Ткань поползла вниз, открывая грудь.

Грудь у Светы была маленькой, но удивительно красивой — аккуратной, идеальной формы, с розовыми сосками, которые уже затвердели от прохлады или от волнения. Кожа светлая, чуть розоватая в свете свечи, с голубыми жилками, просвечивающими на висках, на шее, на груди.

Сарафан пополз ниже, открывая талию — тонкую, с плавным изгибом. Потом бёдра — округлые, мягкие, такие, за которые хочется держаться обеими руками. И наконец упал к ногам лужицей голубой ткани.

Она перешагнула через него и осталась в трусиках. Простых, белых, хлопковых, с маленькими кружавчиками по краю. Скромных, нежных, таких же, как она сама.

— Красивая, — выдохнул я. — Очень красивая.

Она улыбнулась, но в глазах всё ещё был лёгкий страх. Руки сами потянулись прикрыться, но я остановил её взглядом.

— Не надо. Ты прекрасна. Дай мне на тебя посмотреть.

Она медленно убрала руки. Стояла передо мной — вся раскрасневшаяся, с опущенными глазами, но уже не прячась. Доверяя.

— Сними их, — попросила она тихо, показав на трусики.

Я опустился перед ней на колени. Я взялся пальцами за край трусиков, медленно стянул их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по ногам. Она приподнимала ступни, помогая мне. Трусики упали, и она осталась полностью обнажённой.

Я смотрел на неё снизу вверх и не мог насмотреться. Света была прекрасна. Вся — от макушки до пальцев ног. Светлая кожа, мягкие изгибы, нежные округлости. Тонкая талия, округлые бёдра, длинные стройные ноги. Внизу живота — светлый треугольник волос, чуть влажный, блестящий в свете свечи.

— Какая же ты... — я не договорил, просто смотрел.

Она смутилась, хотела снова прикрыться, но я поднялся, обнял её.

— Не надо, — шепнул я. — Ты очень красивая. Дай мне на тебя посмотреть.

Она прижалась ко мне, спрятала лицо у меня на груди. Я чувствовал, как она дрожит — от волнения, от холода, от желания. Её кожа была прохладной, но под руками быстро нагревалась.

— Ложись, — шепнул я.

Она легла на спину, глядя на меня снизу вверх. Русые волосы разметались по подушке, глаза блестели, губы приоткрыты. Я лёг рядом, обнял, прижал к себе. Чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто.

— Ты не замёрзла?

— С тобой тепло, — ответила она и улыбнулась.

Мы лежали, обнявшись. Я гладил её по спине, по плечам, по рукам. Она отвечала на каждое прикосновение лёгкой дрожью, но не отстранялась. Наоборот — прижималась ближе, тянулась ко мне.

— Расскажи о себе, — попросила она вдруг. — Я так мало о тебе знаю.

— Что рассказать?

— Всё. Откуда ты, где учился, что любишь, о чём мечтаешь.

Я начал рассказывать. О Ленинграде, о мореходке, о первых рейсах, о том, как попал в этот рейс. Она слушала внимательно, задавала вопросы, смеялась над смешными историями. В какой-то момент я поймал себя на том, что говорю с ней так легко, как ни с кем раньше.

— А ты? — спросил я. — Расскажи о себе.

Она рассказала. О маленьком городке под Киевом, о родителях, о том, как поступила в художественный институт, как мечтает стать настоящим художником, писать картины, выставляться.

— Я хочу нарисовать тебя, — сказала она вдруг.

— Меня?

— Да. Ты красивый.

Я засмеялся.

— Голого?

— Может быть, — она смутилась. — Но не обязательно. Просто таким, какой ты есть.

Мне было тепло от этих слов. Не от секса — от неё. От того, как она смотрит, как говорит, как улыбается.

Моя рука скользнула по её телу. По груди — осторожно, по животу — ещё осторожнее, ниже. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Я коснулся пальцами её между ног. Она была влажной — очень влажной, готовой. Видно, разговоры и ласка сделали своё дело. Я гладил её, чувствуя, как она дышит всё чаще, как выгибается навстречу.

— Сережа... — выдохнула она.

— Что?

— Иди ко мне. Я хочу тебя.

Я усмехнулся, глядя на неё.

— Дай минуту. После твоих подруг он в ауте. Сейчас очухается. Мне надо немного... подготовиться.

Она непонимающе моргнула, потом до неё дошло. Улыбнулась.

— А, ну да. Ты же устал после всех.

— Есть немного, — признался я. — Поможешь?

Она кивнула и, не говоря ни слова, скользнула вниз по кровати. Я перевернулся на спину, и она оказалась надо мной, глядя на мой член. Он был полутвёрдым — после трёх партнёрш за ночь иначе и быть не могло.

— Какой он... уставший, — сказала она тихо и улыбнулась. — Ничего, я помогу.

Она взяла его в руку, осторожно, будто боялась сделать больно. Погладила, сжала. Потом наклонилась и поцеловала — просто поцеловала в головку, как целуют в щёку.

Потом открыла рот и взяла. Неглубоко, только головку. Пососала, обвела языком. Выпустила, погладила рукой, снова взяла. Медленно, нежно, но с таким старанием, с такой заботой, что у меня внутри всё переворачивалось.

Я чувствовал, как член наливается, твердеет, оживает под её лаской. Минута — и он уже стоял, готовый.

— Хватит, — сказал я хрипло, отстраняя её. — Я готов.

Она подняла на меня глаза, улыбнулась довольно.

— Получилось?

— Ещё как.

Я притянул её к себе, поцеловал. Потом лег сверху, раздвинул её ноги коленом. Член упёрся во влажную плоть.

Я вошёл. Медленно, очень медленно. Сначала только головка. Я замер, давая привыкнуть.

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Она была тугой, но податливой — принимала, раскрывалась, пускала в себя.

— Света... — шепнул я.

— Ммм?

— Ты такая тёплая... такая узкая...

— Тебе нравится?

— Очень.

Я начал двигаться. Медленно, нежно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Она отвечала, подаваясь навстречу, тихо постанывая. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, на лице — блаженство.

Я целовал её лицо, шею, плечи. Она гладила мою спину, сжимала ягодицы, прижимала к себе.

— Быстрее, — попросила она вдруг. — Можно быстрее?

— Можно.

Я ускорил темп. Она застонала громче, обвила ногами мою спину, прижимая теснее. Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается вокруг меня.

— Я сейчас... — выдохнула она. — Сережа, я сейчас...

— Давай, — шепнул я. — Я с тобой.

Она кончила — тихо, но сильно. С дрожью, с глубоким вздохом, сжавшись внутри так, что я замер. Её тело пульсировало вокруг меня, выжимая, лаская.

Я замер, давая ей прочувствовать каждую секунду. Потом она открыла глаза, посмотрела на меня.

— А ты? — спросила она.

— Я подожду, — улыбнулся я. — Я хочу ещё с тобой. Медленно. Долго.

— Хорошо, — она улыбнулась и поцеловала меня.

Я вышел из неё, лёг рядом. Мы лежали, обнявшись, гладили друг друга, целовались. Я чувствовал, как её тело расслабляется, как дыхание выравнивается.

— Устала? — спросил я.

— Немного, — она улыбнулась. — Но это приятная усталость.

— Отдохни.

— Нет, — она покачала головой. — Я хочу ещё.

Через несколько минут моя рука снова скользнула по её телу. По груди, по животу, ниже. Она вздрогнула, но раздвинула ноги, приглашая.

— Иди ко мне, — шепнула она.

На этот раз я перевернул её на живот. Она приподнялась на локтях, прогнулась в спине, подставив мне круглые ягодицы. Я смотрел на неё — на изгиб спины, на рассыпавшиеся русые волосы, на нежную кожу.

— Красиво, — сказал я.

— Иди ко мне, — повторила она.

Я вошёл в неё сзади — медленно, глубоко. Она застонала, уткнувшись лицом в подушку.

Я продолжил движение. Медленно сначала, потом быстрее. Она стонала, вцепившись в подушку, подаваясь навстречу. Я держал её за бёдра, глядя, как вздрагивает её спина, как покачиваются её груди.

— Перевернись, — сказал я.

Она перевернулась на спину. Я закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова. Глубокая поза — я входил в неё почти вертикально, чувствуя каждую складочку. Она смотрела снизу вверх, глаза мутные, губы прикушены.

Я чувствовал, что приближаюсь. Напряжение нарастало где-то внизу живота, поднималось всё выше.

— Я сейчас кончу, — сказал я.

— Да, — она кивнула. — Только... не в меня...

Я вышел из неё в последний момент, встал на колени, направил член на её живот. И кончил.

Первая струя ударила в низ живота, прямо над светлым треугольником. Света вздрогнула, но не закрылась — смотрела заворожённо.

Я водил членом, размазывая сперму по её коже.

Света лежала, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Белая сперма на светлой коже блестела в свете свечи.

Она открыла глаза, посмотрела на меня. Улыбнулась — счастливо, пьяно, невероятно красиво.

Она провела пальцем по животу, собрала сперму, поднесла к губам, попробовала.

— Вкусно, — сказала она. — Солёное такое... и тёплое.

Она облизала палец, потом провела рукой по груди, собрала ещё, снова отправила в рот.

— Хочешь попробовать? — спросила она, глядя на меня.

Я наклонился, слизнул каплю с её живота. Она вздрогнула, закусила губу.

— Вкусно, — сказал я. — Но ты вкуснее.

Она засмеялась — тихо, счастливо.

Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сил не осталось совсем. Всё тело ломило, ноги дрожали, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Но на душе было тепло и спокойно

Света прижалась ко мне, положила голову на плечо. Её рука легла мне на грудь, пальцы гладили кожу. Она была вся липкая от моей спермы, но, кажется, её это нисколько не смущало. Наоборот — она с любопытством водила пальцем по своему животу, собирая белые капли, и отправляла их в рот, облизывая губы.

— Ты как? — спросил я, глядя на неё.

— Хорошо, — ответила она, и голос её звучал тихо, сонно, но счастливо. — Очень хорошо.

Я повернул голову, поцеловал её в макушку. Волосы пахли сексом, потом и ещё чем-то неуловимо родным.

— Ты особенная, — сказал я. — Ты это знаешь?

— Теперь знаю, — улыбнулась она.

Мы лежали молча. Я гладил её по спине, по плечам, по мокрым от пота волосам. Чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как тело расслабляется. И думал о том, как же мне с ней хорошо. Не только от секса — от всего. От того, как она смотрит, как говорит, как молчит.

Минут через двадцать она пошевелилась.

— Я в душ, — сказала она, садясь на кровати. — А то вся липкая. И ты, кстати, тоже.

— Я с тобой, — улыбнулся я и тоже встал. Ноги слегка подкашивались, но я держался.

Душевая кабинка была тесной — рассчитанной на одного. Метр на метр, не больше. Для двоих там места было впритык. Но когда мы втиснулись туда вдвоём, я понял, что это даже лучше. Тесно, интимно, тепло. Наши тела соприкасались при каждом движении.

Я включил воду. Тёплые струи полились сверху, быстро намочив нас обоих. Пар начал заполнять кабинку, делая всё вокруг немного туманным, нереальным. Света стояла ко мне спиной, подставляя плечи под воду. Я смотрел, как вода стекает по её позвоночнику, по ягодицам, по ногам. Как она откидывает голову назад, закрыв глаза от удовольствия.

— Дай помогу, — сказал я, взял мыло, намылил руки.

Я начал мыть её спину. Медленно, тщательно, смывая следы нашей ночи. Она выдохнула, расслабилась.

Мы стояли друг напротив друга. Вода стекала по её лицу, по груди, по животу. Она была прекрасна — мокрая, раскрасневшаяся, счастливая. Глаза блестели, губы улыбались.

Света взяла мыло, намылила мне грудь, живот, провела руками по плечам.

— Теперь ты мой, — сказала она игриво.

— Твой, — согласился я.

Она мыла меня тщательно, с какой-то удивительной заботой. Провела руками по спине, по пояснице, ниже. Я мыл её — плечи, руки, грудь. Соски под пальцами затвердели снова.

— Ты неугомонная, — сказал я.

Мы засмеялись, и она прижалась ко мне, обняла. Мы стояли под водой, обнявшись, мокрые, тёплые, счастливые. Я чувствовал биение её сердца — частое, живое. Чувствовал, как её грудь прижимается к моей груди, как соски трутся о мою кожу.

Это было так интимно, так правильно, что я забыл обо всём на свете.

Потом её рука скользнула вниз, по моему животу, ещё ниже. Нащупала член. Он висел расслабленно, никак не реагируя — после всего, что было, организм требовал отдыха. Категорического, бесповоротного отдыха.

— Устал бедненький, — сказала Света с жалостью в голосе. Погладила его, сжала, помассировала.

— Он своё отработал, — усмехнулся я. — Сегодня он пенсионер. Заслуженный отдых.

— А вдруг? — она посмотрела на меня с хитринкой в глазах. — Вдруг он ещё на что-то способен?

— Свет, ты чего? — удивился я. — Я уже пустой. Там ничего не осталось, хоть ты тресни.

— А вдруг? — повторила она и опустилась на колени.

Прямо в душе, на кафельный пол, под струями тёплой воды. Тёплая вода стекала по её спине, по волосам, а она стояла на коленях и смотрела на меня снизу вверх — мокрая, блестящая, счастливая. И в этом взгляде было столько озорства, столько нежности, столько желания сделать мне приятно, что у меня внутри всё перевернулось.

— Ты с ума сошла, — сказал я.

— Точно, сошла, — она улыбнулась и взяла мой вялый член в рот.

Я замер, опершись рукой о стенку кабинки. Закрыл глаза, потому что картинка была слишком сильной. Света стояла на коленях, вода лилась на неё сверху, стекала по голове, по лицу, по груди. Она сосала — медленно, нежно, с какой-то удивительной заботой, будто ухаживала за больным.

Я чувствовал тепло её рта, движение языка, но член оставался вялым. Организм отказывался реагировать.

— Не получается, — сказал я, погладив её по голове. — Вставай, милая. Не мучайся.

Но она не слушалась. Продолжала. Гладила руками, массировала яйца, брала глубоко, выпускала, снова брала. Я смотрел на неё и чувствовал такую благодарность, такое умиление, что глаза защипало.

И вдруг я почувствовал — слабый импульс, намёк на реакцию. Где-то глубоко внутри, в самом основании члена, что-то дрогнуло.

— Света... — выдохнул я, не веря своим ощущениям.

Она подняла глаза, увидела, что что-то меняется, и заулыбалась — с мокрым лицом, счастливая, гордая собой. Ускорилась, добавила руку, начала массировать яйца в такт движениям рта.

И о чудо — член начал оживать.

Медленно, тяжело, будто нехотя, но наливаться кровью, твердеть. Я смотрел вниз и не верил своим глазам. Казалось, все ресурсы исчерпаны, всё кончилось, а тут... Член вставал. Не так мощно, как в первый раз, но вполне уверенно.

— Как ты это делаешь? — выдохнул я, и голос мой дрожал от удивления.

Она только мыкнула в ответ, не выпуская член изо рта. Глаза её смеялись.

Я стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на неё. На мокрые русые волосы, прилипшие к лицу. На воду, стекающую по спине, по ягодицам. На её старание, на её желание доставить мне удовольствие. На то, как она брала глубоко, как обводила языком головку, как придерживала рукой.

И от этого зрелища член вставал ещё быстрее. Организм, который минуту назад был мёртвым, вдруг ожил, включился, заработал.

Через несколько минут он стоял уже полностью. Твёрдый, налитой, готовый. Я смотрел на это чудо и не верил своим глазам.

Света выпустила его, облизнула губы, довольно улыбаясь.

— Получилось, — сказала она с гордостью в голосе.

— Ты волшебница, — выдохнул я.

— Хочешь кончить? — спросила она, глядя снизу вверх.

— Хочу, — честно ответил я. — Но не знаю, получится ли. Там уже пусто. Я чувствую.

— А давай проверим, — она снова взяла в рот.

Я закрыл глаза, откинув голову. Вцепился рукой в стенку кабинки, другой — в её мокрые волосы. Чувствовал её рот, её язык, её руки. Вода лилась сверху, смешиваясь с ощущениями.

Внутри нарастало что-то — не такое мощное, как раньше, но настоящее. Где-то глубоко, в самом низу живота, зарождалось тепло, поднималось всё выше.

Я не мог кончить долго. Очень долго. Минуты тянулись, казалось, вечность. Организм боролся, не хотел отдавать последнее. Каждый раз, когда я был близко, ощущения отступали, прятались обратно.

Но Света не сдавалась. Сосала, гладила, массировала, шептала что-то ободряющее — я не слышал слов, только чувствовал вибрацию её губ на своей коже.

— Давай, — шептал я. — Давай, пожалуйста...

Я уже почти потерял надежду. Думал, что ничего не выйдет, что организм исчерпан до дна. Хотел остановить её, сказать, что хватит, не надо мучиться.

И в этот момент внутри рвануло.

Я кончил. Скудным, жидким потоком — не сравнить с тем, что было раньше. Всего пара капель, не больше. Но сам оргазм ударил с такой неожиданной силой, с такой остротой, с такой пронзительностью, что у меня подкосились ноги.

— Света! — выкрикнул я, вцепившись в стенку.

Всё тело свело судорогой. Перед глазами вспыхнули искры. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной скоростью. Я чувствовал каждую клетку своего тела — они вибрировали, пели, взрывались.

Никогда прежде у меня не было такого оргазма. Это было не только физическое — в нём было что-то запредельное, эмоциональное, почти душевное. Потому что сделала это Света. Потому что она хотела подарить мне радость. Потому что она не сдалась.

Она проглотила всё, до последней капли, и подняла на меня глаза. Улыбнулась довольно, счастливо, гордо.

— Получилось, — сказала она.

Я не мог говорить. Только смотрел на неё и чувствовал, как по щеке течёт что-то, непохожее на воду из душа. Слёзы? Не знаю.

Ноги подкосились окончательно. Я сполз по стенке, сел прямо на пол душевой кабинки, прямо под тёплые струи. Ноги не держали. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло.

— Ты живой? — спросила она, испуганно глядя на меня.

— Кажется, да, — выдохнул я, пытаясь отдышаться.

Она засмеялась — звонко, счастливо — и села рядом, прямо на пол, обняв меня. Тёплая вода лилась на нас сверху, успокаивающая, ласковая. Пар окутывал нас, делая этот момент ещё более интимным, ещё более нереальным. Мы сидели на полу душевой кабинки, обнявшись, мокрые, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

— Ты чего так кричал? — спросила она, гладя меня по груди.

— Не ожидал, — признался я. — Думал, уже ничего не будет. А тут... как взрыв. Как будто душа вылетела.

Она улыбнулась и поцеловала меня в плечо.

— Я же говорила — получится.

Мы сидели так довольно долго, под тёплой водой, обнявшись и не спеша вставать. За стенкой душевой глухо отдавалась работа буксира, и этот ровный механический гул странно успокаивал, возвращая нас из нашей отдельной маленькой вселенной обратно на корабль.

Затем нашли силы, вытерлись, вышли в каюту. Света оделась — натянула трусики, сарафан, поправила мокрые волосы. Подошла ко мне, обняла, поцеловала долгим, нежным поцелуем.

— Я пойду, — сказала она тихо. — Уже очень поздно и тебе нужно отдохнуть.

Она выскользнула за дверь.

Я остался один.

Сделал шаг к кровати — и понял, что ноги не держат. Еле дошёл, буквально дополз, рухнул на простыню лицом вниз. Тело было ватным, чужим, не моим. Каждая мышца ныла, каждый сустав скрипел. В паху тянуло сладкой болью.

Я перевернулся на спину, раскинул руки. Смотрел в потолок, слушал, как гудит буксир за бортом. В каюте пахло смесью запахов Маринки, Тани, Иры, и поверх всего — нежный, цветочный аромат Светы.

Я выдержал марафон.

Я улыбнулся. Нет, не улыбнулся — засмеялся. Тихо, обессиленно, но счастливо.

— Ну, вы даёте, малярши, — прошептал я в пустоту.

Глаза слипались. Сознание уплывало куда-то в тёплую, мягкую темноту. И уже на самой грани сна, перед тем как отключиться полностью, я подумал:

«Что же они ещё придумают?...»

Глава 6. Твои малярши

Я проснулся от того, что кто-то нагло щекотал мне пятку.

Сначала подумал — сон. Но щекотка повторилась, настойчивая, издевательская. Я дёрнул ногой, попытался зарыться лицом в подушку, но в спину ткнулось что-то острое — палец? — и раздался смех.

Я открыл глаза.

На краю кровати сидела Маринка и самым нахальным образом водила пальцем по моей голой ступне.

— Доброе утро, капитан, — улыбнулась она. — Выспался?

Я приподнялся на локтях, протёр глаза. Тело ломило так, будто я разгружал вагоны. Каждая мышца ныла, в пояснице тянуло, в паху было... странно. Приятно, но странно. За иллюминатором уже вовсю светило солнце — значит, проспал не просто утро, а половину дня.

— Сколько времени? — спросил я хрипло.

— Обед уже был, — усмехнулась Маринка. — Мы тебя будить не стали. Ты вчера... ну, ты понял.

Я сел на кровати, прикрываясь простынёй. В каюте, кроме Маринки, никого не было, но дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса, стук посуды, чей-то смех.

— А где все? — спросил я.

— Работают, — Маринка пожала плечами. — Ирка со Светкой трюмы зачищают, Таня им помогает. Олег Владимирович ругается, что мы планы срываем. А я вот отпросилась — тебя проведать.

— Спасибо, — усмехнулся я. — Заботливая.

— А то, — она наклонилась, чмокнула меня в щёку. — Вставай давай. Оксана тебе обед оставила, в кают-компании. А вечером... — она загадочно улыбнулась, — вечером у нас планы.

— Какие планы?

— Увидишь, — она подмигнула и выскользнула за дверь.

Я полежал ещё минут пять, собираясь с силами. Корпус едва заметно вибрировал под койкой, за переборкой ровно гудел буксир. Потом встал и доковылял до душа. Тёплая вода немного привела в чувство, хотя мышцы всё равно ныли.

Оделся и вышел на палубу. Солнце палило вовсю, май был в самом разгаре. Воздух пах нагретым металлом, свежей краской и рекой. Буксир тащил нас дальше по зелёной воде, а берега медленно плыли мимо — лесистые, дикие, незнакомые.

На корме кипела работа. Ира и Света в заляпанных краской комбинезонах драили переборки, Таня подносила им вёдра с водой. Олег Владимирович стоял рядом с каким-то журналом и что-то выговаривал им про график. Увидев меня, кивнул:

— О, капитан ожил! А мы уж думали, ты в спячку впал.

— Работал, — усмехнулся я.

— Работал он, — проворчал прораб, но в глазах его плясали смешинки. — Ладно, иди обедай. Оксана там тебе оставила.

Я спустился в кают-компанию. Там было пусто, только на столе стояла тарелка, накрытая салфеткой. Под салфеткой оказался наваристый борщ, котлета с пюре и компот. Рядом лежала записка: «Капитану. Восстанавливай силы. Вечером пригодится. Твои малярши».

Я усмехнулся и сел есть.

День тянулся бесконечно. Я бродил по кораблю, делал вид, что проверяю оборудование, заглядывал в штурманскую рубку, листал карты, отмечал мелкие недоделки в журнале. Работа шла своим чередом: где-то скребли металл, где-то стучали кистями о края банок, из машинного отделения тянуло маслом и тёплой изоляцией. Но мысли были совсем не о работе. Всё время вспоминал прошедшую ночь — Маринку, Таню, Иру, Свету. Их взгляды, голоса, характеры. И особенно Свету — ту самую нежную, удивительную Свету, рядом с которой во мне почему-то становилось тише.

Ближе к вечеру я зашёл на камбуз. Оксана возилась у плиты, пахло жареной рыбой.

— О, пане капітане, — улыбнулась она: — А я думала, ви вже не встанете. Хлопці казали, ви вчора допізна працювали.

— Работал, — подтвердил я, стараясь не улыбаться.

— Та бачу, — она хитро прищурилась: — Ну нічого, зараз вечеря буде. Ідіть, я зараз подам.

За ужином в кают-компании собрались все. Олег Владимирович сидел во главе стола, рядом с ним Оксана — сегодня она не подавала, а ела вместе со всеми, видимо, управилась с готовкой пораньше. Девчонки расселись кто где.

Я занял своё место в торце стола, откуда было видно всех.

Маринка — напротив, в зелёном платье, рыжие волосы распущены, глаза блестят. Таня — рядом с ней, чёрное платье, загадочная улыбка. Ира — через стул, в белой майке (конечно, без лифчика) и джинсах, жуёт рыбу с аппетитом. Света — в углу, в своём голубом сарафане, краснеет, когда наши взгляды встречаются, но уже не прячет глаза.

Обычный ужин. Обычные разговоры. За переборкой ровно работал буксир, посуда иногда едва заметно дрожала на столе. Олег Владимирович рассказывал про завтрашние планы — зачистку трюмов, покраску, проверку оборудования. Девчонки кивали, переглядывались, иногда хихикали. Я ел уху, слушал вполуха и ждал.

Чего ждал — сам не знал. Но чувствовал, что этот вечер чем-то закончится.

Ужин кончился. Олег Владимирович с Оксаной ушли к себе. Девчонки засобирались, пожелали спокойной ночи и разошлись по каютам.

Я поднялся к себе. Посидел на кровати, полистал книгу, но вскоре понял, что уже третий раз читаю одну и ту же страницу. Встал, поправил простыню, поставил на стол свечку, яблоки и шоколад. На всякий случай достал из аптечки ещё один тюбик вазелина — после Иры уже знал, что может пригодиться. Потом открыл иллюминатор на несколько минут: в каюту потянуло прохладой и запахом воды. После этого закрыл его и снова сел ждать.

Лёг, прислушивался к шагам в коридоре. Сердце колотилось, как у мальчишки.

Минут через двадцать — стук в дверь. Не один, а несколько голосов за дверью, приглушённый смех.

Я вскочил, распахнул.

На пороге стояли все четверо.

Но это были не те нарядные девушки, что сидели за ужином. Они пришли по-домашнему, по-простому — в халатиках. Самых обычных, махровых, корабельных.

Маринка — в коротком махровом халатике до середины бедра, рыжие волосы мокрые после душа, рассыпаны по плечам. Халат распахнут на груди, видна ложбинка.

Таня — в длинном, до пят, тёмно-синем халате, подпоясанном на талии. Чёрные волосы гладко зачёсаны назад, влажные, блестящие. Вид у неё такой домашний, уютный, что хочется немедленно обнять.

Ира — в коротком белом халатике, который едва прикрывает попу. Халат распахнут почти полностью, виден живот, грудь без лифчика — соски предательски проступают сквозь махровую ткань.

Света — в скромном розовом халатике, запахнутом наглухо, но таком тонком, что я вижу очертания её тела под тканью. Волосы мокрые, русые пряди прилипли к щекам, глаза блестят.

А в руках у Иры был небольшой кассетный магнитофон. Она потрясла им в воздухе:

— Музыку принесли, капитан!

— И не только, — добавила Маринка, входя в каюту без приглашения. — Мы тут посовещались и решили, что поодиночке — это для слабаков.

Она прошла в центр каюты, за ней потянулись остальные. Каюта мгновенно наполнилась запахом женских духов, свежестью после душа, ожиданием. Халатики шуршали, полы распахивались, открывая то стройную ногу, то край груди.

— В смысле — для слабаков? — спросил я, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной.

— В прямом, — ответила Маринка, развернулась ко мне и упёрла руки в бока. Халат распахнулся ещё шире, открывая грудь и родинку на животе. — Ты вчера всех нас по очереди имел. А сегодня мы решили, что будем тебя иметь. Все сразу.

— Четыре на одного, — усмехнулась Ира, ставя магнитофон на стол и подключая к розетке. Она наклонилась, халат задрался, открыв голые ягодицы — она что, вообще без трусов? — и выпрямилась, поймав мой взгляд: — Слабо, капитан?

Я перевёл взгляд на Свету. Та покраснела, но кивнула и улыбнулась. Её халатик был запахнут наглухо, но я знал, что под ним — самое прекрасное тело на этом корабле.

На Таню — та загадочно улыбнулась и чуть приподняла бровь, медленно провела рукой по отвороту халата, будто собиралась распахнуть.

На Маринку — та смотрела с вызовом и азартом, уже развязывала поясок.

На Иру — та уже копалась в кассетах, выбирая, и её халат то и дело распахивался, открывая то грудь, то живот, то попку.

— Ну что, капитан, — сказала Маринка, подходя ко мне вплотную и кладя руки на плечи. Халат её чуть распахнулся. — Выдержишь? Или струсишь?

Я обвёл взглядом четырёх женщин в халатиках. Четыре пары глаз, четыре улыбки, четыре тела — такие разные, такие красивые, такие желанные. И все они здесь, в моей каюте. Ради меня.

— Выдержу, — сказал я хрипло. — А куда я денусь с подводной лодки?

— То-то же, — усмехнулась Маринка и поцеловала меня.

Ира тем временем вставила кассету, щёлкнула кнопкой. Из динамиков полилась тягучая, медленная мелодия — что-то зарубежное, чувственное, с низким женским вокалом.

Маринка щёлкнула выключателем, и верхний свет погас. Осталась только свеча на столе и тусклый оранжевый свет заката за иллюминатором.

Каюта погрузилась в полумрак. Тени от свечи заплясали по переборкам, а за иллюминатором медленно темнела вода. Девушки отошли к стене и выстроились в ряд — четыре силуэта в халатиках, четыре пары глаз, блестящих в полутьме.

— Ну что, капитан, — сказала Маринка, берясь за поясок своего халата. — Смотри. Это для тебя.

И началось...

Музыка лилась из динамиков — тягучая, медленная, чувственная. Низкий женский голос пел на английском о любви, о ночи, о том, как тело хочет тела. Свеча мерцала на столе, отбрасывая пляшущие тени на стены, на потолок, на четыре женских силуэта, выстроившихся в ряд.

Они стояли у стены, освещённые оранжевым светом из иллюминатора и дрожащим пламенем свечи. Четыре халатика — зелёный махровый Маринки, тёмно-синий Тани, белый Ирин, розовый Светин — шуршали при каждом движении. А под ними... я уже догадывался, что под ними ничего нет. По тому, как ткань облегала тела, по тому, как проступали соски, по тому, как девушки переглядывались с хитринкой.

Маринка вышла вперёд первая.

Она двигалась медленно, покачивая бёдрами в такт музыке. Руки её скользнули по плечам, по груди, по животу, откидывая полы халата. Потом взялась за поясок, потянула — медленно, очень медленно. Узел развязался, халат распахнулся.

Под ним не было ничего. Вообще ничего.

Маринка стояла передо мной абсолютно голая — рыжие волосы рассыпаны по плечам, грудь с тёмными сосками, уже затвердевшими, плоский живот, рыжеватый треугольник внизу. Она провела руками по груди, сжала её, прикусила губу, глядя мне прямо в глаза.

Потом взялась за края халата и медленно, дразняще, стянула его с плеч. Ткань скользнула по рукам, по спине и упала на пол. Маринка перешагнула через него и осталась босиком, совершенно голая.

Она повернулась ко мне спиной, прогнулась, показывая круглые ягодицы, ложбинку между ними. Потом снова развернулась, подошла ближе, провела рукой по моему лицу и отступила, маня за собой.

Таня вышла вперёд.

Её движения были совсем другими — плавными, тягучими, как патока. Она не спешила. Медленно расстегнула пояс, медленно распахнула халат. Под ним тоже ничего не было.

Таня стояла передо мной — смуглая кожа, тяжёлая грудь с тёмными сосками, тонкая талия, крутые бёдра, тёмный треугольник внизу живота. Она провела руками по груди, по животу, по бёдрам. Потом взялась за края халата и начала спускать его с плеч — миллиметр за миллиметром. Ткань ползла вниз, открывая плечи, грудь, живот.

Халат упал к ногам. Таня перешагнула через него и осталась голой. Она стояла, чуть склонив голову, и смотрела на меня с той самой загадочной полуулыбкой. Потом медленно провела руками по бёдрам, по ягодицам, по внутренней стороне ног.

Ира вышла третьей.

Она не церемонилась — развязала пояс одним движением, распахнула халат и... я ахнул, хотя уже знал, что увижу. Голое тело — спортивное, смуглое, с тёмными сосками и аккуратным тёмным треугольником внизу живота.

Ира усмехнулась, видя мою реакцию, и медленно, дразняще, стянула халат с плеч. Ткань упала, открывая её всю — длинные ноги, плоский живот с кубиками пресса, упругую грудь. Она провела руками по телу, сжимая груди, спускаясь ниже, к животу, ещё ниже — и остановилась, глядя мне в глаза.

— Нравится, капитан? — спросила она хрипло.

Я только кивнул, боясь, что голос сорвётся.

Последней вышла Света.

Она стояла у стены, вся красная, видно было даже в полумраке. Руки её дрожали, когда она взялась за поясок розового халата.

— Давай, Светка, — шепнула Маринка: — Не бойся.

Света глубоко вздохнула и развязала пояс.

Халат распахнулся. Под ним тоже ничего не было.

Света стояла передо мной — самая младшая, самая нежная, самая красивая. Светлая кожа, маленькая аккуратная грудь с розовыми сосками, тонкая талия, округлые бёдра, светлый треугольник волос внизу живота. Она дрожала — то ли от волнения, то ли от прохлады.

Она медленно стянула халат с плеч. Ткань скользнула по рукам, по груди, по животу и упала к ногам. Света перешагнула через него и осталась голой.

Она стояла, прикрывая грудь руками, но я видел — видела Маринка, подошла сзади, отвела её руки.

— Не прячь, — сказала она тихо. — Ты красивая.

Света медленно убрала руки. Встала, вся раскрасневшаяся, но счастливая, глядя на меня с таким доверием, что у меня сердце сжалось.

Четыре женщины стояли передо мной в ряд. Четыре голых тела. Маринка — рыжая, дерзкая, с вызовом. Таня — смуглая, загадочная, с полуулыбкой. Ира — спортивная, наглая, с вызовом в каждом движении. Света — светлая, нежная, трогательная.

Музыка лилась, свеча мерцала.

Маринка подошла к Ире, обняла её сзади, провела руками по груди. Их губы встретились. Они целовались медленно, глубоко, на виду у всех. Потом Таня подошла к ним, прижалась к Ире сбоку. Ира повернула голову, поцеловала Таню.

Света стояла в стороне, не зная, что делать. Маринка заметила, протянула руку.

— Иди к нам.

Света подошла, и Маринка притянула её в общий круг. Четыре женщины обнимались, целовались, гладили друг друга. Руки скользили по спинам, по грудям, по бёдрам. Языки сплетались. Я смотрел на это и чувствовал, как член стоит колом.

— Ну что, капитан, — сказала Маринка, отрываясь от поцелуя с Ирой и глядя на меня. — Ты смотришь или участвуешь?

Я встал. Руки мои дрожали, когда я снимал рубашку, джинсы, трусы. Через минуту я стоял перед ними голый, с членом, который уже давно стоял, готовый к бою.

Ира подошла, взяла его в руку, сжала.

— Готов, — усмехнулась она.

— Готов, — подтвердил я.

Таня подошла с другой стороны, прижалась ко мне. Её грудь вдавилась в мою руку, сосок упёрся в кожу. Света подошла спереди, обняла, поцеловала в губы — нежно, робко, но с такой теплотой. Маринка обняла сзади, прижалась к спине, её руки скользнули по моей груди вниз.

Четыре женщины облепили меня со всех сторон. Восемь рук гладили моё тело. Четыре пары губ целовали мою кожу. Я чувствовал запах каждой — духов, возбуждения. Чувствовал тепло их тел, прижатых ко мне.

— Ну что, — шепнула Маринка мне на ухо, кусая мочку: — Поехали?

— Поехали, — выдохнул я.

Маринка сзади кусала мои плечи, водила руками по груди, по животу, спускалась ниже. Ира спереди взяла мой член в рот — сразу глубоко, жадно, без предисловий. Таня прижималась сбоку, целовала шею, её руки гладили мои бёдра. А Света... Света стояла напротив, смотрела на меня с обожанием и не знала, куда приткнуться.

— Светка, иди сюда, — выдохнул я, протягивая ей руку.

Она подошла, прижалась, спрятала лицо у меня на груди. Я обнял её свободной рукой, гладил по спине, по ягодицам. Чувствовал, как она дрожит — от возбуждения, от того, что происходит.

Ира тем временем работала ртом, ускоряясь. Маринка сзади раздвинула мои ягодицы, провела пальцем по самому чувствительному месту — я вздрогнул, застонал.

— Ого, — усмехнулась она. — А ты оказывается и там чувствительный.

— Маринка... — выдохнул я.

— Ладно-ладно, потом, — она убрала руку и снова прижалась к спине.

Ира выпустила член, облизнулась.

— Хватит, — сказала она. — А то он сейчас кончит, а мы ещё не начинали.

Я лёг на спину. Четыре голых девушек столпились вокруг, разглядывая меня, как добычу. В свете свечи их тела казались золотистыми, мягкими, невероятно желанными.

Но я помнил вчерашнюю ночь. По очереди были Маринка, Таня, Ира и Света, а со Светой потом всё продолжилось ещё и в душе. После этого я едва не отключился. Сегодня надо быть умнее. Сегодня я буду сдержанным. Буду отдавать, а не гнаться за своим. Пусть они получают удовольствие, а я буду экономить силы для финала.

— Так, — Маринка взяла командование в свои руки: — Давайте по-умному. Чтобы все успели, и капитан не вырубился после первых двух. Он вон какой задумчивый — видно, силы экономит.

— Точно, — усмехнулась Ира, проводя рукой по своей груди. Соски её уже затвердели, торчали вызывающе. — После вчерашнего я бы тоже экономила. Я вон до сих пор чувствую — на спине как его сперма засохла, еле отмылась.

— А я до сих пор твой вкус помню, — подхватила Таня, глядя на меня с той самой загадочной улыбкой. — Во рту сладко было.

Света покраснела, но улыбнулась и кивнула.

— Значит, так, — Маринка оглядела всех: — Очередь. Но не гонка. Каждая получает своё, но без фанатизма. Сначала по одному разу, потом второй круг. Капитан, ты как?

— Я как вы скажете, — ответил я хрипло. Голос после всего сел совсем. — Только дайте отдышаться между.

— Договорились.

Маринка подошла ко мне, наклонилась, поцеловала в губы. Её язык скользнул в мой рот, руки легли на плечи. Пахло от неё духами, возбуждением, ожиданием.

— Я первая, — сказала она, отрываясь. — Но недолго. Разогреюсь только.

Она оседлала меня — не на член, а просто села сверху, прижавшись промежностью к моему животу. Её влажные горячие складки касались моей кожи, оставляя мокрые следы. Наклонилась, поцеловала, провела языком по губам. Её грудь касалась моей груди, соски вдавливались в кожу, тёрлись об неё.

— Хочу, чтоб ты меня пальцами, — шепнула она мне в губы: — А я пока тут... посижу. Покачаюсь.

Я послушался. Мои пальцы скользнули вниз, нащупали её промежность. Она была влажной — очень влажной, горячей, готовой. Пальцы вошли легко, сразу глубоко. Она застонала, двигая бёдрами в такт моим движениям.

— Да, — выдохнула она. — Вот так... не спеши... гладь меня...

Я массировал её изнутри, большим пальцем надавливал на клитор. Она стонала всё громче, двигалась всё быстрее. Её груди прыгали перед моим лицом, соски мелькали. Я поймал один ртом, пососал, прикусил.

— Ох, — выдохнула она. — Ещё...

Я ускорился. Чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается вокруг моих пальцев. Ещё минута — и она кончила. С тихим криком, выгнувшись, сжав мои пальцы с невероятной силой. Её сок потек по моей руке, по животу.

— Всё, — выдохнула она, обмякая. — Я готова. Теперь можно и по-настоящему.

Она слезла с меня, легла на спину, раздвинув ноги. Идеальная поза — рыжие волосы разметались по подушке, грудь вздымается, внизу живота влажно блестит. Она смотрела на меня снизу вверх, маня пальцем.

— Иди ко мне, капитан.

Я лёг сверху, член вошёл в неё медленно, глубоко. Она была мокрой, горячей, податливой. Приняла сразу, до упора. Обвила ногами мою спину, прижимая теснее. Я начал двигаться. Медленно, неторопливо, сдерживая себя. Чувствовал, как она плавится подо мной, как её внутренние мышцы пульсируют в такт.

— Да, — стонала она. — Вот так... не спеши... я хочу долго...

Я целовал её грудь, шею, губы. Она гладила мою спину, впивалась ногтями, кусала плечи. Мы двигались в унисон — медленно, глубоко, слаженно.

Она кончила второй раз — сильно, с криком, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали меня так, что я замер, давая ей прочувствовать.

Потом она выдохнула, обмякла.

— Выходи, — шепнула она: — Отдохни. Таня, теперь ты.

Я вышел из неё, перевёл дыхание. Член гудел, но я держал себя в руках. Нельзя торопиться. Впереди ещё три.

Таня подошла ко мне, когда я ещё не успел отдышаться. Она была другой — не такой напористой, как Маринка. Плавная, тягучая, как тёплый мёд. Легла на спину, глядя на меня с той самой загадочной полуулыбкой. Раздвинула ноги, показывая смуглую кожу внутренней стороны бёдер, тёмный треугольник волос, влажный блеск.

— Иди ко мне, — сказала она своим бархатным голосом.

Я лёг сверху, вошёл в неё. Она была тугой, но податливой — принимала, раскрывалась. Я начал двигаться. Медленно, глядя в глаза. Её руки гладили мою спину, сжимали ягодицы, прижимали к себе.

— Смотри на меня, — шепнула она: — Не отводи взгляд.

Я смотрел. В её карие глаза, глубокие, бездонные. Видел, как расширяются зрачки, как темнеет взгляд с каждым моим движением.

— Хорошо, — шептала она. — Очень...

Я ускорил темп. Она застонала громче, обвила ногами мою талию, прижимая теснее. Я чувствовал, как внутри неё нарастает напряжение, как она сжимается вокруг меня.

— Да, — выдохнула она. — Да, ещё...

Она кончила — тихо, но сильно. Содрогаясь, сжимая меня, с тихим стоном, застывшим на губах.

Я вышел из неё, перевёл дух. Надо беречь силы...

— Света, иди, — позвала Маринка, наблюдавшая за нами со стороны. Она сидела на диване, поджав ноги, и гладила себя между ног, глядя на нас.

Света подошла, легла на спину. Русые волосы разметались по подушке, глаза смотрели на меня с таким доверием, что у меня сердце сжалось. Она была самая младшая, самая нежная, самая трогательная из всех.

Я лёг сверху, вошёл в неё нежно, медленно. Она была влажной — очень влажной, готовой. Приняла сразу, обвив ногами мою талию.

— Ты как? — спросил я, заглядывая в глаза.

— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо... Ты такой тёплый внутри...

Я начал двигаться. Медленно, осторожно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Она отвечала, подаваясь навстречу, тихо постанывая. Я целовал её лицо, шею, грудь. Она гладила мою спину, сжимала ягодицы.

Она кончила быстро — с тихим криком, сжавшись внутри, выгнувшись навстречу.

Я вышел из неё, перевёл дыхание.

— Ира, теперь ты, — сказала Маринка.

Ира не ждала приглашения. Она уже стояла на четвереньках на кровати, прогнувшись в спине, подставив мне круглые спортивные ягодицы. Обернулась, посмотрела через плечо.

— Ну, капитан, долго ждать?

Я подошёл сзади, вошёл в неё сразу, глубоко. Она застонала, подаваясь навстречу, и я почувствовал, как её тело принимает меня — жадно, без остатка. Я начал двигаться. Жёстче, чем с другими — она любила жёстко. Каждый толчок отдавался в её теле дрожью, ягодицы ходили ходуном, груди колыхались под ней, касаясь простыни.

— Да, — выкрикивала она, вцепившись в подушку так, что костяшки побелели: — Да, ещё, сильнее...

Я ускорился. Вколачивался в неё с силой, чувствуя, как внутри нарастает дрожь, как она сжимается вокруг меня всё теснее, всё горячее. Ещё несколько толчков — и она кончила. С криком, содрогаясь, сжав меня внутри так сильно, что я замер на мгновение, чувствуя, как пульсации её оргазма прокатываются по всему телу.

Я вышел из неё, тяжело дыша. Член гудел, я чувствовал, что близок к пределу. Надо было передохнуть.

— Передохни, — сказала Маринка, подходя ко мне и поглаживая по груди. Её ладонь была тёплой, успокаивающей. — А мы пока... развлечёмся.

Она подошла к Ире, обняла её сзади, прижалась грудью к спине. Их губы встретились в долгом, глубоком поцелуе. Таня присоединилась к ним — сначала просто гладила Иру по плечам, потом запустила пальцы в волосы Маринки, оттягивая её голову назад, чтобы целовать шею. Света сначала стеснялась, стояла в стороне, кусая губы, но Маринка, не отрываясь от Иры, протянула руку и притянула её к себе.

Четыре женщины сплелись в единый клубок страсти — обнажённые, горячие, ненасытные. Руки скользили по спинам, по грудям, по животам, по бёдрам. Губы встречались, языки сплетались. Стоны наполнили каюту, смешиваясь с тихой музыкой, всё ещё игравшей из магнитофона.

Я смотрел на это, внутри всё кипело, слишком горячо было наблюдать за этим живым, пульсирующим полотном.

Минут через пять Маринка подошла ко мне. Раскрасневшаяся, с влажными от поцелуев губами, с блестящими глазами. Она провела рукой по моей груди, спустилась ниже, сжала член.

Три девушки, только что сплетённые в единое целое, теперь замерли и смотрели на нас. Ира лежала на боку, подперев голову рукой, с ленивой улыбкой. Таня сидела рядом, поглаживая себя между ног, не отрывая взгляда. Света прижималась к ней, тоже глядя на нас с каким-то новым, жадным выражением.

И в этот момент, под их взглядами, что-то внутри меня щёлкнуло. Член дёрнулся сам по себе, и я, не ожидая, кончил. Прямо в руку Маринке, даже не успев войти. Горячие капли брызнули ей на пальцы, на живот, на бедро.

Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Чёрт. Ну какого чёрта? Я же капитан, я должен держать себя в руках, а тут — кончил, как мальчишка. Стыд обжёг изнутри, но где-то рядом, совсем близко, пульсировало другое чувство — восторг. Они смотрели на меня. Все четверо. И в их глазах не было осуждения. Только удивление, смех, но такой тёплый, понимающий.

Маринка замерла, удивлённо подняла бровь, посмотрела на свою руку, потом на меня. И вдруг расхохоталась — звонко, заливисто, от души.

— Ой, капитан, — выдохнула она сквозь смех, показывая Ире испачканную ладонь. — Да ты кончаешь просто от прикосновения!

Ира присоединилась к её смеху, Таня улыбнулась своей загадочной улыбкой, Света прикрыла рот ладошкой, но глаза её смеялись.

— Ну ты даёшь, — сказала Маринка, вытирая руку о простыню и всё ещё посмеиваясь. — Ладно, понимаю тебя, это простительно.

Она облизнула палец, на котором ещё оставалась капля, и подмигнула.

А в следующий момент к нам неслышно подошла Таня. Она опустилась на колени перед стулом, куда я уселся, и взяла в руки мой уже обмякший, влажный член. Сначала просто осмотрела его, провела пальцами по головке, собирая остатки. Потом — заботливо, почти нежно — обтёрла его салфеткой со стола, убирая липкие следы.

— Ничего, — сказала она тихо, поднимая на меня глаза. — Бывает. Сейчас мы его снова разбудим.

Она наклонилась и взяла в рот. Медленно, осторожно, без спешки. Её язык — тёплый, мягкий, умелый — скользнул по головке, обводя, дразня, пробуждая. Я откинул голову, закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается приятная истома.

Ира и Маринка устроились на диване напротив, обнявшись, и наблюдали за нами. Света присела рядом с ними, поджав ноги, и тоже смотрела — с интересом, с лёгкой завистью, с возбуждением.

Таня сосала — не торопясь, смакуя каждое движение, будто делала это не для меня, а для них, для зрителей. Иногда она поднимала глаза и смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько нежности, столько заботы, что у меня сердце сжималось.

Я чувствовал, как член постепенно оживает, наливается кровью, твердеет у неё во рту. Медленно, но верно. Под её языком, под её губами, под взглядами четырёх пар глаз, следивших за каждым моим вздохом, за каждой дрожью.

— Идёт, — довольно прошептала Ира, заметив изменения. — Танька, ты волшебница.

Таня только мыкнула в ответ, не выпуская член.

Маринка подошла ко мне, внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ну что, капитан, второй круг?

— Готов, — кивнул я.

— Таня, ты первая во втором круге, — скомандовала Маринка, и голос её прозвучал как приказ, от которого по моей коже побежали мурашки.

Таня медленно оторвалась от моего члена — он был мокрым, блестящим от её слюны, всё ещё пульсировал после её стараний. Она облизнула губы, задержав на мне взгляд своих тёмных, загадочных глаз, потом плавно поднялась и сделала пару шагов к койке. Легла на живот, прогнулась в спине, подложив подушку под бёдра. Её смуглое тело выгнулось идеальной дугой — ягодицы поднялись высоко, открывая влажные, уже готовые складочки. Чёрные волосы разметались по подушке, закрывая половину лица, но я видел её улыбку — ту самую, загадочную, от которой внутри всё замирало.

Я подошёл сзади, приставил член, вошёл медленно, глубоко. Чувствовал, как её тело принимает меня — не торопясь, смакуя каждый миллиметр. Таня застонала, уткнувшись лицом в подушку, но звук был не сдавленным, а открытым, свободным. Я начал двигаться — неторопливо, чувствуя каждую складочку, каждый мускул, каждое движение её тела навстречу.

— Хорошо, — шептала она, и голос её был приглушён подушкой, но в нём слышалось такое наслаждение, что я заводился ещё сильнее. — Ещё...

Я ускорился чуть-чуть, чувствуя, как внутри неё нарастает дрожь. Она кончила — тихо, но сильно, содрогаясь, сжав меня так, что я замер на мгновение, чувствуя, как пульсации её оргазма прокатываются по всему телу.

— Света, теперь ты, — сказала Маринка, и в голосе её появились нотки нетерпения.

Света вздрогнула, услышав своё имя. Она стояла рядом с койкой, прижимая руки к груди, словно всё ещё пыталась спрятаться. Русые волосы падали на плечи, глаза — огромные, серо-голубые — смотрели на меня с той смесью страха и желания, от которой у меня каждый раз ёкало сердце.

— Иди, — шепнула ей Таня, уже отползая в сторону и касаясь её руки.

Света глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и встала на четвереньки рядом с тем местом, где только что была Таня. Прогнулась в спине — неуверенно, но старательно. Её светлая кожа в свете свечи казалась почти прозрачной, ягодицы — нежные, округлые — поднялись высоко, открывая розовые складочки, влажные, готовые.

Я вошёл в неё сзади — нежно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Она застонала, прикрыв глаза, вцепившись пальцами в простыню. Внутри неё было тесно, горячо, и я чувствовал, как она сжимается вокруг меня — не от страха, от полноты ощущений.

— Света... — выдохнул я, наклоняясь и целуя её плечо.

— Да... — шепнула она в ответ, и в этом шёпоте было столько доверия, что у меня перехватило дыхание.

Я двигался медленно, смакуя каждое движение. Чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она привыкает, расслабляется, начинает отвечать. Ещё несколько толчков — и она кончила, сжавшись вокруг меня, выгнувшись, с тихим, удивлённым криком, словно сама не ожидала от себя такого.

— Ира, теперь ты, — сказала Маринка, и голос её уже звенел от возбуждения.

Ира не ждала. Она уже лежала на спине, раздвинув ноги, готовая, ждущая. Её спортивное тело было напряжено, как струна, соски торчали, тёмные, твёрдые, живот вздымался часто.

— Иди ко мне, капитан, — выдохнула она, протягивая руки.

Я лёг сверху, вошёл в неё сразу, глубоко. Она обвила ногами мою спину, прижимая теснее, впиваясь пятками в ягодицы.

— Давай, капитан, — выдохнула она мне в губы. — Жёстче. Не жалей меня.

Я ускорился. Вколачивался в неё с силой, чувствуя, как её тело отвечает, как она подаётся навстречу каждому толчку. Ира стонала, кусая губы, впиваясь ногтями в мои плечи, царапая спину. Её глаза были закрыты, голова запрокинута, грудь прыгала в такт.

Она кончила с криком — громким, отчаянным, выгнувшись так, что я испугался, не сломается ли позвоночник. Её внутренние мышцы сжали меня с невероятной силой, пульсируя, выжимая.

Я вышел из неё, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт пот. Член мой был мокрым, налитым, готовым взорваться. Я еле сдерживался, чувствуя, что ещё немного — и снова кончу прямо здесь, стоя.

— А теперь, — Маринка подошла ко мне, взяла мой член в руку. Её пальцы — горячие, уверенные — сжались на нём, поглаживая, дразня: — Теперь мы все хотим, чтоб ты кончил.

Она обвела взглядом каюту. Таня лежала на койке, повернув голову и глядя на нас с ленивой, сытой улыбкой. Света сидела рядом с ней, прижимаясь к подруге, и смотрела на меня с тем же выражением, что и час назад — доверие и желание. Ира лежала на спине, тяжело дыша, но уже приходила в себя.

Все четверо смотрели на меня. Ждали.

— Давай, капитан, — шепнула Маринка. Её голос был тихим, но в нём слышалось такое, от чего по коже побежали мурашки. — Мы хотим почувствовать тебя. Все сразу.

Я смотрел на них. Четыре девушки были передо мной на коленях — кто на полу, кто на краю койки, кто просто присел на корточки. Четыре пары глаз, устремлённых на меня. Четыре разных лица, четыре характера, четыре тела — и все они ждали только одного.

Маринка — рыжая, с веснушками, рассыпанными по плечам и груди, с наглой, довольной улыбкой человека, который знает, что сейчас получит своё. Глаза её блестели в свете свечи, губы были приоткрыты, и я видел, как она облизнулась в предвкушении.

Таня — смуглая, загадочная, с той самой полуулыбкой, за которой скрывалось столько всего. Чёрные волосы падали на плечи, закрывали половину лица, но один глаз — тёмный, глубокий — смотрел на меня неотрывно, изучающе, но в то же время с каким-то тихим, спокойным принятием.

Ира — спортивная, подтянутая, с вызовом в каждом движении. Она стояла на коленях чуть позади остальных, но подалась вперёд, готовая, жадная. Соски её — тёмные, твёрдые — торчали, и она не пыталась их прикрыть, наоборот, выпятила грудь, будто говорила: «Ну давай, я готова».

Света — самая младшая, самая нежная, стояла чуть сбоку, прижимаясь к Тане. Русые волосы рассыпались по плечам, глаза — серо-голубые, огромные — смотрели на меня с таким доверием, с такой надеждой, что у меня сердце заходилось. Она не улыбалась, но в её взгляде было столько тепла, что я чувствовал его кожей.

Я сделал шаг вперёд, встал прямо перед ними. Член мой был мокрым, налитым, пульсировал в такт сердцебиению. Я взял его в руку — медленно, чувствуя, как по коже пробегает дрожь от собственного прикосновения.

Провёл по нему раз, другой. Медленно. Глядя на них.

Четыре пары глаз следили за каждым моим движением. Четыре рта приоткрылись — кто-то шире, кто-то чуть-чуть. Четыре языка облизнули губы почти одновременно, и этот синхронный жест показался мне невероятно эротичным.

Я начал двигать рукой быстрее. Чувствовал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как поднимается всё выше, сжимается в тугой узел.

— Давай, — услышал я шёпот Маринки. — Давай, капитан.

Член дёрнулся, и я перестал сдерживаться.

Первая волна выплеснулась наружу горячо, густо, неудержимо. Брызги попали Маринке прямо в лицо — на губы, на щёки, в рыжие волосы, на лоб. Она вздрогнула, но не закрылась — наоборот, подалась вперёд, открыла рот шире, ловя, принимая, глотая. По её подбородку потекла белая струйка, но она не обращала внимания — только смотрела на меня, и в глазах её плясали довольные огоньки.

Следующая порция досталась Тане, брызнуло ей на подбородок, на шею, потекло по смуглой коже в ложбинку между грудей. Она запрокинула голову, подставляясь, и я видел, как белое растекается по её животу, собирается в пупке. Она провела пальцем по груди, собрала каплю, поднесла к губам, облизала — медленно, с наслаждением, не отрывая от меня взгляда.

Ира подалась вперёд, почти касаясь губами моего члена. Я направил его в её сторону — и горячее попало ей прямо в рот, на язык. Она зажмурилась, смакуя, потом открыла глаза и проглотила, глядя на меня снизу вверх с вызовом и благодарностью одновременно. Капли брызнули ей на щёку, на подбородок, но она даже не вытерла — только облизнулась.

Света ждала своей очереди, и когда я повернулся к ней, она вздрогнула — не от страха, от предвкушения. Белое брызнуло ей на щёку, на нос, на губы. Она не закрылась, не отвернулась — только приоткрыла рот чуть шире, ловя языком то, что попадало на губы. На её глазах выступили слёзы — не от боли, от переполнявших её чувств. Она смотрела на меня с таким обожанием, с такой благодарностью, что у меня внутри всё перевернулось.

Я продолжал кончать, водя членом перед их лицами. Сперма текла уже не толчками, а вытекала, размазывалась по щекам, по губам, по грудям, по волосам. Белые липкие потоки стекали по коже, смешиваясь, собираясь в ложбинках, капая на пол.

Они подставлялись — каждая по-своему. Маринка откровенно ловила ртом, глотая, облизывая губы. Таня собирала пальцами с груди и отправляла в рот, смакуя. Ира вытирала со щеки и облизывала пальцы, глядя на меня с вызовом. Света просто стояла, закрыв глаза, позволяя белому стекать по её лицу, и улыбалась — счастливо, пьяно, невероятно.

Ира собрала пальцем сперму со щеки Маринки и отправила себе в рот. Маринка в ответ лизнула её в губы. Таня наклонилась к Свете, слизнула каплю с её груди, потом поцеловала в щёку, собирая остатки. Света открыла глаза, посмотрела на неё и улыбнулась — такой светлой, чистой улыбкой, что у меня дыхание перехватило.

Они целовались, обмениваясь моим вкусом, передавая его друг другу. Их языки сплетались, губы касались, и на лицах их блестело белое, смешанное со слюной и потом.

Я кончал долго — казалось, этому не будет конца. Спермы было много — невероятно много. Больше, чем когда-либо в жизни. Она стекала по их телам, капала на пол, собиралась в лужицы на линолеуме.

Когда всё стихло, я опустил член, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло, ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Но внутри разливалось такое тепло, такое спокойствие, какого я не чувствовал никогда.

Четыре практикантки стояли передо мной на коленях, покрытые белыми разводами. Кто-то смеялся, кто-то облизывал пальцы, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, приходя в себя.

— Охренеть, — выдохнула Ира, слизывая сперму с губ Маринки. — Никогда столько не видела. Капитан, ты просто фонтан.

Маринка подняла на меня глаза, улыбнулась — довольно, сыто.

— Хорошо, капитан, — сказала она хрипло. — Очень хорошо.

Таня молча кивнула, и в её загадочной улыбке сейчас не было загадки — только удовлетворение.

Света подползла ко мне, обняла, прижалась всем телом. Она была липкой от моей спермы, тёплой, счастливой.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Жив, — выдохнул я, пытаясь отдышаться. — Кажется.

Она засмеялась, привстала и поцеловала меня в губы. Я чувствовал вкус своей спермы на её губах.

Четыре женщины забрались на кровать, облепили меня со всех сторон. Восемь рук гладили моё тело. Четыре пары губ целовали мою кожу. Я лежал, раскинув руки, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Маринка уткнулась носом мне в подмышку, обвила рукой грудь. Таня прижалась с другой стороны, положив голову на плечо. Ира устроилась в ногах, гладя мои ступни. Света легла сверху, прижавшись щекой к моей груди.

Мы лежали впятером на узкой капитанской койке, переплетённые, мокрые, липкие, опустошённые, но счастливые.

— Ну что, капитан, — шепнула Маринка, уже засыпая. — Доволен?

Я улыбнулся в темноту и прижал их крепче.

Свеча на столе догорала, мерцая последними вспышками. За иллюминатором серело — близился рассвет. Буксир гудел ровно, унося нас всё дальше по реке. Где-то внизу уже стихли голоса, коридоры опустели, корабль ненадолго притих. А в моей каюте наконец наступил покой после невероятно длинной ночи.

Я закрыл глаза и провалился в глубокий, чёрный, беспробудный сон без сновидений.

Когда я очнулся, за иллюминатором снова была темнота. Судя по всему, я проспал почти весь день и очнулся уже вечером. Прожектор буксира светил в стекло, заливая каюту золотистым светом.

Я с трудом разлепил глаза. Тело ломило так, будто меня переехал буксир. Каждая мышца ныла, в паху тянуло сладкой болью, голова была тяжёлой и какой-то ватной.

Я приподнялся на локтях, огляделся.

В каюте никого не было.

Тишина. Только ровный гул буксира за бортом.

Но каюта была прибрана. Аккуратно, по-женски. Подушки взбиты и лежат ровно. На столе — никаких следов вчерашней ночи: всё убрано, даже свечи не было — только подсвечник, вытертый до блеска.

Я сел на кровати, оглядываясь в поисках хоть каких-то следов прошедшей ночи. Но ничего. Ни рыжих волос на подушке, ни запаха духов — только лёгкая свежесть, будто здесь только что проветрили.

На тумбочке лежала записка. Простой листок, сложенный вдвое.

Я взял его, развернул. Крупный, размашистый почерк Маринки:

«Капитан, ты спал как убитый. Мы тебя будить не стали. Прибрались, чтоб не думал, что приснилось. Это не сон. Отдыхай. Мы ещё вернёмся. Твои малярши».

Я перечитал два раза. Потом улыбнулся, лёг обратно на подушку.

Не сон. Значит, не сон.

Я положил записку обратно на тумбочку, улыбнулся и снова закрыл глаза. За переборкой всё так же ровно работал буксир. Через несколько минут я снова провалился в глубокий, спокойный сон.

Глава 7. Курс молодого бойца

Два дня подряд вечерами ко мне приходили четверо — Маринка, Таня, Ира и Света. После первого марафона я уже научился распределять силы, а наши ночные встречи неожиданно превратились почти в ритуал. Днём корабль жил обычной рабочей жизнью: гремели вёдра, пахло краской и растворителем, Олег Владимирович гонял бригаду по графику, а буксир всё так же упрямо тащил нас дальше. После ужина девушки уходили к себе в душевую, а примерно через полчаса в коридоре раздавались знакомые шаги и стук в мою дверь. И входили они уже в халатиках. На голое тело. Никаких лифчиков и трусиков — только махровая ткань, прикрывающая самое главное.

— Так проще, — объяснила Маринка в первый же вечер. — В тесноте не надо разбираться, где чей лифчик. Снял халат — и готово.

И правда, в моей каюте, где и так едва помещался диван и столик, а всю спальню занимала койка, лишняя возня с бельём была ни к чему.

На третий день за ужином я впервые заметил перемену в Кате. Раньше она ловила мой взгляд и тут же опускала глаза, а теперь смотрела прямо. Недолго, но уже не пряталась. В её лице смешались страх, любопытство и какая-то новая, ещё неуверенная решимость.

После ужина девушки загадочно переглянулись и ушли к себе, ничего мне не сказав. Я поднялся в каюту. За иллюминатором темнела река, буксир ровно гудел впереди, а по переборкам время от времени пробегала лёгкая вибрация. Я ждал привычного стука, но время шло, а никого не было.

Я уже начал думать, что сегодня всё отменяется, когда в дверь наконец постучали. За дверью слышались сразу несколько приглушённых голосов и чей-то сдерживаемый смех.

Я открыл.

На пороге стояли все пятеро. Маринка, Таня, Ира, Света — в халатиках, мокрые после душа, с распущенными волосами. А в центре, чуть позади, прижимаясь к Свете, стояла Катя.

Тоже в халатике. Простом, белом, махровом. Запахнутом наглухо, до самого горла. Русые волосы мокрыми прядями лежат на плечах, длинная коса перекинута через плечо. Лицо — пунцовое, глаз не поднимает, руки теребят поясок халата.

— Принимай гостей, капитан, — усмехнулась Маринка, входя. За ней потянулись остальные.

Катя вошла последней, вжав голову в плечи. Я закрыл дверь и на мгновение прислонился к ней спиной. Каюта сразу стала тесной и живой: запах шампуня, влажных волос, женских духов смешался с привычным запахом дерева, металла и тёплого воздуха из вентиляции.

— А это... — начал я, глядя на Катю.

— А это сюрприз, новенькая, — сказала Ира, разваливаясь на диване. Халат её распахнулся, открывая длинные загорелые ноги. — Катька созрела.

— Не совсем, — мягко поправила Таня, садясь на стул. — Катя хочет объяснить.

Девушки расселись кто куда. Маринка на кровать, Ира на диван, Таня на стул, Света рядом с ней на краю койки. А Катя так и стояла посреди каюты, не зная, куда себя деть. Руки её дрожали, теребя поясок.

Я подошёл к ней, взял за руку. Пальцы у неё были холодными — от волнения.

— Садись, — сказал я мягко, подводя её к дивану. — Рассказывай.

Она села на краешек, сжав колени. Подняла на меня глаза — огромные, серо-голубые, с длинными ресницами. В них было столько всего, что у меня сердце сжалось.

— Я... — начала она и запнулась. Голос дрожал.

— Давай, Катюх, — подбодрила Маринка, подсаживаясь к ней с другой стороны. — Мы все свои. Расскажи капитану.

Катя глубоко вздохнула. И заговорила. Тихо, сбивчиво, но я слушал, затаив дыхание.

— У меня... ни разу не было, — сказала она. — По-настоящему. Я девственница ещё.

— Я знаю, — кивнул я. — Мне говорили.

— Но дело не только в этом, — она снова запнулась, сглотнула: — Я пыталась. Один раз. Два года назад. С парнем... он старше был. Я думала, любовь, всё такое.

Глаза её заблестели. Света, сидевшая рядом, взяла её за руку.

— А он... он пьяный был. И грубый. Очень грубый, — голос Кати дрогнул: — У него ничего не получилось, потому что я... я плакала, кричала, а он не останавливался. Пытался силой. Не смог, но... было очень больно. И страшно.

Ира перестала ухмыляться, лицо её стало серьёзным. Таня нахмурилась.

— С тех пор я боюсь, — продолжала Катя, и слёзы потекли по её щекам. — Очень боюсь. Думала, что вообще никогда не смогу. Что со мной что-то не так. А тут вы... и Маринка рассказывала, как у вас... и Таня... и Светка... Я слушала и думала — может, и я смогу? Если... если по-другому? Не как тогда.

Она подняла на меня глаза, мокрые от слёз.

— Я хочу попробовать. С тобой. Но я боюсь. Очень боюсь. Вдруг опять будет больно? Вдруг у меня не получится? Вдруг я опять... закричу?

Я взял её за обе руки.

— Катя, — сказал я тихо, глядя ей в глаза. — Слушай меня внимательно... Если ты скажешь «стоп» — мы остановимся в ту же секунду. Если захочешь просто поговорить и уйти — уйдёшь. Поняла?

Она кивнула, смаргивая слёзы.

— И мы поможем, — встряла Маринка, обнимая Катю за плечи. — Мы все тут будем. Поддержим. Научим. Если надо — разденем, погладим, поцелуем. Чтобы ты расслабилась.

— Чтобы первый раз был не как у той мрази, которая тебя обидела, — добавила Ира жёстко. — А как у принцессы.

— Я тоже боялась, — тихо сказала Света, заглядывая Кате в глаза. — Очень. Помнишь, я тебе рассказывала? А потом... ты знаешь. Всё хорошо было. Даже лучше, чем хорошо.

Катя смотрела на неё, потом на меня, потом на остальных. В глазах её страх понемногу сменялся надеждой.

— Правда? — спросила она тихо. — Вы, правда, поможете?

— Правда, — кивнула Таня, гладя её по плечу. — Мы все через это прошли. У каждой первый раз был — кто с кем, как получилось. Но мы сделаем так, чтобы в этот раз всё было хорошо.

Катя выдохнула. Дрожащими руками вытерла слёзы.

— Я попробую, — сказала она. — Я хочу попробовать. Что мне делать?

— Для начала, — улыбнулся я: — Можно я тебя поцелую?

Она кивнула, закусив губу.

Я наклонился и поцеловал её. Осторожно, нежно, едва касаясь губ. Она замерла, не дыша. Потом выдохнула и чуть-чуть ответила. Целовалась она неумело — видно, что опыта почти нет. Но старалась, очень старалась.

— Хорошо, — шепнула она, когда я отстранился: — Приятно. Очень.

— Тогда пошли дальше, — сказала Маринка, вставая и берясь за пояс своего халата. — Давайте-ка для начала сами разденемся. Чтобы Катька не стеснялась, не одна голая будет.

Она ловко развязала пояс, скинула халат на пол и осталась стоять перед нами абсолютно голая — рыжая, веснушчатая, с тёмными сосками и рыжеватым треугольником внизу. Подбоченилась, улыбнулась Кате:

— Видишь? Ничего страшного.

Ира подхватила — встала, стянула халат одним движением, отбросила в сторону. Её спортивное, загорелое тело открылось взгляду — плоский живот, длинные ноги, тёмный треугольник, аккуратно подбритый.

— Тут все голые, — усмехнулась она. — Привыкай.

Таня поднялась плавно, как кошка. Медленно спустила халат с плеч, давая ткани скользнуть по смуглой коже, по тяжёлой груди с тёмными сосками, по крутым бёдрам. Халат упал к ногам, она перешагнула через него и встала рядом с остальными.

Света, чуть краснея, но уже с улыбкой, скинула свой розовый халатик и присоединилась к подругам. Её светлая кожа, нежная грудь с розовыми сосками, светлый треугольник внизу — всё это было уже знакомо, но по-прежнему красиво.

Четыре голые нимфы стояли перед Катей. Разные, но каждая по-своему прекрасная.

— Вот, — сказала Маринка, обводя рукой себя и подруг. — Мы все голые. И ничего. Даже удобно. Ты тоже раздевайся, не бойся. Мы поможем.

Катя смотрела на них, и страх в её глазах постепенно таял. Она глубоко вздохнула, встала, взялась за поясок своего белого халата. Руки её дрожали — теперь уже не от страха, а от волнения. Пальцы не слушались, узел не поддавался.

— Можно мы поможем? — мягко спросила Таня, подходя ближе.

Катя кивнула, не в силах говорить.

Таня и Света подошли к ней с двух сторон. Осторожно, бережно взялись за поясок. Развязали его медленно, не торопясь. Потом взялись за края халата и начали распахивать.

Катя стояла, зажмурившись, вся красная, сжимая кулаки.

Халат распахнулся.

И я увидел её. Всю.

Катя стояла перед нами, прикрывая руками грудь — но даже сквозь пальцы было видно, что там скрывается нечто невероятное. Таня и Света осторожно отвели её руки в стороны, и Катя предстала перед нами полностью открытая.

У меня перехватило дыхание.

Она была прекрасна. Лицо — удивительной красоты: правильные черты, высокие скулы, пухлые губы, которые она сейчас покусывала от волнения. Носик с лёгкой горбинкой, придающий лицу особую выразительность. Глаза — серо-голубые, огромные, с длинными пушистыми ресницами, сейчас смотрели на меня с такой смесью страха и надежды, что сердце сжималось. Русые волосы, ещё влажные после душа, мягкими прядями выбивались из длинной косы, перекинутой через плечо, и обрамляли лицо.

Шея длинная, тонкая, с нежной кожей, на которой билась маленькая жилка. Ключицы выступали красиво, переходя в плечи — чуть широковатые, но это только добавляло ей стать.

И ниже... ниже начиналось то, от чего у всех перехватило дыхание, особенно у меня.

У Кати была огромная грудь. Настоящая, тяжёлая, роскошная. Пышные, полные чаши, которые просто невозможно было не заметить. Крупные розовые соски уже затвердели от волнения, торчали, как спелые ягоды, сморщившись от прохлады или возбуждения. Грудь вздымалась часто-часто, и при каждом вздохе тяжело колыхалась, приковывая к себе взгляды.

Талия у неё была тонкая — удивительно тонкая для такой груди, переходящая в широкие бёдра. Живот чуть округлый, мягкий, с ямочкой пупка. Бёдра тяжёлые, настоящие, с ямочками по бокам. Ноги стройные, с крепкими икрами и изящными щиколотками.

А внизу живота — светлый треугольник волос, аккуратный, ухоженный, чуть влажный.

Я перевёл взгляд на остальных. Маринка — грудь второго размера, аккуратная, упругая, с тёмными сосками. Ира — тоже второй, спортивная, подтянутая. Таня — чуть побольше, но тоже не больше второго с половиной. Света — маленькая, нежная, розовые соски. А у Кати — минимум четвёртый, а то и пятый. Настоящее богатство, настоящая женщина, которая почему-то считала себя некрасивой.

— Ни хрена себе, — выдохнула Ира, забыв закрыть рот. — Катька, ты... у тебя это... охренеть.

— Я думала, у тебя просто большая, — сказала Маринка, подходя ближе и разглядывая Катю с нескрываемым восхищением. — Но чтоб такая...

— Дай потрогать? — спросила Таня, и в голосе её слышалось искреннее любопытство.

Катя замерла, не зная, что ответить. Но Маринка уже подошла, осторожно положила ладони на эту невероятную грудь.

— Мягкая, — удивлённо сказала она. — Тяжёлая. Настоящая. Катька, ты сокровище.

Ира тоже подошла, взяла в руки, прикинула вес.

— Это ж сколько в тебе килограммов? — усмехнулась она. — Спина не болит?

— Болит иногда, — еле слышно ответила Катя, не поднимая глаз.

— А мы тебе массаж сделаем, — пообещала Света, подходя и тоже касаясь этой красоты.

Четыре подруги обступили Катю, трогали её грудь, гладили, сжимали, рассматривали. Катя стояла, вся красная, но уже не от страха — от смущения и... кажется, ей начинало нравиться это внимание.

— А соски какие, — заметила Таня, проводя пальцем по одному: — Крупные, нежные. Смотрите, как затвердели.

— Дай попробовать, — попросила Ира.

Катя смущённо улыбнулась и кивнула.

Только после этого Ира наклонилась и взяла один сосок в рот.

Катя вздрогнула, охнула, вцепилась в плечи Ире. Но не отстранилась.

— Хорошо? — спросила Ира, отпуская на секунду.

— Да... — выдохнула Катя. — Странно, но... приятно.

— А так? — спросила Маринка, беря в рот второй сосок.

Катя застонала тихо, запрокинув голову. Её грудь, такая большая и тяжёлая, оказалась невероятно чувствительной.

— Осторожнее, — сказал я, наблюдая за этим зрелищем. — Не напугайте.

— Не боись, капитан, — усмехнулась Маринка, отпуская сосок. — Мы аккуратно. Мы её подготовим, а уж потом ты в дело вступишь.

Таня и Света гладили Катю по бокам, по спине, по животу. Ира и Маринка продолжали ласкать грудь — языками, губами, пальцами.

— Ложись, — скомандовала Маринка. — На спину. Будем тебя готовить.

Катя послушно легла на кровать, раздвинув ноги. Четыре женщины обступили её, принялись гладить — каждая свой участок. Таня — лицо, шею. Света — грудь. Ира — живот. Маринка — внутреннюю сторону бёдер.

— А ты, капитан, чего сидишь? — усмехнулась Ира, глядя на меня. — Раздевайся. Не видишь, мы тут работаем?

Девушки синхронно повернулись ко мне. Маринка подошла, взялась за край моей футболки.

— Помочь?

Я кивнул.

В мгновение ока они меня раздели. Четыре пары рук стянули футболку, спустили джинсы вместе с трусами. Я стоял перед ними голый, и член уже стоял — твёрдый, готовый, налитой.

— Ого, — усмехнулась Ира, глядя на него. — А капитан-то готов. Давно так стоит?

— Давно, — признался я.

— Потерпи, — сказала Маринка, подталкивая меня к кровати. — Сначала мы. Потом ты.

Я сел рядом с Катей, взял её за руку. Она посмотрела на меня, и в глазах её уже не было прежнего страха — только доверие и лёгкое волнение.

Минут через пять, когда Катя уже расслабилась, тихо постанывала под ласками подруг, Маринка подняла голову.

— Кать, можно я проверю?

Катя кивнула, закусив губу.

Маринка осторожно раздвинула её ноги шире, провела пальцами по складкам. Катя вздрогнула, но не отстранилась.

Маринка подняла глаза и на этот раз не стала делать никаких выводов за Катю.

— По твоему рассказу тогда полноценного секса не было, — сказала она осторожно. — Была грубая попытка, боль и испуг. Неудивительно, что ты это запомнила.

— Но тогда я... — Катя запнулась.

— Тогда с тобой поступили плохо, — сказал я мягко. — А сейчас всё по-другому. Ты сама этого хочешь и в любой момент можешь остановиться.

Катя выдохнула. На глазах её выступили слёзы — но не от боли, от облегчения.

— Значит, не будет больно? — спросила она.

— Если будет больно или неприятно — сразу скажешь, и мы остановимся, — ответил я. — Никуда не спешим.

Я взял тюбик вазелина — уже пригодился, не зря из аптечки стащил — выдавил на пальцы, смазал себе член. Потом осторожно коснулся пальцами её промежности, смазал и там, хотя она уже была влажной.

— Готова? — спросил я.

Катя кивнула, глядя мне в глаза.

Я лёг сверху, раздвинул её ноги коленом. Член упёрся во влажную плоть. И тут я вспомнил Лену. Мою будущую жену. С ней всё было по-другому — торопливо, неловко, в тесной общажной комнате под скрип пружин. Я тогда был нетерпеливый, неопытный, боялся, что кто-то войдёт, что она передумает, что у меня не получится. Но получилось. Кровь, слёзы, потом её испуганные глаза и моё дурацкое «прости». Мы оба не знали, что делать дальше. А сейчас... сейчас я знал. Знал, как сделать так, чтобы было не больно. Знал, как не торопиться. Знал, что после этого не будет слёз от боли.

Я начал входить. Медленно, очень медленно. Сначала только головка. Катя замерла, затаив дыхание: — Больно? — спросил я.

— Нет... — выдохнула она, и удивление в её глазах сменилось радостью. — Не больно! Совсем!

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Чувствовал, как тугие стеночки раздвигаются, принимают мой член. Никакого препятствия — только влажное, горячее тепло.

Я вошёл полностью.

Катя выдохнула, выгнулась, вцепившись в мои плечи. Но не от боли — от полноты ощущений.

Я начал двигаться. Медленно, осторожно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Катя застонала — громко, не сдерживаясь. Её огромная грудь колыхалась в такт моим движениям, соски прыгали перед глазами.

Вокруг нас столпились девушки. Маринка гладила Катю по голове, шептала что-то ласковое. Таня держала её за руку. Света целовала в губы. Ира гладила её по груди — по этой огромной, прекрасной груди.

— Хорошо? — спросил я.

— Да! — выкрикнула Катя. — Очень хорошо!

Она кончила быстро — первый раз в жизни, по-настоящему, с мужчиной внутри. С тихим криком, содрогаясь, сжав меня так сильно, что я замер.

— Ох... — выдохнула она, открывая глаза. — Это... это было...

— Круто? — усмехнулась Ира.

— Невероятно, — прошептала Катя и улыбнулась, счастливо, свободно, наконец-то освободившись от своего страха.

Я вышел из неё, лёг рядом. Девушки облепили её со всех сторон, целовали, гладили, поздравляли.

— Ну вот, — улыбнулась Маринка. — Ты справилась.

Катя улыбнулась сквозь слёзы и посмотрела на меня.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе.

Я поцеловал её в лоб.

— Это тебе спасибо. За доверие.

Катя прижалась ко мне, и я чувствовал, как её огромная грудь расплющивается о мою грудь. Тёплая, мягкая, невероятная.

— А теперь, — сказала Маринка. — Капитан, у тебя есть ещё силы? Катьке надо показать, что первый раз — это только начало.

Катя посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах, ещё влажных от слёз счастья, не было уже страха — только жадное любопытство и лёгкое смущение. Длинные русые волосы разметались по плечам, пухлые губы приоткрылись, на щеках горел румянец.

Она отодвинулась на край кровати, поджав под себя ноги. Устроилась поудобнее, обхватила колени руками. Её огромная грудь тяжело лежала на бёдрах, соски торчали, набухшие, розовые. Она уже не стеснялась — смотрела с живым интересом, готовая впитывать каждое движение.

— Ира, ты первая, — скомандовала Маринка. — Ты у нас любительница.

Ира усмехнулась своей наглой улыбкой и встала на четвереньки, прогнувшись в спине. Её спортивные ягодицы туго натянулись, тёмное колечко между ними подрагивало в ожидании. Короткие тёмные волосы взмокли, на лбу выступила испарина.

— Давай, капитан. Трахни меня в задницу. Я соскучилась. Весь день об этом думала.

Я потянулся, взял в ладонь тюбик с вазелином — уже почти полупустой, но ещё на пару раз хватит. Выдавил щедро на пальцы — густую, прозрачную массу.

Сначала смазал её. Осторожно провёл пальцами по тугому колечку, массируя, разогревая. Ира застонала, подаваясь назад. Я ввёл палец внутрь — сначала один, потом второй, растягивая, подготавливая.

— Давай, не томи, — выдохнула она, вцепившись в подушку.

Я смазал свой член — от основания до головки, щедро, не жалея. Член стоял твёрдо, налитой кровью. Потом приставил к узкому колечку и начал давить.

Головка вошла — туго, горячо. Ира застонала громко, запрокинув голову. Я вошёл глубже, потом ещё глубже, пока не упёрся в самое нутро.

— Да... — выдохнула она. — Вот так... двигайся...

Я начал двигаться в ней. Жёстко, ритмично, но сдерживал себя — нельзя кончать раньше времени. Ира стонала, вцепившись в подушку, её ягодицы ходили ходуном при каждом толчке. Пот стекал по её спине, блестел в свете свечи.

Катя смотрела заворожённо. Глаза её были широко раскрыты, зрачки расширены так, что радужки почти не осталось. Губы приоткрылись, дыхание участилось, и она сама не замечала, как её рука непроизвольно легла на собственную грудь, пальцы сжали сосок. Она не отрывала взгляда от того места, где мой член входил в Иру, исчезал в ней с каждым толчком, появлялся снова — мокрый, блестящий, пульсирующий.

— Ох... — выдохнула Катя, сама не замечая, как начинает дышать чаще, как её пальцы уже не просто лежат на груди, а мнут её, играют с соском.

Ира кончила быстро — с криком, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали мой член с невероятной силой, пульсируя ритмично, выжимая. Я замер внутри неё, чувствуя, как волны её оргазма прокатываются по телу, передаваясь мне.

Я вошёл в неё до упора — и всё внутри отпустило. Не сдерживался больше, не думал. Просто отдался тому, что накатывало горячей, неудержимой волной. Толчки шли сами, глубокие, сильные, один за другим, пока не кончились. Ира замерла подо мной, принимая, чувствуя, как пульсации затихают глубоко внутри. Её тело вздрагивало в такт последним спазмам — мелко, часто, уже на излёте.

Когда я вышел, из неё потянулось густое, белое — смешалось с вазелином, потекло по ягодицам, по промежности, тяжёлыми каплями на простыню, впитываясь в ткань тёмными пятнами. Ира не шевелилась, только дыхание сбивалось, и я видел, как спина её подрагивает.

— Охренеть, — выдохнула Ира, обмякая на кровати, раскинув руки и ноги, тяжело дыша. — Капитан... ты меня уделал.

Я встал, чувствуя, как по телу течёт пот, как дрожат ноги, как сердце колотится где-то в горле. Каждая мышца ныла, в паху тянуло сладкой, изнурительной болью. Телу нужна была передышка.

— Я в душ, — сказал я хрипло и, не дожидаясь ответа, скользнул в душевую кабинку.

Щёлкнул замок, и тёплая вода полилась сверху, смывая пот, усталость, липкие следы. Я стоял под струями, закрыв глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по груди, по ногам. Мысли всё ещё крутились вокруг того, что происходило в каюте — стоны Иры, взгляд Кати, запах женских тел, смешанный с запахом секса. Я стоял под водой, и чувствовал, как силы потихоньку возвращаются.

Я вышел, замотанный в большое махровое полотенце. Волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу, с плеч стекали капли.

В каюте было тесно от голых тел. На кровати, на диване, на стульях. Света сидела в углу дивана, поджав ноги, и лениво наблюдала за происходящим. Таня развалилась рядом, её рука лежала на бедре Светы, поглаживая кожу. На кровати втроём сидели Ира, Маринка и Катя. Ира лениво потягивалась, разминая затёкшие мышцы, на её лице блуждала сытая, довольная улыбка. Маринка что-то шептала Кате, наклонившись к самому уху, а та краснела, но не отводила глаз — наоборот, смотрела на меня с каким-то новым, жадным выражением.

— О, капитан, — Маринка обернулась ко мне, заметив, что я вышел. — А горилка у тебя ещё есть?

— Есть, — усмехнулся я, подходя к рундуку и доставая новую бутылку.

— А то, — она приняла бутылку и ловко разлила по рюмкам — сразу шесть, всем поровну. — Надо расслабиться после таких упражнений. И не только расслабиться.

Она протянула рюмку Кате, та взяла, поморщилась, глядя на прозрачную жидкость, но под взглядом Маринки решительно опрокинула в себя. Закашлялась, замахала руками, но справилась. Ира и Маринка последовали её примеру, выпили залпом, довольно крякнув. Таня со Светой тоже взяли свои рюмки, чокнулись и выпили — Света закашлялась не хуже Кати, Таня только поморщилась. Я тоже опрокинул в себя рюмку, чувствуя, как жгучая жидкость обжигает горло и разливается теплом где-то в груди.

— Слушай, капитан, — Маринка поставила пустую рюмку на стол и посмотрела на меня с хитринкой, которая не предвещала ничего хорошего: — А чего это твой друг приуныл?

Она кивнула на мой член, вяло свисающий из-под полотенца.

— Устал, — усмехнулся я, поправляя полотенце.

— А мы его сейчас разбудим, — Маринка подмигнула Кате, и в этом подмигивании было столько азарта, что я невольно улыбнулся: — Катюха, иди-ка сюда. Учиться будешь.

Катя замялась, покраснела до корней волос, но послушно поднялась с кровати и подошла. Маринка усадила меня на стул, раздвинула полотенце, открывая мой вялый член. Катя опустилась на колени рядом, глядя на него с таким выражением, будто видела впервые.

— Смотри, — сказала Маринка, беря мой член в руку. Её пальцы — тёплые, уверенные — сомкнулись на нём, поглаживая, массируя. — Сначала надо его погладить, разогреть. Нежно так, без спешки. Чтобы он почувствовал, что его хотят.

Она медленно провела рукой по члену, от основания до головки, потом обратно. Помассировала яйца, покатала их в ладони. Член начал оживать, наливаться кровью, приподниматься.

— Видишь? — Маринка кивнула на происходящие изменения. — Он откликается. Теперь берёшь в рот.

Она наклонилась, взяла головку в рот — медленно, смакуя. Её язык обвёл её, посасывая, дразня. Потом она взяла глубже, почти на половину, и снова выпустила, облизнув губы.

— Поняла? — спросила она Катю, глядя на неё снизу вверх. — Сначала головка, языком работаешь. Потом глубже, но не торопишься. Он сам покажет, когда готов.

Катя кивнула, глядя на член с каким-то новым, жадным выражением. Она облизнула свои губы, словно пробуя что-то на вкус.

— Теперь ты, — сказала Маринка, отодвигаясь, но оставаясь рядом, чтобы подсказывать.

Катя наклонилась, неуверенно взяла головку в рот. Её язык двигался робко, но старательно — она обводила головку, посасывала, пробовала. Я застонал, чувствуя, как член твердеет, наливается под её неумелыми, но такими старательными ласками.

— Умница, — похвалила Маринка, гладя Катю по голове: — А теперь глубже, не бойся. Расслабь горло, представь, что ты глотаешь, но не глотаешь.

Катя попробовала, взяла глубже, и вдруг закашлялась, выпустив член. На глазах выступили слёзы.

— Ничего, — усмехнулась Ира, наблюдавшая за всем со стороны, лениво почёсывая живот. — Первый раз всегда так. У меня тоже было. Привыкнет.

— Давай ещё раз, — мягко сказала Маринка, вытирая Катины слёзы пальцем. — Только медленнее. Не торопись.

Катя глубоко вздохнула, вытерла слёзы и снова наклонилась. На этот раз она действовала осторожнее — взяла головку, обвела языком, потом чуть глубже, ещё чуть. Я чувствовал, как она учится, как втягивается, забывая о стеснении. Её рука, следуя подсказкам Маринки, легла на основание члена, массируя в такт движениям рта.

— Хорошо, — шептала Маринка, направляя её. — Вот так... языком работай... глубже... не бойся...

Катя слушалась, и с каждой минутой у неё получалось всё лучше. Член стоял уже твёрдо, пульсируя у неё во рту, и я чувствовал, как приближается разрядка.

— Молодец, — сказала Маринка, когда Катя выпустила член, тяжело дыша, с блестящими глазами и влажными от слюны губами. — Из тебя выйдет толк. Ещё пару тренировок — и будешь как я.

Катя улыбнулась — счастливо, довольно, гордо. Она посмотрела на меня, и в её глазах читалось: «Я смогла».

— А теперь, — Маринка взяла бутылку и снова разлила по рюмкам: — Теперь за Катю. За её первый минет.

Мы выпили. Горилка обожгла горло, но в этот раз Катя даже не поморщилась — только улыбнулась и прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Ночь продолжалась.

Воздух в каюте был густой, пропитанный запахом секса, пота и сладковатым ароматом горилки. Свеча на столе оплыла, но всё ещё горела, отбрасывая пляшущие тени на стены, на разбросанную одежду, на голые тела, которые, казалось, светились изнутри в этом полумраке.

— Теперь Света, — сказала Маринка, и голос её прозвучал как приговор, от которого по коже побежали мурашки.

Света вздрогнула, услышав своё имя. Застеснялась, как всегда, но послушно легла на спину, раздвинув ноги. Русые волосы разметались по подушке золотистым ореолом, нежное лицо с ямочками на щеках горело таким румянцем, что даже в полумраке было видно. Её маленькая грудь с розовыми сосками вздымалась часто-часто, соски затвердели, торчали, как спелые ягодки. Она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было столько доверия, столько надежды, столько желания, что у меня сердце пропустило удар.

Я лёг сверху, чувствуя, как её тело подо мной дрожит — мелко, едва уловимо. Член коснулся её промежности, влажной, горячей, готовой. Мой член вошёл медленно, очень медленно, чувствуя, как её киска принимает меня — нежно, туго, но податливо. Она была влажной, готовой, тёплой — такой тёплой, что казалось, я погружаюсь в самую суть жизни.

— Хорошо... — выдохнула она, и этот выдох был громче любого крика.

Света обвила ногами мою спину, прижимая теснее, впиваясь пятками в ягодицы. Её руки легли мне на плечи, пальцы зарылись в кожу. Я начал двигаться в ней. Плавно, глубоко, чувствуя, как её тело расслабляется, как оно учится принимать, как раскрывается мне навстречу. Света стонала — тихо сначала, сдерживаясь, но с каждым толчком всё громче, всё свободнее. Её руки гладили мою спину, потом впивались ногтями, оставляя красные полосы.

Катя смотрела на это, не отрываясь. Она сидела на кровати, поджав ноги, и переводила взгляд с моего лица на лицо Светы, на то место, где наши тела соединялись. Её рука снова легла на грудь, пальцы сжали сосок, и она даже не замечала этого, полностью поглощённая зрелищем.

Света кончила быстро — с тихим, удивлённым криком, словно сама не ожидала от себя такого. Её тело выгнулось, сжалось вокруг меня с такой силой, что я замер на мгновение, чувствуя, как пульсации её оргазма прокатываются по всему телу. Потом она обмякла, тяжело дыша, и я медленно вышел из неё, чувствуя, как опустошение смешивается с нежностью.

— Таня, теперь ты, — скомандовала Маринка, и голос её звенел от возбуждения.

Таня поднялась с грацией кошки — плавно, текуче, будто вся состояла из одного движения. Легла на спину, раздвинув длинные смуглые ноги, и я снова увидел, какая она красивая. Её грудь с тёмными сосками вздымалась часто, чёрные волосы разметались по подушке, закрывая половину лица, но глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — смотрели на меня неотрывно. На губах играла та самая загадочная улыбка, за которой скрывались все тайны мира.

Я лёг сверху, член вошёл в неё глубоко, сразу, без предисловий. Она была другой — плавной, тягучей, как тёплый мёд, текучий и сладкий. Я начал двигаться медленно, смакуя каждое движение, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её тело дышит в такт моим толчкам.

— Смотри на меня, — шепнула она, и я смотрел. В её глаза, глубокие, бездонные, в которых тонуло всё — мысли, время, реальность.

Таня стонала тихо, но сильно, и каждый её стон отдавался во мне дрожью. Её руки гладили мою спину, сжимали ягодицы, прижимали к себе. Её глаза не отрывались от моих, и я видел, как расширяются зрачки, как темнеет взгляд с каждым моим движением.

Она кончила, содрогаясь — сильно, мощно, сжав меня внутри ритмичными пульсациями, которые, казалось, длились вечность. Я замер, чувствуя, как волны её оргазма прокатываются по мне, и только когда она обмякла, медленно вышел, переводя дыхание.

Член стоял, налитой, готовый, но я держал себя в руках. Ещё не время.

— Маринка, теперь ты, — сказал я, глядя на рыжую бестию.

Маринка услышала, улыбнулась своей наглой, дерзкой улыбкой. Легла на спину, раздвинула ноги, но вдруг покачала головой.

— Нет, — сказала она, переворачиваясь. — Я хочу как Ира. Сзади. Это мой любимый вариант!

Она встала на четвереньки — и я залюбовался. Рыжая, дикая, с хищной улыбкой на лице. Рыжие волосы рассыпались по плечам, падали на грудь, закрывали соски. Веснушки на бледной коже блестели от пота, делая её ещё более живой, ещё более настоящей. Её ягодицы — круглые, тугие, с ямочками по бокам — поднялись высоко, открывая влажное, уже готовое колечко.

Я взял тюбик вазелина — оставалось совсем чуть-чуть, на донышке. Выдавил остатки на пальцы, смазал её тёмное колечко, массируя, растягивая, подготавливая. Маринка застонала, подаваясь назад, насаживаясь на мои пальцы.

— Давай, капитан, — выдохнула она. — Как следует. Не жалей меня.

Я смазал член остатками вазелина, приставил к колечку и вошёл сразу, глубоко. Маринка закричала — не от боли, от удовольствия, от полноты ощущений. Её крик был диким, первобытным, таким, от которого кровь стынет в жилах и закипает одновременно.

— Да! — кричала она: — Ещё! Сильнее!

Я начал двигаться. Жёстко, быстро, вколачиваясь в неё с каждым толчком. Её ягодицы ходили ходуном, рыжие волосы хлестали по спине, по моим рукам. Она стонала, кричала, вцепившись в подушку так, что костяшки побелели. Её тело жило своей жизнью — дрожало, выгибалось, принимало меня снова и снова.

Катя смотрела на это, приоткрыв рот. Её рука уже не просто лежала на груди — она сжимала её, массировала, пальцы играли с соском, спускались ниже, к животу, к самому сокровенному. Она дышала всё чаще, и я видел, как её глаза горят в свете свечи.

Маринка застыла — и всё её тело словно выключили. Ни крика, ни стона — только тишина и эта дикая, неестественная неподвижность. А потом, когда я вышел, из неё потянулось — густое, белое, смешалось с вазелином, потекло по ягодицам, по бёдрам, тяжёлыми каплями на простыню. Она не шевелилась, только дышала — я видел, как поднимается и опускается её спина, и всё.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как по всему телу разливается приятная, тёплая усталость. В каюте было тихо — только тяжёлое дыхание шести человек нарушало тишину.

— Обалдеть, — выдохнула Маринка, поворачивая голову и глядя на меня с сытой, довольной улыбкой. — Капитан, ты монстр.

Я только усмехнулся в ответ.

Катя всё это время сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и смотрела. Не отрываясь. Глаза её блестели в свете догорающей свечи, зрачки расширились, в них плескалось что-то новое — смесь страха, любопытства и жадного, почти голодного желания. Грудь вздымалась часто-часто, соски затвердели, торчали, и она даже не замечала, как её собственная рука гладит их, сжимает, ласкает, спускается ниже по животу, к самому сокровенному. Она была прекрасна в этом забытьи — большая, тёплая, живая, ещё не знающая, что её ждёт, но уже готовая принять это.

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Та самая Катя, которая ещё неделю назад краснела от каждого взгляда, пряталась за спины подруг и молчала в углу, — сейчас сидела передо мной, готовая на всё. И от этого внутри разливалось такое тепло, такая гордость, что хотелось кричать.

— А теперь твоя очередь, — сказала Маринка, подползая к Кате и касаясь её плеча. Голос её был мягким, но в нём слышалась та уверенность, которая не терпела возражений. — Иди сюда, красавица. Курс молодого бойца надо пройти до конца.

Катя вздрогнула, услышав своё имя. На мгновение в её глазах мелькнул прежний страх — тот самый, от которого хотелось защитить, спрятать, уберечь. Но она глубоко вздохнула, шумно выдохнула и кивнула. Послушно слезла с кровати, встала на пол босыми ногами. Прохладный линолеум под ступнями заставил её поёжиться, но она не отступила.

Маринка развернула её лицом к кровати, поставила раком — руки на край, спина прогнута, ноги чуть шире плеч. Провела ладонью по позвоночнику, от шеи до самого низа, чувствуя, как под пальцами пробегают мурашки.

— Вот так, — шепнула она: — Замри.

Катя замерла. Её огромная грудь тяжело свисала вниз, касаясь сосками простыни, и при каждом вздохе колыхалась, приковывая к себе взгляд. Ягодицы — круглые, белые, нежные — поднялись высоко, открывая то, что было скрыто: розовые, влажные складочки, уже пульсирующие в ожидании. Между ними, в самой глубине, блестел светлый треугольник волос, мокрый от возбуждения.

Я подошёл сзади. Взял тюбик вазелина, выдавил на пальцы. Но Маринка перехватила мою руку:

— Дай я. У меня нежнее.

Она осторожно, почти невесомо коснулась пальцами того самого места. Катя вздрогнула, дёрнулась, но Маринка придержала её за бедро:

— Тихо, тихо... расслабься...

Она начала массировать — медленно, круговыми движениями, втирая вазелин, растягивая, подготавливая. Катя вздрагивала, закусывала губу, но терпела, дышала, старалась расслабиться.

— Умница, — шептала Маринка. — Самая лучшая. Сейчас всё будет хорошо.

Потом она смазала меня — быстро, уверенно, и кивнула:

— Давай.

Я приставил член к тому самому месту. Просто приставил, не двигаясь. Дал ей почувствовать, почувствовать, что будет дальше.

Катя замерла. Всё её тело напряглось, пальцы вцепились в край кровати так, что костяшки побелели.

Я начал входить. Медленно. Так медленно, что, казалось, время остановилось. Сначала только головка — она уткнулась в тугое колечко, растянула его, продавила.

Катя замерла, перестав дышать совсем.

— Больно? — спросил я, замирая.

— Нет... — выдохнула она, и голос её дрожал. — Нет... странно... но не больно...

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Чувствовал, как её тугое нутро раздвигается, принимает меня, сжимается вокруг. Катя застонала — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в край кровати. Это был не крик боли — это был звук удивления, открытия, того, что внутри неё происходит что-то, чего она никогда не испытывала.

Я начал двигаться. Медленно, плавно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Катя стонала громче с каждым толчком. Её огромная грудь колыхалась в такт, тяжёлая, невероятная, соски чертили круги в воздухе.

Девушки обступили нас плотным кольцом. Ира гладила Катю по спине, по ягодицам, помогала мне, раздвигая их шире. Таня целовала плечи, шею, покусывала мочку уха. Света держала за руку, шептала: «Ты молодец, Катюш, ты умница». Маринка сидела спереди, глядя Кате в глаза, улыбалась, кивала.

— Хорошо? — спросила она.

— Да... — выдохнула Катя сквозь стоны. — Очень... я чувствую... так глубоко... я сейчас...

Её тело напряглось. Выгнулось. Задрожало. И вдруг — оргазм.

Не крик, не вопль, а какой-то глубокий, грудной стон, вырвавшийся из самой души. Он был тихим, но таким пронзительным, что у меня мурашки побежали по коже. Её внутренние мышцы сжались вокруг меня с такой силой, что я замер, чувствуя, как пульсации прокатываются волнами, затихая и снова нарастая. Раз, другой, третий — пока не стихли совсем.

Я замер внутри неё, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот момент. Смотрел, как подрагивает её спина, как мелко дрожат ягодицы, как по позвоночнику пробегает последняя дрожь. Как она выдыхает — долго, шумно, облегчённо.

Потом она обмякла. Обессиленно, полностью, будто из неё вынули стержень. Я медленно вышел — и увидел, как из неё потянулось густое, белое, смешанное с вазелином. Оно потянулось по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, тяжёлыми каплями на простыню, впитываясь в ткань тёмными пятнами.

Катя не упала только потому, что Ира подхватила её, прижала к себе, гладя по голове, целуя в висок.

— Умница, — шепнула она. — Ты умница, Катюш. Ты справилась. Прошла курс молодого бойца.

Света подползла с другой стороны, обняла, прижалась. Таня гладила по спине. Маринка сидела напротив и улыбалась — тепло, довольно, почти по-матерински.

А я стоял и смотрел на них. На этих четырёх подруг, окруживших Катю заботой и нежностью. На Катю, которая плакала — тихо, беззвучно, но это были слёзы счастья, освобождения, благодарности. И чувствовал, как внутри разливается что-то такое огромное, такое тёплое, что словами не передать.

Катя лежала на кровати, запрокинув голову, раскинув руки. Русые волосы разметались по подушке золотистым ореолом, огромная грудь распласталась по грудной клетке, соски торчали вверх, тёмно-розовые, набухшие, живые. Глаза её смотрели на меня — и в этом взгляде было столько всего сразу: доверие, благодарность, жадное любопытство и тот самый искренний восторг, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

Я смотрел на неё и не верил, что эта девушка — та самая, что ещё недавно прятала глаза, краснела от каждого слова и молчала в углу, — сейчас лежит передо мной, готовая принять всё, что я дам.

Девушки обступили её плотным кольцом, окружили заботой и нежностью. Маринка сидела сбоку, гладила по голове, перебирала влажные от пота пряди. Таня легла рядом, целовала плечо, шею, шептала что-то ласковое на ухо. Света взяла за руку, сжимала пальцы, улыбалась. Ира устроилась в ногах, гладила бёдра, живот, водила ладонями по коже, подрагивающей от возбуждения.

Катя зажмурилась на секунду, впитывая эти прикосновения, а потом открыла глаза и снова посмотрела на меня. Молча. Ждала.

Маринка наклонилась к её уху, но сказала так, чтобы я слышал:

— Ты ещё не до конца прошла курс молодого бойца, Катюх. Есть ещё одна ступенька.

Катя вздрогнула, вопросительно посмотрела на неё.

— Капитан, — Маринка повернулась ко мне, и в глазах её плясали те самые хитринки: — накорми её. Дай ей узнать твой вкус. Тогда курс будет пройден до конца.

Катя перевела взгляд на меня. В её глазах читалось понимание — она знала, о чём речь. Знала и ждала.

— Открой ротик, — мягко сказала Таня, и голос её звучал мягко и спокойно.

Катя послушно открыла рот, высунула язык. Розовый, влажный, чуть подрагивающий в предвкушении. Глаза её не отрывались от моего лица.

Я встал над ней, чувствуя, как тяжело колотится сердце где-то в горле. Член был мокрым, липким от всего, что случилось за эту ночь, — от смазки Иры, от соков Маринки, от всего того безумия, что мы пережили вместе. Он пульсировал в такт сердцебиению, готовый наконец отдать всё, что накопилось.

— Давай, капитан, — шепнула Ира откуда-то снизу. — Катя сама этого хочет.

Я взял член в руку. Медленно провёл по нему, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Катя смотрела на это движение, и я видел, как её язык чуть шевельнулся, будто пробуя на вкус то, что ещё не случилось.

— Смотри на него, Катюха, — шептала Маринка, гладя её по голове. — Смотри, как он кончать будет. Этот салют для тебя.

Я ускорил темп. Чувствовал, как напряжение нарастает где-то в самой глубине, как поднимается всё выше, сжимаясь в тугой, горячий узел. Дыхание перехватило, в висках застучало.

— Сейчас, — выдохнул я.

И меня отпустило.

Тёплая, густая волна выплеснулась наружу, ударив прямо в открытый рот Кати. Она вздрогнула всем телом — но не отстранилась, не закрылась. Наоборот — подалась вперёд, принимая, вбирая, глотая.

— Да, — выдохнула Ира где-то рядом.

Следующая порция попала ей на язык — она замерла на мгновение, чувствуя вкус, а потом сглотнула, не отрывая от меня взгляда. Ещё одна — на губы, на щёку, потекла по подбородку тёплой, тяжёлой каплей. Катя не вытирала, не отворачивалась — только смотрела, ждала, принимала.

Я водил членом перед её лицом, размазывая то, что ещё вытекало. Белые струйки ложились на её щёки, на нос, на лоб, на подбородок, стекали по шее вниз, на грудь. Катя подставлялась, ловила ртом, облизывала губы.

Когда всё стихло, Катя лежала с закрытыми глазами, и сперма стекала по её лицу на шею, на грудь, на эту огромную прекрасную грудь, покрывая её белыми разводами. Тяжёлые капли падали на живот, на бёдра, впитывались в простыню тёмными пятнами.

Она открыла глаза. Облизнула губы. Улыбнулась — такой улыбкой, какой я не видел ни у кого. Счастливой, пьяной, невероятно красивой.

— Вкусно, — сказала она хрипло. Голос сел совсем, но в нём слышалось столько всего. — Очень вкусно. Солёное такое... тёплое...

— Нравится? — спросила Ира, и в голосе её не было насмешки — только тепло.

— Очень, — Катя собрала пальцем сперму со своей груди, медленно отправила в рот, облизала палец. — Я и не знала, что это так... классно.

— Теперь знаешь, — улыбнулась Маринка, и в этой улыбке было столько материнской гордости, что у меня снова защемило внутри.

Мы все рухнули на кровать, совершенно обессиленные. После нескольких часов шума и смеха в каюте наконец стало почти тихо. Катя прижималась ко мне, остальные устроились рядом кто как смог, и впервые за весь вечер никто никуда не спешил.

За переборкой ровно работал буксир. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и снова стало тихо. Кто-то гладил Катю по голове, кто-то держал её за руку, кто-то просто лежал рядом. На несколько минут в каюте возникло редкое ощущение полного покоя и доверия.

Глава 8. Новые рубежи

Стук в дверь раздался ровно в девять.

К этому часу я уже успел привыкнуть к стуку в дверь как к отдельной части корабельного распорядка. После ужина девушки уходили к себе, я поднимался в каюту, некоторое время пытался читать или заниматься бумагами и всё равно прислушивался к коридору. За переборкой ровно гудел буксир, по иллюминатору время от времени пробегали отсветы воды. Иногда ждать приходилось час, иногда полтора. Но в тот вечер ровно через час — три коротких удара, а потом ещё два, будто для верности.

Я открыл.

На пороге стояли трое.

Катя — в белом махровом халате, распахнутом на груди так, что были видны полушария её огромных грудей. Русые волосы влажными прядями лежали на плечах, кожа после душа ещё блестела, от Кати пахло мылом и чем-то цветочным. Глаза — серо-голубые, огромные — смотрели на меня с решимостью, за которой скрывался уже не страх, а лёгкое волнение. Вчерашняя ночь сделала своё дело — она уже не была той испуганной девушкой, что впервые переступала порог моей каюты.

Света — в розовом халатике, запахнутом наглухо, до самого горла. Она чуть пряталась за Катей, но выглядывала, смотрела с любопытством и лёгким страхом. Её светлые волосы ещё были влажными и прилипали к щекам. В руках теребила поясок, выдавая волнение.

Таня — в синем халате, подпоясанном на талии. Стояла чуть поодаль, опираясь плечом о косяк. Чёрные волосы были гладко зачёсаны назад, влажные, блестящие. На губах играла та самая загадочная полуулыбка, от которой у меня всегда бегали мурашки по коже. Она смотрела прямо, спокойно, но в глубине глаз — тоже волнение.

— Заходите, — сказал я, отступая вглубь каюты.

Они вошли. Каюта и без того была небольшой, но с тремя женщинами в халатах вдруг стало совсем тесно. За дверью остались узкий коридор, гул механизмов и рабочая жизнь судна, а здесь воздух мгновенно наполнился свежестью после душа, запахом шампуня и духов.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на них.

Катя села на край кровати. Халат распахнулся ещё шире, открывая огромную грудь — тяжёлую, пышную, с крупными розовыми сосками, которые уже затвердели. Она и не пыталась прикрыться. Сидела, смотрела на меня, ждала. Вчера она уже узнала, каково это, и теперь в её взгляде читалось не страх, а нетерпение — она знала, что будет дальше, и хотела этого.

Света села рядом с ней, прижалась к ней, взяла Катю за руку. Её халат всё ещё был запахнут, но сквозь тонкую ткань я различал очертания тела — маленькую грудь, тонкую талию, округлые бёдра.

Таня села на стул у стола, закинула ногу на ногу. Халат разошёлся, открывая длинную смуглую ногу до самого бедра. Она откинулась на спинку, смотрела на меня с полуулыбкой.

В каюте было тихо. Только за переборкой ровно работал буксир, поскрипывала где-то новая обшивка и слышалось наше дыхание.

— А где Маринка с Ирой? — спросил я.

— Ира с Маринкой сегодня отдыхают, — ответила Таня с загадочной улыбкой. — Мы им обещали, что завтрашний вечер будет только для них. В награду.

— За что? — спросил я.

— Мы решились, — тихо сказала Таня, глядя мне прямо в глаза. — Сегодня мы хотим узнать то, что они уже познали. Поэтому они решили нам не мешать. А за это... — Она сделала паузу и улыбнулась своей полуулыбкой. — За это завтра ты в полном их распоряжении. Весь вечер. Что захотят — то и будет.

Я кивнул, понимая. Картинка сложилась. Ира с Маринкой, две главные любительницы анала, передали эстафету подругам. А сами ждали своей награды.

Открыл ящик тумбочки. Там лежал новый тюбик вазелина — ещё запечатанный, блестящий фольгой. Я достал его, показал девушкам.

— Для этого?

Они переглянулись. Катя улыбалась — уверенно, даже гордо. Света сжала её руку, ища поддержки. Таня улыбалась своей полуулыбкой, но в глазах её тоже мелькнуло лёгкое волнение.

— Для этого, — сказала она.

Положил тюбик на видное место. Потом снова полез в ящик и достал бутылку горилки — початую, но больше чем наполовину полную.

— А это для храбрости, — сказал я, ставя бутылку на стол. — Без этого никак?

— Совсем никак, — выдохнула Света, и все трое согласно кивнули.

Я разлил по четырём рюмкам, всем доверху. Протянул каждой.

— Ну, — я поднял свою рюмку. — За вас!

— За нас, — добавила Таня.

— За нас, — эхом отозвались Катя и Света.

Чокнулись. Выпили. Горилка обожгла горло, разлилась теплом где-то в груди. Света закашлялась, Катя похлопала её по спине. Таня поставила рюмку и облизнула губы.

— Хорошо пошла, — сказала она.

— Теперь не страшно? — спросил я, глядя на Свету.

— Немного, — призналась она. — Но уже легче.

— Тогда... — Я поставил бутылку обратно в ящик. — Раздевайтесь!

Катя встала первой. Медленно, глядя мне в глаза, развязала пояс халата. Халат распахнулся, соскользнул с плеч и упал на пол мягкой белой тканью.

Она стояла передо мной абсолютно голая. И теперь, после вчерашнего, она держалась иначе — увереннее, смелее. Даже вызов какой-то появился в глазах.

У меня перехватило дыхание. Огромная, невероятная грудь — тяжёлая, пышная, с крупными розовыми сосками, торчащими, набухшими. Тонкая талия. Широкие бёдра, округлые, мягкие. Светлый треугольник волос внизу живота — влажный, блестящий. Ноги, стройные, сильные. Русые волосы рассыпались по плечам, падали на грудь и закрывали соски.

— Красивая, — выдохнул я.

Катя улыбнулась — довольно, гордо.

Таня встала следом. Развязала пояс своего синего халата медленно, плавно, как кошка. Халат соскользнул с плеч и упал к ногам.

Она стояла передо мной — смуглая, гибкая, с красивой грудью и тёмными сосками. Талия тонкая, бёдра крутые, длинные ноги. Чёрные волосы падали на спину и плечи. Тёмный треугольник внизу живота — аккуратный, ухоженный. Она смотрела на меня с полуулыбкой, и в этом взгляде — обещание, страсть, опыт.

Света медленно встала. Глубоко вздохнула, развязала пояс. Халат распахнулся — и упал на пол.

Она стояла передо мной — нежная, светлая, трогательная. Маленькая грудь с розовыми сосками, уже затвердевшими. Тонкая талия, округлые бёдра, светлый треугольник волос внизу. Она вся дрожала — от холода, от страха, от возбуждения.

— Красивая, — сказал я тихо. — Очень красивая.

Она подняла на меня глаза. В них были страх и надежда.

Три женщины стояли передо мной — три голых тела, три пары глаз, смотрящих на меня с надеждой, доверием, желанием. Пышная Катя, уже опытная, с хитринкой в глазах. Гибкая Таня, смуглая, загадочная. Нежная Света, которая только начала свой путь.

— Кто первая? — спросил я.

— Я, — сказала Таня твёрдо. — Пусть Света посмотрит, как это бывает. Катя пусть помогает — она своё уже получила вчера.

Я кивнул. Таня была права — Катя уже прошла свой курс, теперь её очередь помогать, а не учиться.

Я начал раздеваться. Сначала снял футболку — через голову, не торопясь. Девушки смотрели, не отрываясь. Катя облизнула губы. Света сжала руку Кати ещё крепче. Таня чуть подалась вперёд.

Потом джинсы. Расстегнул пуговицу, помедлил секунду, глядя на них. В каюте было тихо, только их дыхание и гул буксира. Стянул джинсы вместе с трусами — одним движением вниз, до щиколоток, перешагнул.

Я стоял перед ними полностью голый. Член уже стоял — твёрдо, налито, головка была тёмно-розовой и блестела от выступившей смазки.

И только теперь я понял: я уже давно забыл, что такое стыдиться наготы. Ещё чуть больше недели назад я бы смущался, отворачивался, прикрывался. А теперь стоял перед тремя красивыми женщинами и не чувствовал ничего, кроме лёгкого, пьянящего возбуждения. Они видели меня разным — уставшим, выдохшимся, кончающим от одного вида. И ничего, не отвернулись. Значит, можно было не стесняться. Можно было быть собой.

Я сделал шаг вперёд.

— Нравится? — спросил я.

— Очень, — ответила Таня за всех.

Я подошёл ближе. Остановился в шаге от них.

— Но сначала вы.

Они переглянулись. Таня вышла вперёд и взяла инициативу в свои руки. Подошла ко мне, погладила грудь, живот, спустилась ниже. Света и Катя стояли рядом, наблюдали.

Таня опустилась на колени. Взяла в рот — глубоко, уверенно, с наслаждением. Я замер, зажмурившись на секунду. Катя пристроилась рядом, гладила мои яйца, показала Свете, как это делается. Света смотрела заворожённо, впитывая каждое движение.

— Хватит, — выдохнул я через несколько минут. — А то сейчас выстрелю раньше времени.

Таня отпустила меня и поднялась. Глаза её блестели, губы были влажными.

— Готов? — спросила она.

— Готов. Ты первая?

— Я, — кивнула Таня.

Она легла на живот, подложила подушку под бёдра. Её смуглое тело выгнулось идеальной дугой, ягодицы поднялись высоко, открывая тёмное колечко, уже влажное, готовое. Чёрные волосы разметались по подушке.

Катя и Света сели рядом. Катя обняла Свету за плечи, прошептала ей на ухо:

— Смотри внимательно. Сейчас увидишь, как это бывает.

Я взял тюбик вазелина, выдавил на пальцы. Смазал Таню — медленно, тщательно, массируя, растягивая. Таня стонала, подаваясь назад.

Потом смазал член. Приставил к колечку. Вошёл сразу — глубоко, но медленно.

Таня громко застонала, с удовольствием.

— Давай, капитан, — выдохнула она. — Не жалей.

Я начал двигаться. Плавно, глубоко, чувствуя каждую складочку внутри неё. Таня стонала, вцепившись в подушку, подаваясь навстречу. Катя и Света смотрели заворожённо. Света приоткрыла рот, глаза её расширились.

— Видишь? — прошептала Катя. — Видишь, как она кайфует?

Света кивнула, не в силах оторвать взгляд.

Таня замерла — и всё её тело напряглось в последнем, долгом толчке. А потом обмякла, обвисла на простынях, тяжело дыша. Я медленно вышел из неё. Изнутри потянулась белёсая смазка, смешанная с влагой, и тяжёлыми каплями стекала на простыню. Таня не шевелилась, только дыхание сбивалось, и я увидел, как вздрагивала её спина.

— Твоя очередь, — сказала Таня, глядя на Свету. Она перевела дух, но в глазах её — удовлетворение и тепло.

Света замерла. Смотрела на Катю, на Таню, на меня.

— Я... — начала она, и голос её дрожал.

— Иди сюда, — сказал я мягко, протягивая руку. — Я буду очень осторожен.

— Мы все с тобой, — добавила Катя, беря её за руку и подводя к кровати.

Света медленно легла на живот, повернула голову к подругам. Катя легла рядом, взяла её за руку. Таня села с другой стороны, гладила по голове.

— Ты как? — спросила Катя.

— Страшно, — прошептала Света. — Очень.

— Я тоже боялась, — сказала Катя. — А вчера... ты знаешь. Это того стоит.

Света глубоко вздохнула, потом открыла глаза и посмотрела на меня.

— Я хочу попробовать, — сказала она тихо. — Только очень осторожно.

— Если захочешь остановиться — сразу скажи, — ответил я.

Она кивнула и только после этого закрыла глаза, стараясь расслабиться.

Я взял тюбик. Света следила за моими руками, затаив дыхание. Выдавил на пальцы — много, чтобы скользило, чтобы не было больно. Опустился ниже, коснулся там, где ещё никто не касался. Она вздрогнула, дёрнулась, но не отстранилась.

— Тише, — прошептал я. — Я осторожно.

Медленно водил пальцами, чувствуя напряжение мышц, как всё тело замерло в ожидании. Она дышала часто, но старалась расслабиться — я видел это по тому, как её постепенно отпускал страх.

Когда палец вошёл — всего на фалангу, не глубже, — она вскрикнула. Не от боли — от неожиданности. От того, что это наконец случилось.

— Больно?

— Неприятно... но терпимо...

Ввёл второй палец. Растягивал, массировал изнутри. Света стонала, сжимая руку Кати, но постепенно расслаблялась.

Смазал член — щедро, не жалея. Приставил к колечку. Начал давить.

Медленно. Очень медленно.

Головка вошла. Света замерла, затаив дыхание.

— Скажи сразу, если неприятно или хочешь остановиться, — тихо сказала Таня.

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Света стонала сквозь зубы, вцепившись в руку Кати.

— Всё? — выдохнула она.

— Всё, — ответил я. — Я внутри.

— Ох... — выдохнула она. — Как... как странно... как полно...

Я замер, давая ей привыкнуть. Чувствовал, как пульсировали тугие мышцы вокруг члена. Потом начал двигаться.

Медленно. Плавно. Вышел — вошёл.

Света стонала громче, но уже не от боли — от полноты ощущений. По её щеке текла слеза, но она улыбалась.

— Хорошо... — выдохнула она. — Уже приятно...

Катя поцеловала её в висок. Таня гладила по груди, сжала соски.

Я двигался в ней, чувствуя, как она привыкала, как тело принимало меня и расслаблялось. Света стонала всё громче, подалась навстречу.

— Я сейчас... — выдохнула она. — Кажется...

Она кончила — с тихим удивлённым криком, содрогаясь, сжав меня внутри. Её тело выгнулось, задрожало и запульсировало вокруг моего члена.

Я замер, чувствуя этот оргазм — её первый анальный оргазм. Почувствовал каждую пульсацию, каждое сжатие.

Катя отстранилась от Светы, погладила её по щеке, вытерла пальцем слезу, всё ещё блестящую на ресницах. Тепло, по-матерински улыбнулась ей и поднялась. Посмотрела на меня — и в этом взгляде уже не было ничего от той испуганной девушки, что вчера впервые переступала порог моей каюты. Только жадное, тёмное желание. Только голод.

После вчерашнего она ничего не боялась. Наоборот — хотела ещё. Всё, что можно взять.

— Теперь я, — сказала она просто. И это прозвучало не как просьба. Как требование.

Она легла на спину, широко, призывно раздвинула ноги, не стесняясь. Её огромная грудь тяжело распласталась по грудной клетке и легла на бока, соски торчали — тёмно-розовые, набухшие, крупные, как спелые ягоды. Кожа блестела от пота и возбуждения. Она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась — уверенно, даже нагло. В этой улыбке не было ни капли прежней робости.

— Иди ко мне, капитан!

Я лёг сверху. Член вошёл в неё сразу, глубоко — вагинально, без подготовки. Она была влажной — настолько, что я вошёл без сопротивления, будто она только этого и ждала. Горячая, податливая, жадная. Она обвила ногами мою спину, прижала к себе, впилась ногтями в плечи, оставляя красные полосы.

— Да, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза.

Я начал двигаться. Катя стонала громко, не сдерживаясь, запрокинув голову. Её груди колыхались в такт, соски мелькали перед глазами, касались моей груди. Я наклонился, взял один в рот, посасывал, покусывал — она застонала ещё громче, выгнулась навстречу.

— Ещё, — выдохнула она. — Ещё...

Её руки гладили мою спину, сжимали ягодицы, помогали двигаться глубже. Она сама задавала ритм, подаваясь бёдрами навстречу каждому толчку.

Таня и Света смотрели. Таня улыбалась своей полуулыбкой, гладила Свету по плечу, что-то прошептала на ухо. Света смотрела заворожённо, не отрываясь — её первый опыт оказался хорошим, и теперь она впитывала всё, как губка, каждое движение, каждый стон, каждую каплю того, что происходило.

Катя кончила быстро — с криком, выгнувшись, сжав меня внутри с такой силой, что я замер на мгновение. Её тело дрожало, пульсировало, волны оргазма прокатывались по нему, затихая и снова нарастая. Она кричала — громко, открыто, не стесняясь ни подруг, ни тонких переборок.

Но она не отпускала меня. Держала внутри, прижимала к себе, не давая выйти.

— Ещё, — прошептала она, когда судороги затихли. — Хочу ещё. Поверни меня.

Я перевернул её на живот. Она встала на четвереньки, прогнулась в спине, подставила ягодицы — круглые, белые, уже влажные. Обернулась через плечо, смотрела на меня — и в этом взгляде было столько предвкушения, что у меня перехватило дыхание.

— Давай, — сказала она. — Туда. Я хочу тоже ещё раз туда. Вчера мне понравилось.

Я взял тюбик вазелина, выдавил на пальцы. Она сама раздвинула ягодицы, открывая колечко — уже знакомое, послушное, пульсирующее в ожидании. Я смазал её — медленно, тщательно, массируя, растягивая. Она стонала, подаваясь назад, насаживаясь на пальцы.

Я смазал член. Приставил к дырочке. Вошёл сразу — глубоко, одним движением. Катя стонала — уже не кричала, а стонала низко, грудным голосом, от которого у меня побежали мурашки по коже. Она двигалась навстречу, сама задавала ритм, и я лишь подстраивался, чувствуя, как её тугое нутро сжималось вокруг меня.

Таня и Света смотрели. Таня уже гладила себя, не скрываясь, пальцы её двигались быстро, ритмично. Света прижалась к ней, тоже заворожённая зрелищем, и я увидел, как её рука легла на собственный живот, спустилась ниже.

Катя ускорилась. Двигалась всё быстрее, всё жёстче. Её груди колыхались под ней, соски тёрлись о простыню. Она стонала, мычала, вцепившись в подушку.

— Сейчас, — выдохнула она. — Сейчас...

Катя замерла — и вдруг всё её тело напряглось в последнем, долгом толчке. Тишина взорвалась стоном, низким, грудным, от которого, казалось, вибрировал воздух в каюте. Она не кричала — она выдохнула этот звук откуда-то из самой глубины, и он заполнял всё пространство, смешиваясь с гулом буксира.

А потом обмякла. Вся сразу. Будто из неё вынули спицу, державшую тело напряжённым. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и только дыхание выдавало, что она была жива — тяжёлое, рваное, постепенно успокаивающееся.

Я медленно вышел. Катя не шевелилась, только вздрагивала — мелко, едва заметно, когда остатки смазки касались кожи.

Я смотрел на её спину, на то, как подрагивали мышцы, как по позвоночнику пробежала дрожь, затихая где-то в пояснице. И почувствовал, как внутри разливалось тепло.

— Хорошо, — выдохнула она, не поворачивая головы. — Очень хорошо...

Я лёг на спину, раскинув руки. Тело гудело. Смотрел на них — и сердце заходилось от нежности.

Катя уже сидела на краю кровати, лениво откинувшись на подушки. Её огромная грудь тяжело вздымалась, соски всё ещё твёрдые, набухшие, влажные от пота. На лице — блаженная, сытая улыбка женщины, которая получила всё, что хотела, и даже больше. Она смотрела на меня сквозь полуприкрытые веки, и в этом взгляде — удовлетворение пополам с предвкушением.

Таня лежала на животе, повернув голову в мою сторону. Чёрные волосы разметались по подушке, закрывая половину лица, но я видел её улыбку — ту самую, загадочную, за которой скрывалось столько всего. Теперь в ней не было загадки — только тепло и лёгкая, довольная истома. Рука её лениво гладила простыню, пальцы чертили узоры на влажной от пота ткани.

Света свернулась калачиком, прижимаясь к Кате. Её нежное тело ещё подрагивало после всего, что было, на щеках — дорожки от слёз, но это были слёзы счастья, освобождения, первого в жизни такого глубокого принятия. Она улыбалась сквозь них, прижималась к Кате, искала защиты, поддержки, тепла. И нашла.

— А теперь... — Голос Кати разрезал тишину.

Она поднялась с кровати — медленно, лениво, как сытая кошка. Подошла ко мне, села на корточки, смотрела снизу вверх. В её глазах — тот самый огонёк, который я уже успел полюбить.

— Теперь наша очередь благодарить, — сказала она просто.

Она опустилась на колени. За ней, без слов, поднялась Таня. Плавно, с грацией, от которой у меня снова перехватило дыхание. Опустилась рядом с Катей на колени, смотрела на меня с той самой полуулыбкой.

Света также медленно сползла с кровати, опустилась на колени рядом с ними. Три женщины стояли передо мной на коленях. Три пары глаз смотрели снизу вверх. Три рта были приоткрыты в ожидании. Три языка облизывали губы почти синхронно.

— Давай, капитан, — прошептала Катя. Голос её звучал низко, с хрипотцой. — Накорми нас. Мы заслужили.

Я взял член в руку. Медленно провёл по нему, чувствуя, как он пульсировал под пальцами. Три пары глаз следили за каждым движением, не отрываясь. Три женщины замерли в ожидании.

Почувствовал приближение. Оно накатило не сразу — сначала лёгкой дрожью где-то внизу живота, потом поднялось выше, горячей волной, сжалось в тугой узел. Дыхание перехватило.

— Сейчас, — выдохнул я.

Катя подалась вперёд, открыла рот шире. Первое попало ей прямо на язык, на губы, на подбородок. Она вздрогнула, но не закрыла рот — наоборот, ловила, глотала, облизывала губы. Глаза её блестели.

Таня ждала своей очереди, подавшись вперёд. Второе попало ей на щёку, на нос, на верхнюю губу. Она собрала пальцем, отправила в рот, зажмурилась от удовольствия.

Света замерла, когда подошёл её черёд. Третье попало ей прямо в рот — она вздрогнула, но не отстранилась. Сразу проглотила, открыла глаза и посмотрела на меня с таким обожанием, что у меня сердце заколотилось.

Я продолжал. Кате — снова в рот, на язык. Тане — на грудь, по смуглой коже вниз, к животу. Свете — на щёку, на подбородок, она собрала пальцем и отправила в рот.

Я водил членом перед их лицами, размазывая то, что ещё вытекало. Белая жидкость ложилась на их щёки, на носы, на лбы, на подбородки, стекала по шеям вниз, на груди, на животы. Они подставлялись, ловили ртами, облизывали друг друга. Света слизывала с груди Кати. Таня поцеловала Свету, передавая ей мой вкус. Катя собрала пальцем со своей груди и отправила в рот Тане.

Я кончал долго — толчками, волнами, горячо и густо. Казалось, этому не будет конца. Сперма текла по их лицам, по губам, по грудям, собиралась в ложбинках, капала на пол тяжёлыми каплями.

Когда я опустел, они ещё несколько секунд сидели неподвижно, закрыв глаза, приходя в себя. Потом открыли глаза, посмотрели друг на друга и засмеялись — тихо, счастливо, заговорщически.

Катя поднялась первой. Подошла ко мне, обняла, прижалась всем телом — липким, тёплым, пахнущим мной. Поцеловала в губы — долго, глубоко, передавая мой вкус.

Таня подошла следом. Прижалась к боку, поцеловала плечо, гладила грудь. В её глазах — всё та же загадочная полуулыбка, но теперь она была мягкой, тёплой, без тайн.

Света подошла последней. Уткнулась носом в подмышку, прижалась всем телом. Её рука легла мне на живот, пальцы гладили кожу. Она молчала, но в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Мы легли вчетвером на узкую капитанскую койку. Переплетённые, мокрые, липкие, опустошённые до самого дна. Катя положила голову мне на плечо, её огромная грудь расплющилась о мою руку. Таня прижалась к боку, поцеловала плечо, закрыла глаза. Света свернулась калачиком, уткнулась носом в мою подмышку, её рука гладила мой живот.

В каюте было тихо. Только ровный гул буксира за бортом и наше дыхание — тяжёлое, глубокое, постепенно успокаивающееся.

Я смотрел в потолок, чувствуя тепло трёх тел рядом. За несколько дней этот новый корабль, ещё недавно казавшийся пустой железной коробкой, успел наполниться голосами, привычками и своими маленькими тайнами. Ещё неделю назад я тосковал по Оле и чувствовал себя одиноким и потерянным. А теперь вокруг была совсем другая жизнь.

Впереди был новый день.

И, судя по всему, новые сюрпризы.

Я улыбнулся этой мысли, прижал девушек к себе и закрыл глаза.

Глава 9. Цена молчания

Утро после той невероятной ночи с Катей, Таней и Светой я встретил с легкой улыбкой. Тело ныло в каждой мышце, предательски отзываясь на каждое движение, но на душе было тепло и спокойно, словно после долгого плавания в штиле. Проснулся уже ближе к обеду. За иллюминатором каюты ярко светило солнце, а корпус траулера едва заметно дрожал от работы буксира, уносящего нас всё дальше от Киева. Я полежал немного, перебирая в памяти вчерашние ощущения: три тела, три новых оргазма и тот невероятный финал, когда они благодарили меня ртами, пока я был полностью поглощен их вниманием.

Весь день я бродил по палубе, делая вид, что проверяю тросовую лебедку, хотя знал её до последнего болта. Мысли были заняты предстоящим вечером — обещанной ночью с Ирой и Маринкой. Две любительницы анала, две дикие кошки, которые уже не первый раз доказывали своё превосходство в этом деле.

За ужином в кают-компании собрался весь экипаж. Оксана разливала уху, воздух пропитался запахом свежей рыбы и укропа. Девушки переглядывались, обменивались полуулыбками, но вели себя сдержанно — в помещении висело густое, почти осязаемое напряжение.

Ира и Маринка сидели напротив меня и откровенно подмигивали, не скрывая своих намерений на вечер. Таня, как всегда, загадочно улыбалась, поглядывая то на меня, то в свою тарелку, будто знала что-то, чего не знали другие. Света краснела каждый раз, когда наши взгляды встречались, но уже не пряталась, а смотрела прямо, с той самой легкой властью, которая появилась в ней после нашей ночи. Катя же, наоборот, старательно избегала моего взгляда, но румянец на её щеках выдал всё: она стала тише, застенчивее, но в её глазах теперь светился не страх, а какой-то новый, тёплый блеск доверия. Она будто примерила на себя новую роль — быть моей. И ей это нравилось.

А вот Олег Владимирович был сам не свой.

Он сидел во главе стола, на своём обычном месте хозяина положения, но вместо того чтобы разваливаться в кресле и рассказывать про завтрашние планы по покраске, как делал всегда, он молча ковырялся ложкой в тарелке. Лицо его стало каменным, желваки на скулах ходили ходуном, выдавая подавленный гнев или тревогу. Он то и дело бросал быстрые, тяжёлые, цепкие взгляды то на меня, то на девушек — особенно на Иру и Маринку, которые сегодня чувствовали себя вольготнее всех.

— Олег Владимирович, уха вкусная? — спросила Оксана, пытаясь разрядить обстановку. Голос у неё был спокойный, хозяйственный, но в тоне проскальзывала та же осторожность, что и у остальных.

— Нормальная, — буркнул он, не поднимая глаз. Голос прозвучал глухо, будто из колодца.

Девушки переглянулись. Ира пожала плечами, делая вид, что ей всё равно, но я заметил, как напряглись её плечи. Маринка сделала мне большие глаза: «Что это с ним?», спрашивали эти глаза.

Я только усмехнулся про себя. Подумал, что они с Оксаной, видимо, поругались. Бывает. У всех свои проблемы, свои тайны за закрытыми дверями каюты прораба. Личные дела личными делами, а у меня были свои планы на вечер.

Ужин закончился в тягостной тишине, которую никто не осмеливался нарушить. Олег Владимирович первым встал из-за стола, даже не попрощавшись, и вышел, тяжело ступая. Оксана проводила его взглядом и тяжело вздохнула, уже не скрывая усталости.

— Что это с ним? — тихо спросила Таня, когда дверь за начальником захлопнулась.

— Не знаю, — ответила Оксана, начиная собирать посуду. Её движения стали резкими. — Молчит весь день. Злой как чёрт. Я уж и не лезу к нему сейчас.

Мы с девушками переглянулись, но решили не зацикливаться. У каждого свои тараканы, свои демоны, которые любят вылезать именно тогда, когда их меньше всего ждут.

После ужина они ушли к себе в каюты. Я поднялся в свою каюту на верхнюю палубу, подготовил всё как обычно — свежая простыня пахла чистотой, свечка на столе давала мягкий, мерцающий свет, яблоки и шоколад лежали на тумбочке, готовые стать частью ритуала. И конечно, новый тюбик вазелина — уже третий за этот рейс, смазка расходовалась быстро, когда девушки требовали внимания.

Ровно через час раздался стук в дверь.

Я открыл. На пороге стояли Маринка и Ира. В лёгких халатиках, ещё влажные после душа, пахнущие мылом и томным ожиданием.

— Привет, капитан, — ухмыльнулась Ира. — Слышали, ты тут без нас новеньких обучал?

— Обучал, — усмехнулся я, пропуская их внутрь.

— Ну а теперь наша очередь, — сказала Маринка. Она слегка распахнула халат одним уверенным движением. — Мы ждали. Целый день ждали.

— Выпить хотите? — спросил я, кивнув на бутылку.

— А то, — ответила Ира.

Я разлил по рюмкам. Мы чокнулись, выпили. Горилка обожгла горло, теплым потоком спустилась в грудь, а затем ниже, согревая живот.

— За нас, — произнесла Маринка. — И за то, что мы у тебя самые опытные.

— Самые лучшие, — поправил я.

Они рассмеялись, поставили рюмки на стол и одновременно повернулись ко мне. Маринка шагнула первой. Её пальцы коснулись края моей футболки, потянули вверх. Я поднял руки, помогая ей, и через секунду ткань уже летела в угол каюты.

— Красивый, — выдохнула Ира. Она провела рукой по моей груди, скользнула ниже, по животу. — Я каждый раз забываю, какой ты... рельефный.

Ира расстегнула пуговицу моих джинсов, потянула молнию вниз. Маринка помогла стянуть их вместе с трусами. Я шагнул назад, освобождаясь от одежды, и остался перед ними полностью голым.

Член уже стоял. Давно стоял — с того момента, как они вошли. Твёрдый, налитой кровью, головка тёмно-розовая, блестящая от выступившей смазки. Он пульсировал в такт моему сердцебиению.

— Нравится? — спросил я, глядя им в глаза.

— Очень, — ответила Маринка, облизнув губы.

— Теперь ваша очередь, — сказал я.

Ира усмехнулась. Её пальцы легли на пояс её халата. Медленно, не отводя взгляда, она развязала узел. Халат плавно раскрылся, открывая её тело — спортивное, подтянутое, с идеальными пропорциями. Грудь небольшая, но упругая, с тёмными сосками, уже затвердевшими от воздуха и моего взгляда. Плоский живот с лёгким рельефом пресса. Тёмный аккуратный треугольник внизу, аккуратно подбритый. Длинные, сильные ноги.

Она стянула ткань с плеч, бросила её на стул и осталась стоять передо мной абсолютно нагая. Руки на боках, взгляд вызывающий, полный уверенности.

— Ну как? — спросила она.

— Идеально, — ответил я.

Маринка не отставала. Она развязала пояс одним уверенным движением, распахнула халат и скинула его на пол. Её тело было другим — более женственным, мягким. Рыжие волосы рассыпались по плечам волнами, грудь чуть полнее, чем у Иры, с темными сосками, напряженными от взгляда. Веснушки украшали бледную кожу — на плечах, груди, даже на животе. Под лобком рыжеватый пушок, аккуратно подбранный. Талия тонкая, бёдра широкие, ягодицы упругие, круглые.

— А я? — спросила она, кокетливо склонив голову.

— И ты, — улыбнулся я.

Они подошли ко мне, прижались с двух сторон. Два тела — одно бледное, в веснушках, другое смуглое — терлись о меня, руки гладили грудь, живот, спускались ниже, провожая пальцами по мышцам.

— Ну что, — прошептала Ира мне на ухо. — Покажешь, как соскучился?

Вместо ответа я поцеловал её. Она ответила жадно, глубоко, кусая губы так, что я почувствовал легкую боль. Маринка целовала шею, плечи, спускалась ниже, к ключицам, к животу, оставляя влажные следы.

Ира опустилась на колени. Её губы обхватили мой член — сразу, глубоко, жадно, по-хозяйски. Я застонал, зажмурившись. Она работала ртом умело, быстро, зная каждую точку, каждое движение.

Маринка пристроилась рядом. Одной рукой она гладила моё яичко, а языком лизала основание, целовала внутреннюю поверхность бедра. Иногда она подключалась к головке, когда Ира выпускала член, и их языки встречались, сплетаясь в едином ритме.

Я смотрел вниз — две головы, рыжая и тёмная, двигались синхронно, их языки ласкали меня с двух сторон. Это было невероятно. После трех нежных новичков эти двое работали как настоящие профессионалки.

— Достаточно, — выдохнул я через несколько минут. — А то выстрелю...

— Не боись, капитан, — усмехнулась Ира, поднимаясь и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Если что, мы тебя быстро восстановим.

— Очередь, — сказала Маринка, глядя на Иру. — Ты первая или я?

— Я первая, — ответила Ира. — А ты пока подождёшь, погладишь себя. Или нам поможешь.

Маринка усмехнулась, устроилась на стуле, раздвинула ноги и начала гладить себя. Пальцы её двигались между ног, глаза блестели в мерцающем свете свечи.

Ира легла на койку животом, подложила подушку под бёдра и прогнулась в спине. Её спортивные ягодицы поднялись высоко, открывая темное колечко, уже влажное, готовое к приему.

— Давай, капитан, — позвала она.

Я протянул руку к тюбику смазки. Ира следила за каждым моим движением, не отрывая взгляда. Выдавливая на ладонь щедрую порцию средства, я чувствовал, как кожа становится липкой. Смазал член — много, чтобы скользило идеально, чтобы не было ни малейшего трения. Приставил головку к тому самому месту, чувствуя, как оно пульсирует в ожидании. Она сама подалась назад, принимая, вбирая меня.

Я вошел сразу — глубоко, до самого упора.

Ира закричала. Не от боли — от того, что, наконец, случилось. Закричала громко, открыто, вцепившись ногтями в подушку. Я начал двигаться — жестко, ритмично, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня, отвечая на каждое движение.

Маринка смотрела на нас, не отрываясь. Её пальцы уже скользили между ног, двигались всё быстрее, в такт моим толчкам. Глаза её горели в свете свечи.

— Класс, — шептала она. — Как же классно на вас смотреть...

Я долбил Иру, чувствуя, как внутри неё нарастает дрожь. Ещё немного — и она кончит.

— Сейчас, — выдохнула Ира. — Сейчас, капитан, не останавливайся...

И вдруг — стук в дверь.

Мы замерли. Ира осталась на четвереньках, мой член глубоко внутри неё. Маринка вскочила со стула, голая, и подошла к двери.

— Это девчонки, — сказала она. — Наверное, Катя или Света. Может, случилось что-то срочное.

Она распахнула дверь, не прикрываясь, не думая о том, что нагая перед прорабом. На пороге стоял Олег Владимирович. В грязных тренировочных штанах и потной майке, с перекошенным от гнева лицом.

Маринка замерла. Ира не изменила позы. Я остался стоять в ней, чувствуя, как её мышцы слегка сжимаются от неожиданности.

Прораб увидел всё. Голую Маринку в дверном проеме, меня, голого, у кровати, Иру на четвереньках на койке, мой член, увязший в её влажном теле. Разбросанные халаты, бутылка горилки на столе, тюбик смазки на тумбочке — всё говорило само за себя.

Лицо его перекосило от ярости.

— Так я и думал, — процедил он сквозь зубы. Он переступил порог, толкнув Маринку плечом, и захлопнул за собой дверь. — Вчера вечером услышал странные звуки из твоей каюты. Стоны, возня... Догадался, что тут происходит. А сегодня решил проверить, не ошибся ли.

— Олег Владимирович... — начала было Маринка.

— Молчать! — взревел он. — Я всё вижу! На тебя, капитан, я повлиять не могу — ты не подчиняешься мне. Но эти, — он ткнул пальцем то в Маринку, то в Иру, — студентки-практикантки! Они под моей ответственностью! Я за них отвечаю перед институтом!

Он обвел взглядом каюту, нас, голых людей в нелепой позе, и лицо его налилось кровью.

— Это что такое?! — заорал он. — Разврат! Беспредел! Я обязан доложить в институт! Характеристики писать! Да вас отчислят! Всех пятерых! Я эту практику так подпишу, что век своих не отмоетесь!

— Пятерых? — переспросила Ира, не меняя позы, так и оставшись на четвереньках. Её голос звучал спокойно, почти равнодушно.

— Всех! — кричал прораб. — И тебя, и Маринку, и Свету, и Таню, и Катю! Мне Оксана всё рассказала! Она за вами подглядывала! Видела, как вы к капитану табунами ходите! Только не знала зачем! Я этого так не оставлю!

Маринка шагнула к нему. Ближе. Ещё ближе. Он попятился, уперся спиной в дверь, пытаясь отстраниться, но места уже не было.

— Олег Владимирович, — сказала она тихо, почти ласково. — Ну, зачем же так кричать? Давайте подумаем, как решить эту проблему.

— Как решить? — он сглотнул, глядя на её грудь, которая была в двух сантиметрах от его лица. Его глаза расширились от страха и возбуждения одновременно. — Только докладная!

— А может, есть другой способ? — спросила она. Маринка положила руку ему на плечо. — Вы же мужчина взрослый, опытный. Должны понимать — такие дела можно и по-хорошему уладить.

— Что? — прохрипел он.

— Ну, — она провела рукой по его груди, спускаясь ниже, к животу. — Можно договориться. По-человечески...

— Ты... вы... что предлагаете? — голос его сел окончательно.

Маринка оглянулась на нас. Усмехнулась. Потом медленно, глядя прорабу в глаза, расстегнула пуговицу на его штанах.

— Олег Владимирович, — мурлыкнула она. — Вы же не хотите, чтобы у девушек были проблемы? Такие хорошие девочки, старательные, практику проходят... А мы вас отблагодарим. По-королевски.

Прораб смотрел на девушек перед собой. Маринка стояла голая, руки на боках, с хитрой улыбкой. Ира всё ещё была на четвереньках на кровати, с моим членом внутри, застывшая в неудобной позе.

Было видно, как в нём борется долг и желание. Долг проигрывал с каждой секундой.

Я медленно, очень медленно, вышел из Иры. Член выскользнул из неё с влажным звуком, и Ира выдохнула — то ли с облегчением, то ли от потери ощущения. Из неё потекло немного смазки, смешанной с её соками.

Ира замерла на секунду, привыкая к пустоте внутри. Потом медленно, с грацией хищницы, слезла с кровати и подошла к прорабу. Голая, уверенная, с блестящими глазами. На бёдрах ещё блестела влага, но она даже не думала прикрываться.

Она прижалась к нему с другой стороны, так же, как Маринка. Два тела — рыжее и смуглое — облепили его с двух сторон.

— Олег Владимирович, — сказала Ира. — Вы только представьте: докладная — и что? Ну, отчислят нас или вас уволят с работы... А можно совсем по-другому. Можно просто получить удовольствие и забыть, что вы тут что-то видели.

Прораб смотрел на них, раздетых, прижавшихся к нему с двух сторон. Два тела терлись о него, руки гладили грудь, живот, спускались ниже.

— Это... это шантаж, — выдохнул он, но голос его уже не звучал уверенно.

— Это сделка, — поправила Маринка, расстегивая пуговицу на его штанах. — Очень выгодная сделка для вас.

— Ох... — выдохнул прораб, закатывая глаза.

Ира стянула с него майку. Маринка спустила штаны. Через минуту он стоял голый, прижатый к двери двумя обнажёнными практикантками.

Я сел на край кровати и смотрел на это.

И чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и неприятное.

Ревность.

Она пришла неожиданно, острой волной. Я смотрел, как мои женщины — мои! — облепили этого мужика. Как их руки гладили его грудь, его живот, спускались ниже. Как он стоял, разомлевший, с закрытыми глазами, принимая их ласки.

Я сжал кулаки. Член, только что бывший в Ире, медленно опадал.

— Капитан, — услышал я голос Маринки. Она оглянулась на меня через плечо. — Ты как?

— Нормально, — ответил я, но голос прозвучал глухо.

Она поняла. Улыбнулась, подошла ко мне, присела на край кровати. Ира осталась с прорабом — гладила его, шептала что-то, уводя взгляд в сторону от дивана.

— Ревнуешь? — спросила Маринка тихо.

Я промолчал.

— Дурачок, — она погладила меня по щеке. — Ты думаешь, нам это в кайф? Мы ж для дела. Если он стукнет в институт — нам всем крышка. Отчисление, позор, родители узнают... А так — переспим с ним разок, и всё замнётся.

— Я понимаю, — ответил я. — Но всё равно...

— Знаю, — она поцеловала меня в губы. — Но ты посмотри на это с другой стороны. Мы сейчас его так обработаем, что он забудет, как его зовут. И характеристики будут золотые. А ты... ты у нас главный. Всегда.

Я посмотрел на Иру. Она уже стояла перед ним на коленях, гладила его член.

— Иди к нам, — позвала Ира, оглянувшись.

Маринка встала, протянула мне руку.

— Идём, капитан. Закроем вопрос.

Я вздохнул, встал. Член ещё не до конца пришёл в боевую готовность, но это было поправимо.

Мы подошли к дивану. Ира подвела туда прораба и опустилась на пол перед ним. Маринка встала сбоку. Я остановился напротив.

Прораб смотрел на меня с каким-то странным выражением — смесь страха, благоговения и... уважения? Он понимал, кто здесь главный.

— Олег Владимирович, — сказал я спокойно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы уж извините, что так вышло. Но раз уж сложилось... Давайте договоримся. Вы получаете удовольствие, мы — спокойствие. Идёт?

В воздухе повисла тишина, густая от запаха пота и возбуждения. Прораб тяжело дышал, его обнажённая грудь вздымалась.

— Идёт, — выдохнул он, словно соглашаясь с неизбежностью.

— Тогда расслабьтесь, — усмехнулась Ира. Она наклонилась и взяла его член в рот.

Звук влажного сосания резко нарушил тишину. Прораб застонал, запрокинув голову назад, глаза закрылись. Маринка пристроилась сзади, её губы бегали по его шее, плечам, оставляя горячие следы на спине. Воздух в каюте стал вязким, тяжелым.

— Капитан, — позвала она, не отрываясь от прораба. — Иди сюда, поцелуй меня. А то стоишь как чужой.

Я подошёл ближе. Запах её волос смешивался с ароматом мужского тела. Я поцеловал её. Член начал оживать, наливаясь кровью, пульсируя от возбуждения, но где-то внутри всё ещё сидел неприятный осадок чужеродности. Маринка ответила на поцелуй жадно, с присосом, будто хотела сказать: «Ты мой, не сомневайся». Её язык скользнул по моим губам, влажный и требовательный.

Потом Ира поднялась с колен, уступая место. Из её рта вырвался легкий стон, когда воздух коснулся её нагретых губ.

— Помоги, — сказала она, глядя на меня поверх головы прораба. — У него там уже всё готово.

Я посмотрел на прораба. Глаза его были закрыты, член стоял твёрдо, как камень — и я невольно задержал на нём взгляд.

Он был намного больше моего.

Длинный, жилистый, с тёмной головкой и кривым, чуть изогнутым вбок стволом. Вены вздулись, пульсировали, предательски выдавая каждый удар сердца. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ёкнуло — смесь удивления, неловкости и той самой ревости, которая уже начала отпускать, но теперь всколыхнулась с новой силой, обжигая желудок холодком.

— Ничего себе у вас там, Олег Владимирович, — усмехнулась Ира, тоже заметившая мой взгляд. Её голос звучал хрипло, пропитанный сексом. — Прям оружие массового поражения.

Прораб открыл глаза, посмотрел на неё мутным, затуманенным взглядом и усмехнулся.

— Природа не обделила, — выдохнул он, его голос звучал глухо и басовито.

Маринка, стоявшая с тюбиком вазелина в руках, присвистнула.

— Да уж... Грех, чтобы такой инструмент доставался только Оксане.

Ира, не теряя времени, взяла прораба за руку и помогла удобнее устроиться на диване. Движение было плавным, уверенным.

— Вот так, Олег Владимирович, — сказала она, показывая на мягкую спинку дивана. — Устраивайтесь поудобнее.

Прораб откинулся на мягкую спинку дивана. Его длинный кривой член торчал вверх, пульсируя в ожидании. Ира опустилась перед ним на колени, взяла его в руку, погладила, разглядывая с профессиональным интересом.

— Красивый, — сказала она тихо. — Необычный. Мне нравится.

Она взяла его в рот — сразу глубоко, жадно, без предварительных ласк. Прораб застонал, вцепившись пальцами в подлокотники дивата, голова его запрокинулась, обнажая горло.

Ира работала ртом несколько минут, доводя его до исступления. Шум её дыхания, влажные звуки сливались в единый ритм. Потом она поднялась, села на него сверху — вагинально, лицом к лицу. Медленно, почти театрально, опустилась, принимая его длинный член в себя. Прораб застонал, выгнулся дугой, напрягая мышцы пресса.

— Да... — выдохнул он. — Какая же ты...

— Тихо, — шепнула Ира, начиная двигаться. — Просто получайте удовольствие.

Она двигалась на нём — ритмично, глубоко, глядя ему в глаза. Прораб сходил с ума, его руки легли ей на бёдра, помогая, направляя, впиваясь пальцами в кожу.

А в это время Маринка повернулась ко мне. Я стоял по центру каюты и смотрел на эту сцену со смешанными чувствами, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Иди сюда, капитан, — сказала она мягко, опускаясь передо мной на колени. Её волосы упали на плечи, закрывая часть лица. — Не кисни.

Она взяла мой член в рот — медленно, нежно, с заботой. Вылизывала, массировала языком, гладила рукой яйца. Я закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, но краем глаза всё равно видел, как Ира скачет на прорабе.

Маринка чувствовала моё состояние — то ли ревность, то ли просто напряжение. Она работала старательно, поднимая мне настроение ртом, её дыхание было горячим и влажным.

Через минуту член мой налился, затвердел, требуя выхода.

— Готов, — выдохнула Маринка, отпуская меня. Губы её были влажными, красными. — Теперь можешь.

Я хотел уже развернуть её, но она остановила меня, положив руку на плечо.

— Подожди, капитан. Я должна помочь подруге.

Она встала и подошла к дивану, где Ира всё ещё скакала на прорабе. Тот уже почти мычал от удовольствия — глаза его закатились, рот приоткрыт, руки вцепились в бёдра Иры, оставляя синяки.

Маринка наклонилась, наблюдая за ними секунду. Потом решительно взялась рукой за основание члена прораба, торчащего из Иры, и медленно, с влажным чмокающим звуком, вытащила его наружу. Ира охнула от неожиданности, её тело дрогнуло.

— Чего ты? — выдохнула она, оглядываясь.

— Сюрприз, — усмехнулась Маринка.

Она взяла тюбик вазелина, выдавила на ладонь щедрую порцию, смазала им член прораба. Тот стоял, налитой, кривой, длинный, пульсировал в её руке, готовый к новому бою. Потом Маринка раздвинула ягодицы Иры, пальцем нашла колечко — то самое, в которое я входил пять минут назад. Оно было расслабленным, тёплым, влажным от моей смазки.

— Давай, Олег Владимирович, — скомандовала она, направляя его член точно в цель. — Сюда.

Прораб, не понимая до конца, что происходит, но подчиняясь инстинкту, подался бёдрами вперёд. Головка его огромного кривого члена упёрлась в анус Иры, растянула колечко и вошла — сразу глубоко, на несколько сантиметров.

Ира вскрикнула от необычного размера, её спина выгнулась дугой.

— Ох, ёб... — выдохнула она, вцепившись в подлокотники дивана. — Маринка, ты...

— Тсс, — Маринка погладила её по голове, убирая волосы со лба. — Терпи, подруга. А кому щас легко!?

Она довела член до конца — вошёл почти полностью, только пара сантиметров осталась снаружи, вибрируя в воздухе. Ира застонала, закусила губу, приспосабливаясь к новому диаметру. Прораб замер, чувствуя, как тугое кольцо сжимает его основание, давя на нервные окончания.

— Двигайся, — скомандовала Маринка. — Медленно сначала.

Прораб начал двигаться. Ира стонала, мычала, вцепившись в обивку дивана ногтями. Маринка смотрела на них ещё секунду, довольно улыбнулась своей задумке и вернулась ко мне.

Я наблюдал за этой сценой, и член мой стоял колом — ревность окончательно испарилась, осталось только дикое возбуждение от зрелища.

Маринка подошла, встала передо мной, голая, с блестящими глазами, пахнущая сексом и вазелином. Медленно провела рукой по моему члену, смазывая его остатками слюны.

— Ну вот, — сказала она тихо, глядя снизу вверх. — Я освободилась. Теперь я твоя.

— Сзади? — выдохнул я.

— Да, люблю, когда ты так говоришь, — усмехнулась она, повернулась ко мне спиной и встала на четвереньки перед диваном.

Её рыжие волосы рассыпались по плечам, создавая яркий фон для её бледной кожи. Ягодицы поднялись высоко, приглашая. Я взял вазелин, смазал член, смазал её — и вошёл сразу, глубоко, до упора.

— Да... — выдохнула она, запрокинув голову. — Да, какой ты молодец!

Я начал двигаться в ней — жёстко, ритмично, чувствуя, как её тугое колечко сжимает мой член, подогревая азарт. Маринка стонала, уткнувшись лицом в подушку, подаваясь навстречу каждому толчку. Её рыжие волосы хлестали по спине, по плечам, ягодицы ходили ходуном, создавая гипнотический ритм.

А в метре от нас, на диване, Ира скакала на огромном кривом члене прораба, принимая его в анус, и стонала так, что, наверное, на всей палубе было слышно.

— Да! — кричала она, ударяясь бедрами о его живот. — Ещё! Глубже! Олег Владимирович, вы чудо!

Прораб, вдохновлённый её криками, вколачивался в неё, держа за бёдра так, что кожа под его пальцами краснела. Его длинный кривой член исчезал в ней почти полностью, и при каждом толчке Ира взвизгивала, её ноги судорожно дергались в воздухе.

Я смотрел на них краем глаза и чувствовал, как возбуждение зашкаливает. Две женщины — две пары, два анала, два ритма. И мы все в одной каюте.

Через несколько минут Маринка приподнялась на локтях, повернула голову, глядя на Иру. Потом дотянулась рукой, коснулась её спины — мокрой от пота, горячей.

— Махнёмся, подруга? — выдохнула она, не переставая двигаться на моём члене, сохраняя ритм.

Ира обернулась, глянула на неё мутными от удовольствия глазами. Усмехнулась, проводя влажной рукой по волосам.

— А капитан не против?

— Спросим, — ответила Маринка и посмотрела на меня через плечо. — Капитан, ты не против, если мы поменяемся?

Я замер на секунду. Мысль была дикая, но возбуждающая до дрожи. От одной мысли о том, что одна из моих женщин принимает другого мужчину, кровь ударила мне в голову быстрее обычного.

— Не против, — выдохнул я. — Давай.

Маринка медленно стала вставать. Я вышел из неё, и её анус блестел вазелином, слегка вздрагивая после выхода. Она подошла к дивану, где Ира всё ещё сидела на прорабе, тяжело дыша.

— Олег Владимирович, — сказала Маринка, поправляя волосы. — Вы не против небольшой рокировки?

Прораб, уже ничего не соображающий от удовольствия, только замычал в ответ, его глаза были закрыты.

Маринка помогла Ире слезть с него. Ира шаталась, ноги её были ватными.

Ира подошла ко мне, обняла, прижалась губами к моим.

— Скучал? — спросила она, прижимаясь всем телом — липким, горячим, пульсирующим.

— Есть немного, — усмехнулся я, чувствуя, как её язык скользит мне в рот, требуя ответа.

А Маринка тем временем уже садилась на прораба. Медленно, смакуя каждое мгновение, опускалась на его огромный кривой член — прямо в анус, который я уже успел подготовить и расширить. Прораб застонал, закатил глаза, вцепился в подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

— Ох... — выдохнул он. — Какая же ты... тугая...

— А кому легко? — усмехнулась Маринка, начиная двигаться, задавая жесткий темп.

— Ох... — выдохнул он, его голос сорвался. — Вы меня сегодня в гроб загоните...

— Постараюсь, — усмехнулась Маринка и начала двигаться, вскакивая на него с неистовой энергией.

Я смотрел на это — на Маринку, скачущую на прорабе, на её рыжие волосы, разлетающиеся в стороны веером, на её грудь, прыгающую в такт ударам, на то, как её анус принимает его огромный кривой член с каждым движением. И чувствовал, как рука Иры сжимает мой член — она стояла рядом, прижималась боком, гладила себя второй рукой, глядя на подругу, и одновременно дрочила меня, не давая остыть, поддерживая мое возбуждение на пике.

— Трахни меня, капитан, — шепнула Ира, прижимаясь ко мне всем телом, её дыхание было горячим мне в ухо.

Я развернул её, поставил лицом к спинке кресла, упираясь руками в подлокотник. Она прогнулась в спине, выставив ягодицы — идеальная поза для глубокого проникновения. Её анус был ещё расслаблен после прораба, влажный, тёплый, чуть припухший, но готовый принять снова.

Я вошёл сразу, глубоко, без предисловий, одним резким движением.

— Да, — выдохнула она, запрокинув голову назад, волосы упали ей на лицо. — Супер...

Я начал двигаться в ней — жёстко, ритмично, чувствуя, как её тугое нутро сжимает мой член, сдавливая его со всех сторон. Ира стонала, вцепившись в подлокотник ногтями, подаваясь навстречу каждому толчку, встречая мои удары.

Две пары работали в унисон, создавая хаотичный, но гармоничный ритм. Маринка на прорабе — скакала, кричала, рыжие волосы хлестали по плечам, груди прыгали, соски твердели в свете догорающей свечи. Она двигалась на нём с какой-то неистовой страстью, вбирая его огромный кривой член целиком, до самого основания, каждый раз выпрыгивая и падая обратно на него с глухим шлепком. Прораб стонал, вцепившись в её бёдра, помогая, направляя, поддерживая её вес.

Я позади Иры — двигался, глядя, как её спортивное тело вздрагивает при каждом движении, как мышцы спины перекатываются под кожей, как она вцепилась в подлокотник так, что костяшки побелели. Её анус был всё ещё расслаблен после прораба, но мой член входил туго, горячо, идеально, словно созданный именно для этого момента.

Стоны, крики, шлепки тел — всё смешалось в один бешеный ритм. Каюта наполнилась звуками — влажными, хлюпающими, ритмичными, эхо которых билось от стен. Запах секса, пота и феромонов смешался в густой, пьянящий коктейль, от которого кружилась голова.

Я чувствовал, что приближаюсь. Напряжение нарастало где-то внизу живота, поднималось всё выше, сжималось в тугой узел, готовый лопнуть в любой момент.

— Кончаю, — выдохнул я, входя в Иру до упора, чувствуя, как член пульсирует внутри неё.

— Да! — закричала она, её тело судорожно дернулось в финальном сокращении. — Я тоже!

Её тело выгнулось — и замерло в последнем, долгом напряжении. А потом обмякло, обвисло, тяжело дыша. Я чувствовал, как внутри неё всё ещё пульсирует, затихая медленными волнами. Мы стояли так несколько секунд — соединённые, мокрые, не в силах пошевелиться.

Ира не двигалась, только дышала — тяжело, глубоко, уткнувшись лицом в спинку кресла. Когда я вышел, медленно, чувствуя, как она нехотя отпускает меня, Ира даже не шелохнулась. Только вздохнула — долго, шумно, будто выныривала из глубокой воды.

На полу, под ней, уже натекла лужа — мутное, тёплое, смешанное с вазелином и моей спермой. Она стояла, широко расставив ноги, и я видел, как медленно стекает по коже, как капли срываются вниз, падая на линолеум с едва слышным звуком. Ира не обращала внимания. Ей было всё равно.

— Охренеть, — выдохнула она, не открывая глаз. Голос сел, звучал хрипло, но в нём слышалось то самое, сытое удовлетворение.

А в метре от нас Маринка всё ещё скакала на прорабе. Но чувствовалось, что он уже на пределе. Его дыхание сбилось, стоны стали хриплыми, движения — рваными. Лицо покрылось испариной, глаза закатились.

— Сейчас, — выдохнул он. — Я сейчас... ещё немного...

Маринка, опытная, чувствительная к каждому движению партнёра, поняла: ещё минута, и он кончит в неё. Но она хотела иначе.

Она вдруг резко, одним движением, слезла с него. Его огромный кривой член выскользнул из неё с влажным, чмокающим звуком, остался торчать, налитой, пульсирующий, готовый взорваться. Головка его была тёмно-красной, блестящей от смазки.

— Не так быстро, Олег Владимирович, — усмехнулась Маринка, опускаясь перед ним на колени. — Мы так не договаривались. Я хочу попробовать ваш... коктейль.

Она взяла его член в рот — сразу глубоко, жадно, глядя снизу вверх своими зелёными глазами. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, касались его бёдер. Прораб застонал, вцепился в подлокотники, голова его запрокинулась.

— Ох... — выдохнул он. — Да... вот так...

Маринка работала ртом умело, быстро, чувствуя каждое движение его члена, каждую пульсацию. Она то брала глубоко, почти до горла, то выпускала, обводя языком головку, собирая предстательную жидкость.

Ира, только что пришедшая в себя после своего оргазма, подняла голову. Посмотрела на них мутными, но уже заинтересованными глазами. Облизнула губы, на которых ещё блестела моя сперма.

— Дай попробовать, — сказала она хрипло. — Хочу знать, какая она на вкус — сперма начальника.

Она подползла к ним на четвереньках, не обращая внимания на то, что из неё всё ещё течёт, оставляя мокрый след на полу. Встала рядом с Маринкой на колени, протянула руку, погладила член прораба, пока Маринка работала ртом.

— Какой он... большой, — выдохнула она, сжимая пальцы. — И пульсирует...

— Пусти меня, — попросила она.

Маринка усмехнулась, отпустила член, уступила место. Ира взяла в рот — глубоко, сразу, как опытная. Прораб застонал громче.

— Давай, Олег Владимирович, — шептала Маринка, гладя его по груди, по животу, покусывая соски, играя с ними языком, пока Ира занималась основным делом.

Ира работала ртом, ускоряясь. Её голова двигалась ритмично, щёки втягивались, она брала всё глубже и глубже. Маринка пристроилась рядом, гладила яйца, лизала то, что не помещалось в рот Ире — основание члена, промежность, внутреннюю сторону бёдер, создавая двойное ощущение для прораба.

Прораб сходил с ума. Он мычал, стонал, вцепился в волосы обеих женщин, не зная, кому отдавать предпочтение, его тело напрягалось, готовое к финалу.

— Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас...

Ира замерла, открыв рот, высунув язык, глядя на него снизу вверх. Маринка придвинулась ближе, тоже открыла рот, их языки почти касались друг друга, готовые принять.

Прораб кончал долго, толчками. Горячее семя заливало им рты, попадало на губы, стекало по подбородкам на грудь и животы. Ира и Маринка не вытирались — ловили струи ртами, облизывали друг друга, собирали пальцами брызги с лиц и отправляли обратно в рот. Их языки сплетались, передавая вкус, обмениваясь тем, что не успели проглотить.

Когда он опустел, они ещё несколько секунд сидели неподвижно, закрыв глаза, приходя в себя. Потом открыли их, посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, потянулись в поцелуй — долгий, глубокий, смакующий.

— Ммм, — выдохнула Ира, облизывая губы. — Какой... насыщенный. Крепкий.

— Зрелый, — усмехнулась Маринка, собирая пальцем сперму со щеки Иры и отправляя себе в рот. — У молодых лёгкий, а у таких мужиков — густой, насыщенный.

Прораб откинулся на спинку дивана, разомлевший, опустошённый, счастливый. Глаза его были закрыты, дыхание тяжёлое, но удовлетворённое. Член медленно опадал, всё ещё блестящий от слюны и спермы.

Мы сидели молча минуты три — я на табуретке, наблюдая за этой сценой, девушки на коленях, облизывающиеся, прораб на диване. Тишину нарушал только гул буксира за бортом и наше дыхание.

Потом прораб открыл глаза, посмотрел на нас мутным, но вполне осмысленным взглядом. Усмехнулся.

— Ну, я пойду, — сказал он, вставая и начиная собирать одежду. Штаны, майка, носки, ботинки. — Оксана там заждалась, наверное. Переживает. Скажет — где шлялся, а я и не придумаю ничего.

— Скажите, что пообщались с капитаном, — усмехнулась Ира, не пытаясь прикрыться, сидя на полу голая, вся в разводах спермы.

— Или что рыбу ловили, — добавила Маринка.

Прораб хмыкнул, натянул майку, застегнул штаны. У двери обернулся, посмотрел на Иру и Маринку долгим взглядом.

— Характеристики, — сказал он. — У вас будут хорошие. Можете не сомневаться.

— Спасибо, Олег Владимирович, — хором ответили они, довольно переглянувшись.

Он уже взялся за ручку, но вдруг остановился, обернулся. Глаза его, уже не мутные, а вполне хитрые, блеснули в свете догорающей свечи.

— А вот остальным, — сказал он, глядя то на меня, то снова на девушек, — остальным трём... Свете, Тане и Кате... Характеристики придётся ещё заработать. Сами понимаете, практика есть практика. Каждая должна пройти... полный курс.

Ира и Маринка переглянулись. Потом посмотрели на меня. В их взглядах читалось понимание, лёгкое удивление и даже какая-то хитринка.

— Мы поняли, Олег Владимирович, — сказала Маринка, поднимаясь с колен и подходя к нему ближе, голая, уверенная. — Они пройдут. Обязательно пройдут. Я им скажу.

— Вот и хорошо, — кивнул он, довольно улыбнувшись. — Я завтра вечером зайду. Проверю, как они... практику проходят.

Он открыл дверь, шагнул в коридор, но снова обернулся.

— И вазелин пусть захватят, — добавил он. — У меня свой есть, но мало ли.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре затихли.

Мы остались втроём.

Наступила тишина. Тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. Я смотрел на Иру и Маринку — они были голые, мокрые, в разводах спермы, но с какими-то новыми, озорными огоньками в глазах.

— Ну и наглец, — усмехнулась Ира, вытирая лицо рукой. — Ты слышала? «Завтра зайду проверить».

— А что ты хочешь? — ответила Маринка, пожимая плечами. — Мужик понял, что от него зависит. Будет пользоваться. Теперь это надолго.

— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как в голове проносится тысяча мыслей.

— А ничего, — Маринка подошла ко мне, прижалась всем телом, липким и тёплым. — Скажем девчонкам завтра. Они уже опытные, не маленькие. Справятся. Ты их уже к аналу приучил.

— А мы пока, — Ира подошла с другой стороны, прижалась к моему боку. — Мы пока с тобой.

— У тебя ещё есть силы? — удивился я, глядя на неё.

— Для тебя — всегда, — усмехнулась она, проведя рукой по моему члену. — Ой, смотри, а он уже снова оживает.

— А я пока понаблюдаю, — сказала Маринка, отходя к кровати и садясь на край. — И восстановлюсь. У нас ещё целая ночь впереди.

Ира уже опускалась передо мной на колени, беря в рот оживающий член.

Я обнял её голову, закрыл глаза. Ночь продолжалась, но уже без прораба.

Глава 10. Характеристики

Утро после той безумной ночи с прорабом я встретил с тяжёлой головой и ноющим телом. Прораб наконец убрался восвояси, довольно ухмыляясь и ещё раз повторяя, что характеристики будут зависеть только от работы. А мы с Ирой и Маринкой прокувыркались до середины ночи.

Весь день я бродил по кораблю, делая вид, что проверяю оборудование. Мысли были заняты предстоящим вечером. Маринка и Ира предупредили меня: сегодня придут Света, Катя и Таня. Прораб дал понять, что хочет «познакомиться поближе» и с остальными практикантками. А девушки, наслушавшись рассказов подруг, решились.

За ужином в кают-компании царила напряжённая тишина. Олег Владимирович сидел во главе стола, поглядывая на трёх девушек с масляными глазками. Оксана, разливавшая уху, бросала на него подозрительные взгляды, но молчала. Света, Катя и Таня почти не ели, только переглядывались и краснели. Маринка с Ирой делали им ободряющие знаки.

После ужина девушки разошлись по каютам. Я поднялся в каюту, подготовил всё как обычно — свежая простыня, свечка на столе, яблоки, шоколад. И конечно, новый тюбик вазелина — уже четвёртый за рейс.

Ждать пришлось недолго. Около одиннадцати вечера в дверь тихо постучали.

Я открыл. На пороге стояли Света, Катя и Таня. Все в халатиках, с мокрыми после душа волосами, пахнущие мылом и ожиданием. Но в глазах каждой читалось волнение.

— Заходите, — сказал я, пропуская их внутрь.

Они вошли, сели кто куда. Таня на стул, закинув ногу на ногу, халат распахнулся, открывая смуглое бедро. Катя на кровать, её огромная грудь тяжело лежала на коленях. Света пристроилась рядом с ней, теребя поясок, вся красная.

— Ну что, — спросил я, садясь напротив. — Как вы?

— Маринка с Ирой всё рассказали, — начала Таня. — Про вчерашнее. Про Олега Владимировича.

— Он сказал, что хотел бы... познакомиться с нами поближе, — добавила Катя, поправляя халат, который с трудом сходился на груди.

— А характеристики? — спросил я.

— Он сразу сказал, что характеристики от этого не зависят, — ответила Таня. — Не захотим — значит, не захотим. Никого заставлять не будет.

— Мы можем отказаться, — тихо сказала Света. — И он это знает. Просто мы всё-таки решили прийти. Но мне страшно. Очень.

— Хотите по маленькой? — я достал бутылку горилки и разлил по рюмкам.

Девушки выпили. Света закашлялась, Катя поморщилась, Таня довольно облизнулась.

— Ещё по одной? — предложил я.

— Давай, — кивнула Таня.

Вторая рюмка разлилась теплом, девушки заметно расслабились. Света перестала теребить поясок, её пальцы наконец выпустили край халата, который она всё это время комкала. Катя расправила плечи, её огромная грудь под халатом колыхнулась, она даже улыбнулась — робко, но уже без того сильного страха, который читался в её глазах совсем недавно. Таня улыбнулась своей загадочной полуулыбкой, откинулась на спинку стула, халат распахнулся ещё шире, открывая смуглое бедро почти до самого таза.

— Он придёт? — спросила Света, и в голосе всё ещё слышалось волнение. Решение она уже приняла, но предстоящая встреча всё равно пугала.

— Придёт, — ответила Таня спокойно. — Маринка сказала, что точно. Но с характеристиками это не связано, он их и так подпишет. Просто сам предложил встретиться, а мы решили согласиться. Сами видели, как он на нас смотрит.

— Он на всех смотрит, — буркнула Катя, поправляя халат на груди: — На меня ещё в первый день так зыркнул, что я думала, он меня тут же на палубе...

— И правильно зыркал, — усмехнулась Таня. — Такая красота пропадает. Ладно, девки, не дрейфить. Справимся.

Раздался стук. Короткий, уверенный, хозяйский. Три удара, будто молотком по наковальне.

Света вздрогнула, Катя замерла, Таня только усмехнулась.

— Это он, — выдохнула Катя.

— Я открою, — сказал я, вставая, отставив пустую рюмку.

Я подошёл к двери, глубоко вздохнул и открыл.

На пороге стоял Олег Владимирович. Взъерошенный, запыхавшийся, глаза горят нетерпением. Майка перекосилась, бритая голова ещё мокрая — видимо, только что из душа и спешил. Даже не поздоровался — влетел в каюту, как торпеда, окинул взглядом девушек.

— Ну что, красавицы, — выпалил он, стягивая майку через голову. — Сразу спрашиваю: никто не передумал? Если кто-то не хочет — без разговоров.

Девушки переглянулись. Таня первой кивнула. Катя тоже. Света помедлила секунду, потом выдохнула:

— Я не передумала. Только без спешки.

— Договорились, — кивнул Олег Владимирович. — Тогда устраивайтесь как вам удобно.

Таня встала первой. Медленно, с грацией кошки, развязала пояс, скинула халат на пол. Её смуглое тело открылось взгляду — гибкое, поджарое, с тёмными сосками и аккуратным треугольником внизу. Она подошла к кровати, легла на живот, подложила подушку под бёдра, прогнулась в спине, выставив ягодицы.

За ней Катя. Она встала, распахнула халат — и её огромная грудь выплеснулась наружу, тяжёлая, пышная, с крупными розовыми сосками, уже затвердевшими. Она перешагнула через упавший халат и легла рядом с Таней, тоже подложив подушку. Её ягодицы — широкие, белые — поднялись высоко.

Света замешкалась. Сидела на краю кровати, вцепившись в поясок, всё ещё заметно волнуясь.

— Свет, точно хочешь? — спросил я.

Она посмотрела на меня, потом на Таню и Катю и кивнула.

— Хочу. Просто страшновато.

Таня протянула ей руку:

— Я рядом.

Света глубоко вздохнула, развязала пояс и сама легла рядом с подругами.

Через минуту три обнажённых тела лежали на кровати рядком — на животах, подложив подушки под бёдра. Три попки — нежная Светина, пышная Катина, смуглая Танина — поднялись высоко, открывая розовые складочки.

Прораб довольно крякнул. Подошёл к кровати, провёл рукой по трём ягодицам — сначала по Светиным, нежным, потом по Катиным, широким, потом по Таниным, упругим.

— Красота, — выдохнул он. — Ну что, поехали. И говорите сразу, если что-то не так.

Он схватил тюбик вазелина, выдавил на ладонь — щедро, не жалея. Размазал по члену — от основания до головки, густо, скользко. Потом подошёл к кровати, выбирая первую.

Я видел, как Света вздрагивает в ожидании, как напряглась Катя, как Таня замерла. И понял — сейчас он войдёт в них на сухую, надеясь только на свой смазанный член. Этого мало.

— Олег Владимирович, — сказал я, протягивая руку к тюбику. — Дайте-ка я сначала подготовлю. Всё-таки девочки волнуются, первый раз у некоторых.

Прораб усмехнулся, но тюбик отдал.

— Давай, капитан. Только быстро. Время поджимает.

Я подошёл к кровати, выдавил вазелин на пальцы — щедро, не жалея.

Первой была Света. Она лежала, зажмурившись, вцепившись в подушку. Я осторожно коснулся пальцами её ануса, начал массировать, разогревать, смазывать. Она вздрогнула, но потом расслабилась.

— Всё хорошо, — шепнул я. — Сейчас попробую пальцем. Если неприятно — сразу скажи.

Я ввёл палец — сначала один, осторожно, растягивая. Света выдохнула, закусила губу. Через полминуты добавил второй палец, растянул, смазал изнутри.

— Готово, — сказал я, вынимая пальцы. — Ты умница.

Света выдохнула с облегчением.

Я перешёл к Кате. Её круглые ягодицы раздвинулись легко, розовое колечко подрагивало. Я смазал его щедро, массируя, разогревая. Катя застонала — ещё не от боли, от неожиданности.

— Скажи, если больно, — шепнул я, вводя палец.

Она кивнула. Я растянул её, смазал изнутри, добавил второй палец. Катя дышала тяжело, но сама не просила останавливаться.

— Готова, — сказал я, вынимая пальцы.

Последней была Таня. Смазал, помассировал, ввёл пальцы — она только довольно замурлыкала.

— Умница, капитан, — улыбнулась она.

Я вытер пальцы о простыню, отошёл. Прораб довольно кивнул.

— Молодец, капитан. Заботливый. Теперь можно и по-настоящему.

— Кто первая? — спросил он, подходя к кровати.

Света оглянулась через плечо.

— Давайте я.

Он раздвинул её ягодицы, приставил член и вошёл медленно, следя за её реакцией. Света ахнула от непривычной полноты ощущений.

— Вот так, — выдохнул он, начиная двигаться. — Теперь пойдёт...

Он трахал её минуты полторы — жёстко, быстро. Потом вышел и перешёл к Кате.

Катя замерла в ожидании. Он вошёл в неё так же — сразу, глубоко. Катя застонала громко, от удовольствия.

— Хороша, — выдохнул он, трахая её. — Какая тугая...

Он двигался в ней быстрее, жёстче. Потом снова вышел и перешёл к Тане.

Таня ждала. Он вошёл в неё, и она застонала с удовольствием. Он трахал её минуту, потом вышел и вернулся к Свете.

Я смотрел на это и видел — девушкам хорошо. Подготовка сделала своё дело. Они не морщились, не кусали губы, а стонали от удовольствия, подавались навстречу, получали кайф.

Прораб работал быстро, но теперь, после моей заботы, всё шло как по маслу.

— Хорошо идёт, — усмехнулся прораб. — Капитан, а ты смотри, учись. Может, и тебе пригодится.

— Учусь, — ответил я, пряча улыбку.

Я уже всё знал. И умел. Но пусть думает, что он тут главный.

— Капитан, — выдохнул он, не останавливаясь. — А ты чего стоишь? Присоединяйся. Вдвоём быстрее управимся.

А мне хотелось. Член давно стоял, глядя на это зрелище.

— С кем? — спросил я, стягивая футболку.

— С любой, — усмехнулся он. — Вон Катя свободна.

Катя лежала, тяжело дыша, но готовая. Я подошёл, смазал член, приставил к её анусу. Он был ещё расслаблен после прораба, тёплый, влажный. Я вошёл сразу, глубоко.

— Да, — выдохнула Катя. — Да, капитан...

Две пары работали в унисон. Прораб на Свете, я на Кате.

Катя подо мной стонала — глубоко, протяжно, её огромная грудь колыхалась при каждом моём движении, тяжёлые белые шары ходили ходуном, соски чертили круги по простыне. Я входил в неё размеренно, глубоко, чувствуя, как подготовленный анус сжимает мой член, как тугие стеночки скользят по стволу, разгорячённые, влажные, податливые. Каждая мышца внутри неё пульсировала, жила своей жизнью.

— Да, капитан... — выдыхала она, вцепившись в подушку: — Ещё... глубже...

Рядом, в каких-то полуметре, прораб трахал Свету. Он стоял сзади, держа её за бёдра, и вколачивался в неё жёстко, ритмично, без остановки. Его длинный кривой член исчезал в ней почти полностью при каждом толчке, и Света вскрикивала — не от боли, от полноты ощущений. Её нежное тело вздрагивало, светлые волосы разметались по подушке, пальцы вцепились в простыню так, что костяшки побелели.

— Ох... ох... — стонала она, закусывая губу.

Прораб вышел из Светы, оставив её на мгновение пустой, и сразу же вошёл в Таню — та только застонала с удовольствием, принимая его глубоко, смакуя каждое движение. Её смуглое тело выгнулось навстречу, длинные чёрные волосы разметались по спине.

— Вот так, — выдохнул он, двигаясь в ней. — Хороша...

Я остался на Кате, продолжая двигаться в ней. Чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается вокруг моего члена всё сильнее. Ещё немного — и она кончит.

— Капитан... — выдохнула она. — Я сейчас...

— Давай, — шепнул я, ускоряясь: — Я с тобой.

Она кончила — с тихим криком, содрогаясь, сжав меня внутри. Я замер, чувствуя, как пульсирует её тело, как волны оргазма прокатываются по ней.

Потом перевёл дыхание, медленно вышел из неё.

Прораб тем временем закончил с Таней и снова подошёл к Свете. Я вышел из Кати и тоже подошёл к Свете. Мы встали с двух сторон от неё — я сзади, готовясь войти в её анус, прораб спереди, направляя свой длинный кривой член к её лицу.

Света замерла, глядя на нас расширенными глазами. Потом перевела взгляд с меня на прораба.

— Только без спешки, — сказала она. — Если что, я скажу остановиться.

— Давай вместе, — усмехнулся прораб. — Но как она скажет.

Я раздвинул ягодицы Светы, приставил член к её анусу — он был ещё влажный, расслабленный после предыдущих разов, но всё ещё тугой, горячий. Вошёл сразу, глубоко, одним плавным движением. Света ахнула, запрокинув голову.

В тот же момент прораб коснулся её волос. Света сама подалась к нему, принимая его в рот, а я продолжал двигаться сзади. Её тело содрогалось между нами, но она сама сохраняла выбранный ритм.

— Вот так, — выдохнул прораб, двигаясь в её рту. — Вот так...

Я двигался в ней сзади, чувствуя, как её анус сжимается вокруг моего члена в такт движениям прораба. Света мычала, из уголка её рта текла слюна, смешанная со смазкой, глаза закатились от переизбытка ощущений.

— Следующая, — скомандовал прораб через минуту.

Он вышел из её рта, перешагнул через неё и подошёл к Тане. Я остался на Свете, продолжая двигаться в ней. Прораб вошёл в Таню, и я слышал её довольные стоны рядом.

Я трахал Свету, глядя, как прораб работает с Таней. Две женщины, два тела, два ритма. Света подо мной стонала, подаваясь навстречу, её нежное тело вздрагивало при каждом толчке.

Через несколько минут прораб снова переключился — вышел из Тани и подошёл к Кате. Я всё ещё был в Свете, ожидая её оргазма. Прораб вошёл в Катю, и мы снова работали в две пары — он на Кате, я на Свете.

Катя под ним стонала громко, её огромная грудь колыхалась, он трахал её жёстко, быстро, не жалея. Я продолжал двигаться в Свете, чувствуя, что внутри нарастает знакомое напряжение.

— Я готов, — выдохнул прораб через несколько минут.

Он вышел из Кати и снова подошёл к Свете. Я всё ещё был в ней сзади, двигался медленно, глубоко, чувствуя, как её тело дрожит в предвкушении.

Прораб приподнял голову Светы за волосы, заставив её посмотреть на себя снизу вверх. Его член — длинный, кривой, мокрый от смазки и Катиных соков — был прямо перед её лицом. Набухший, тёмно-красный, пульсирующий.

— В рот хочу, — выдохнул он хрипло. — Открой ротик, красавица.

Света посмотрела на него, потом кивнула и сама открыла рот.

Я ускорился, чувствуя приближение. Член пульсировал внутри Светы, готовый взорваться. Света замерла, ожидая, с открытым ртом и высунутым языком.

Прораб вошёл ей в рот, сначала неглубоко. Света сама подалась ближе, показывая, что готова продолжать. Он прибавил темп, но следил за её реакцией. На глазах выступили слёзы от напряжения, однако она не отстранялась и сама задавала ритм движением головы.

Я вошёл в неё сзади до самого основания, чувствуя, как тугое колечко сжимает мой член.

— Сейчас, — выдохнул я. — Сейчас...

Мы оба почти одновременно достигли предела.

Прораб замер, почувствовав приближение оргазма, и Света сама осталась рядом. Первая струя попала ей в рот. Она вздрогнула, но не отстранилась и продолжила по собственной воле.

Он кончал долго, толчками, а Света сама оставалась перед ним, принимая столько, сколько хотела. Сперма заполняла её рот, текла по языку, по губам, вытекала из уголков рта, стекала по подбородку на грудь.

Я в это время кончал ей в попку — глубоко внутрь, горячими толчками, чувствуя, как пульсирует её тело вокруг моего члена, чувствуя, как сперма заполняет каждый миллиметр внутри неё.

Света забилась между нами, кончая сама — от переизбытка ощущений, от двойного наполнения, от того, что её трахали с двух сторон одновременно. Её тело содрогалось в диких конвульсиях, мышцы живота свело, груди ходили ходуном, соски затвердели до каменного состояния.

Она кричала — но крик утопал в члене прораба, забившем ей рот, превращаясь в приглушённое мычание, от которого вибрировало всё её тело.

Когда мы опустели, прораб медленно, очень медленно, вышел из её рта. Член выскользнул с влажным чмокающим звуком, и изо рта Светы хлынула густая белая струя — остатки спермы, смешанные со слюной, потекли по подбородку, по шее, на грудь, на живот. Она не могла сглотнуть всё сразу — слишком много было.

Я вышел из её ануса — и оттуда тоже хлынуло мощным потоком. Густое белое потекло по ягодицам, по промежности, по ногам, заливая простыню, стекая на пол. Смесь моей спермы и вазелина вытекала из неё, не удерживаясь внутри.

Света лежала на кровати, тяжело дыша, распластавшись в луже собственных соков и нашей спермы. Вся в белом — на лице, на груди, на животе, между ног. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, изо рта ещё текла тонкая струйка, смешиваясь с потом и слезами.

— Очуметь, — еле слышно выдохнула она.

— Ну ты даёшь, — выдохнул прораб, приходя в себя.

Я погладил Свету по спине, по мокрым от пота и спермы ягодицам, по разметавшимся светлым волосам.

Прораб торопливо натягивал одежду.

— Ну что, девки, — сказал он, оглядывая Таню и Катю, которые отдыхали на кровати. — И чтобы без путаницы: характеристики у вас будут по работе. Здесь всё отдельно.

— Вот и хорошо, — ответила Таня. Света и Катя молча кивнули.

Он уже взялся за ручку двери, когда вдруг раздался стук.

Я замер. Прораб замер. Девушки на кровати переглянулись.

Стук повторился — тихий, но настойчивый.

— Это, наверное, Маринка с Ирой, — шепнула Таня.

— Я открою, — сказал я, поднимаясь с кровати.

Я был абсолютно голый. После всего, что тут было, одеваться не имело смысла — Маринка с Ирой свои, всё уже видели.

Подошёл к двери, распахнул.

На пороге стояла Оксана.

Не Маринка. Не Ира.

Оксана.

В халате нараспашку. Волосы растрёпаны, глаза бешеные, в руках — какая-то сумка.

— Оксана? — выдохнул я, инстинктивно прикрываясь рукой. — Ты чего?

— А ну пропусти, — прошипела она, отталкивая меня и проходя в каюту.

— Оксана, стой! — попытался я остановить её, но куда там.

Оксана сделала ещё шаг и замерла.

Картина была масштабная.

На кровати — три голые девушки, Света, Катя и Таня, мокрые, в разводах спермы, с виноватыми лицами. В центре каюты, наполовину одетый, с ещё не застёгнутыми штанами — прораб. На полу — разбросанные халаты, пустая бутылка, тюбик вазелина. В воздухе — густой запах секса.

— Охренеть, — тихо сказала Оксана.

Прораб побелел, как мел.

— Оксана, это не то, что ты думаешь... — начал он, отступая и прикрываясь руками.

— А шо я думаю?! — заверещала она: — Я бачу, шо я думаю! Ти! З дівками! З практикантками! У капітана в каюті!

Она подлетела к нему и начала бить его сумкой.

— Оксана, Оксана, тихо! — бормотал прораб, прикрываясь. — Всё не так!

— А як?! — орала она. — Як це називається?! Ти казав — піду перевірю обладнання! На півгодинки! А сам?!

Она ткнула пальцем в сторону девушек.

— А ви! — закричала она на Свету, Катю и Таню. — Практикантки! Стиду немає! Вашим матерям розкажу! В інститут подзвоню!

— Оксана, успокойся, — попытался я вмешаться.

— А ти мовчи! — она резко повернулась ко мне. — Голий стоїш! Сорому немає! Капітан називається!

Я смутился, снова прикрываясь рукой.

Оксана снова повернулась к прорабу, схватила его за ухо.

— А ну ходімо звідси! — прошипела она. — У каюті поговоримо! Я тобі покажу, як «обладнання перевіряти»!

Прораб, скривившись от боли, покорно пошёл за ней, на ходу пытаясь застегнуть штаны.

У дверей Оксана оглянулась, обвела взглядом каюту.

— А дівки де? — прищурилась она. — Було ж п'ятеро! Я знаю! Маринка та Іра де?

— Нет их, — я пожал плечами. — Показалось тебе.

— Показалось?! — она фыркнула. — Ну-ну... А ти, капітане, дивись! Щоб море не стало калюжею!

Она дёрнула прораба за ухо и вытащила его в коридор.

Дверь захлопнулась. Ещё долго были слышны её крики, удаляющиеся по коридору, и жалобные оправдания прораба.

Мы остались вчетвером — я, Света, Катя и Таня. Тяжело дышали, переглядывались.

— Ну и цирк, — выдохнула Таня. — Я думала, она нас тут всех поубивает.

— А я думала, она его на месте прикончит, — добавила Катя.

— Хорошо хоть с характеристиками всё ясно, — выдохнула Света. — Он же сам сказал: работа отдельно.

— Вот именно, — ответила Таня. — Что бы сейчас ни устроила Оксана, к практике это отношения не имеет.

— После сегодняшнего он это точно запомнит, — усмехнулась Катя.

Мы переглянулись и расхохотались — нервно, с облегчением, счастливо.

— Ну что, девчонки, — сказал я, глядя на них. — Отдохнём или продолжим?

— А ты ещё можешь? — удивилась Света.

— Для вас — всегда, — усмехнулся я. — Только сначала в душ, сполоснуться.

Через десять минут мы снова были в кровати, переплетённые телами.

Ночь продолжалась. Но прораба в ней больше не было...

Глава 11. Месть по-украински

К утру после той безумной ночи голова была тяжёлой, а по всему телу разливалась сладкая ломота. Девушки ушли под утро, чмокнув меня на прощание. Когда дверь за ними закрылась, каюта вдруг стала непривычно тихой: только ровный гул буксира за переборкой и редкий скрип новой обшивки. Я провалился в сон почти сразу, едва добравшись до подушки.

Разбудил меня стук в дверь.

— Капитан, сніданок! — раздался голос из-за двери.

Я подскочил. Оксана?!

Накинул халат, пригладил волосы, открыл.

И замер.

На пороге стояла Оксана. Но не та Оксана, которую я привык видеть на камбузе — в заляпанном фартуке, с растрёпанными волосами, с уставшим лицом, пахнущая жареным луком и потом.

Сегодня она была другой.

Пышные светлые волосы не были собраны в небрежный пучок — они мягкими волнами лежали на плечах, обрамляя лицо, спускаясь на грудь золотистыми локонами. Лёгкий макияж подчёркивал глаза — серые, с хитринкой, которые смотрели на меня совсем не по-утреннему. Губы тронуты бледно-розовой помадой, ресницы подведены, на щеках лёгкий румянец.

На ней было лёгкое цветастое платье — не тот ситцевый сарафан, в котором она обычно стояла у плиты, а что-то нарядное, летящее, из тонкой, почти прозрачной ткани. Оно открывало руки, спускалось до колен, но при каждом движении обтягивало фигуру так, что дух захватывало. Декольте глубокое — грудь так и просилась наружу.

Я залюбовался. Раньше я видел в ней просто повариху, «женщину Олега Владимировича». А сейчас... сейчас я увидел женщину. Красивую, статную, с той самой земной, щедрой женственностью, которая обещает покой и уют. И что-то ещё — шаловливый, озорной огонёк в глазах.

— Доброго ранку, капітане, — сказала она с лёгкой улыбкой, ставя поднос на стол. — Сніданок. Я сама приготувала. Особливо.

На подносе дымилась яичница с беконом, стояла чашка ароматного кофе, лежали свежие булочки, масло, сыр и вазочка с вареньем. Пахло так, что желудок заурчал.

— Оксана... — выдохнул я, принимая поднос. — Ты чего такая... нарядная?

— А шо? — она усмехнулась, чуть склонив голову. — Не можна? Я ж тоже жінка, не тільки кухарка. Можна іноді й причепуритися.

Она оглядела каюту, разворошенную постель, разбросанные вещи, пустую бутылку, тюбик вазелина на тумбочке. Но не сказала ни слова упрёка. Только улыбнулась чему-то своему.

Я поставил поднос на стол, сел. Она присела на краешек стула, поправила платье — вырез стал ещё глубже, и я невольно задержал взгляд на её груди. Высокой, упругой, тяжело лежащей в декольте.

— Оксана, — начал я осторожно. — Ты насчёт вчерашнего...

— А шо вчорашнє? — она улыбнулась, но в глазах мелькнула хитринка. — Я нічого не бачила. А якщо й бачила — то забула. Я вчора була дуже зла і багато чого не пам'ятаю.

Я удивился. Думал, сейчас начнутся упрёки, скандал. А она сидела спокойно, ласково, и смотрела на меня с каким-то новым интересом.

— Я отомстить хочу, — сказала она вдруг, и голос её зазвучал низко, с хрипотцой.

— Кому?

— Олегу Володимировичу. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько женской обиды. — Старый кобель. Він думає, що я буду мовчати, поки він з дівками розважається? Він думає, що я його пральня, кухня, ліжко — і більше нічого? А сам по ночах шляється?

Она помолчала, глядя мне прямо в глаза, и в них плескалась такая горечь, что мне стало не по себе.

— Він учора ввечері, після того скандалу, божився, що більше не буде. Плакав мало не, просив вибачення, обіцяв, що тільки я одна... — Она горько усмехнулась. — А сьогодні вранці, поки я сніданок готувала, він уже в каюту якусь потягнув одну з тих... З практиканток. Я бачила. Своїми очима бачила, як він за руку її тягнув і двері зачиняв.

— Оксана... — только и смог выдохнуть я.

— Ні, капітане. Я теж жінка. І я теж хочу...

Она помолчала, глядя мне прямо в глаза.

— Я хочу з тобою, — сказала она просто. — Щоб він знав. Щоб йому образливо було. Щоб зрозумів, що я теж можу... з іншим. А більше мужиків на кораблі нема — тільки ти.

— Оксана...

— І не тільки для помсти, — добавила она тише. — Я на тебе давно дивлюся. Весь рейс. Ти гарний, молодий, ввічливий.

Она встала, подошла ближе. От неё пахло духами — ваниль и что-то сладкое, тёплое, манящее.

— Ти не проти, капітане?

Я смотрел на неё — на пышное тело, на высокую грудь, на глаза, в которых горело желание. Отказаться было невозможно. Да и не хотелось.

— Не против, — выдохнул я.

В её глазах вспыхнул озорной огонёк. Она улыбнулась шаловливо, почти кокетливо. И медленно, глядя мне в глаза, взялась за молнию на боку платья.

— Тоді дивись, — шепнула она. — Дивись, яка я можу бути.

Молния поползла вниз с тихим жужжанием. Платье распахнулось, открывая сначала плечи, потом грудь, потом живот, потом бёдра. Она стянула его с плеч медленно, дразняще, позволяя ткани скользнуть по телу и упасть к ногам.

И я увидел её всю.

Она стояла передо мной абсолютно голая — и была прекрасна. Не девичьей красотой, как Света или Катя, а зрелой, пышной, щедрой красотой женщины в самом расцвете.

Грудь — высокая, тяжёлая, с крупными тёмными сосками, которые уже затвердели. Каждая грудь размером с хорошую дыню, упругая, настоящая, с голубыми прожилками под тонкой кожей. Соски тёмно-розовые, крупные, сморщившиеся от возбуждения, торчат, как спелые ягоды.

Талия — тонкая, перехваченная, женственная, с мягкими изгибами. Живот — мягкий, круглый, с ямочкой пупка. Бёдра — широкие, крепкие, настоящие материнские бёдра, с кожей, которую хотелось гладить. Ноги — сильные, с круглыми коленями и тонкими щиколотками, с икрами, что выдают женщину, которая много стоит у плиты.

Между ног — светлый треугольник, густой, кудрявый, влажно блестящий в утреннем свете.

Она стояла передо мной не стесняясь, даже гордо. В глазах — тот самый шаловливый огонёк, смешанный с нежностью и вызовом.

— Ну як, капітане? — спросила она тихо. — Гарна я?

— Очень, — выдохнул я, не в силах отвести взгляд. — Очень красивая.

Она улыбнулась, довольно, удовлетворённо. Подошла ближе, опустилась передо мной на колени. Её руки легли на мой халат, развязали пояс, стянули его с плеч.

— А тепер дивись, як я вмію, — шепнула она.

Халат упал. Я сидел голый, член был мягок — после бурной ночи он и не мог быть другим.

Оксана взяла его в руку, погладила, помассировала, покрутила в пальцах, разглядывая с интересом.

— Втомився, бідненький, — сказала она с нежностью. — Нічого, я його розбуджу.

Она наклонилась и взяла в рот. И это был не просто минет — это было искусство.

Её губы — тёплые, мягкие, опытные — работали с таким мастерством, какого я никогда прежде не встречал. Она брала глубоко, расслабляя горло, почти до самого корня, замирала на секунду, чувствуя пульсацию, потом медленно выпускала, обводя языком головку, дразня уздечку. Её руки массировали яйца, гладили промежность, находили самые чувствительные места. Она то ускорялась, то замедлялась, чувствуя каждую мою реакцию.

Я откинул голову, закрыл глаза, вцепившись в край кровати. Это было невероятно. Член начал оживать, наливаться кровью, твердеть. Минута — и он уже стоял, готовый.

— Ой, — она засмеялась тихо, довольно, выпуская член. — А він у тебе швидкий. Молодець. Слухняний хлопчик.

Я хотел притянуть её к себе, но она остановила меня, положив руку на грудь.

— Не поспішай, капітане. Я хочу сама.

Она поднялась, села на меня сверху, лицом к лицу. Медленно, очень медленно, опустилась, принимая мой член в себя. Я застонал — внутри она была горячая, влажная, невероятно тугая.

— Ох, — выдохнула она, закрыв глаза. — Який же ти... великий. Як добре...

Она начала двигаться. Медленно, плавно, с наслаждением. Её груди колыхались перед моим лицом, соски касались моих губ. Я брал их в рот, по очереди, и она стонала громче.

— Так, — шептала она. — Так, капітане... бери...

Она двигалась долго, меняя ритм, то ускоряясь, то замедляясь, прислушиваясь к своим ощущениям. Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она возбуждается всё сильнее.

— Я зараз... — выдохнула она. — Зараз...

Она кончила — громко, с криком, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали мой член с такой силой, что я застонал от удовольствия. Волны оргазма прокатывались по ней, она тряслась на мне, не в силах остановиться.

Она обмякла, тяжело дыша, упав мне на грудь. Потом подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— А ти? — спросила она. — Ти ще не кінчив.

— Ещё нет, — признался я.

Она улыбнулась понимающе, погладила меня по щеке.

— Нічого. У мене є ще один спосіб.

Она слезла с меня, перевернулась, встала на четвереньки. Её широкие, крепкие ягодицы поднялись высоко, открывая тёмное колечко между ними — уже влажное, подрагивающее в ожидании.

— Сюди, — сказала она, посмотрев на меня через плечо. — Старий кобель колись мене на це вмовив. Йому тільки в попку треба, розумієш? Спочатку я не хотіла й довго відмовлялася, а потім сама погодилася спробувати. І несподівано мені сподобалося. Тепер сама люблю. Дуже люблю.

Я смотрел на неё — на эту открытую, ждущую позу, на влажное колечко, которое пульсировало в такт дыханию.

— То лізь, капітане, — усмехнулась она. — Лізь, поки я така слухняна.

Я взял тюбик вазелина, выдавил на пальцы — щедро, не жалея. Смазал её — медленно, массируя, растягивая. Она стонала, подаваясь назад, насаживаясь на пальцы. Потом смазал свой член.

Приставил к звёздочке. Начал давить.

Она была тугая, очень тугая, но опытная — расслаблялась, принимала, дышала глубоко, помогая себе. Головка вошла, потом глубже, ещё глубже.

— Ох, — выдохнула она, уткнувшись лицом в подушку. — Ох, як добре... як же я скучила...

Я начал двигаться в ней. Медленно, плавно, чувствуя, как тугие стеночки обхватывают член, пульсируют, сжимаются. Она стонала, мычала в подушку, подаваясь навстречу каждому толчку.

— Так, — шептала она. — Так, капітане... ще... глибше...

Я двигался в ней долго, минут пять, наверное. Чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как приближается разрядка, но до конца было ещё далеко. Слишком много я потратил ночью.

Оксана чувствовала это каждой клеткой своего опытного тела.

— А тепер давай інакше, — попросила она хрипло. — В попку добре, дуже добре, але я хочу відчути, як ти кінчаєш у мене всередині. По-справжньому. Хочу, щоб витекло з мене потім.

Она легла на спину на койку, раздвинув ноги широко, призывно. Её лоно было влажным, раскрытым, готовым. Я лёг сверху, вошёл в неё вагинально — сразу, глубоко. Она обвила ногами мою спину, прижимая к себе, вцепившись в ягодицы.

— Дивись на мене, — шепнула она. — Дивись, як я кайфую.

Я смотрел в её серые глаза, в которых плыл туман наслаждения. Чувствовал, как её тело пульсирует вокруг моего члена. Как она сжимается и расслабляется в ритме, который только она знала. Как груди её колышутся при каждом движении, соски трутся о мою грудь.

— Давай, — шептала она. — Давай, капітане. Кінчай у мене. Я хочу відчути. Хочу, щоб ти наповнив мене.

Я закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Напряжение нарастало медленно, но неумолимо. Я чувствовал, как приближается разрядка — долгожданная, выстраданная после стольких усилий.

— Сейчас, — выдохнул я. — Сейчас...

— Давай, — шепнула она. — Давай, я чекаю.

И я кончил.

Глубоко в неё, горячими, обильными толчками. Не так сильно, как ночью, когда спермы было море, но долго, очень долго. Я кончал, чувствуя, как она принимает, как сжимается вокруг меня, помогая, вытягивая каждую каплю.

Она кончила следом — тихо, но сильно, содрогаясь всем телом, вцепившись в меня, прижимая к себе так, будто хотела остаться со мной навсегда.

Когда я вышел из неё, из её лона потекла густая белая струйка — моя сперма, смешанная с её соками, потекла по промежности, по ягодицам, на простыню. Много, очень много.

Она провела пальцем, собрала, поднесла к губам, попробовала. Закрыла глаза от удовольствия.

— Смачно, — улыбнулась она.

Мы лежали рядом, тяжело дыша. Она прижалась ко мне, положила голову на плечо, руку на грудь.

— Спасибо, капітане, — сказала она тихо. — Не тільки за помсту. За те, що ти... справжній. Ніжний. Сильний. Ти не уявляєш, як це для мене важливо.

— И тебе спасибо, — ответил я, гладя её по волосам, по спине, по ягодицам. — Ты невероятная. Самая настоящая женщина.

Она подняла голову, посмотрела на меня с тем самым шаловливым огоньком.

— Прийду ще, — сказала она. — Якщо ти не проти.

— Не против, — улыбнулся я.

— Тільки ти не бійся, — добавила она, прищурившись. — Якщо він дізнається...

— А вдруг действительно узнает? — спросил я, и в голосе моём всё же проскользнуло беспокойство.

Она усмехнулась — зло, весело, с вызовом.

— А хай знає, — сказала она твёрдо. — Я навіть хочу, щоб він дізнався. Щоб йому теж образливо було. Щоб відчув, як це — коли твій... твій коханий з кимось іншим.

— Оксана...

— Він же не перестане, — перебила она. — Ти думаєш, він сьогодні вранці одну потягнув, а завтра іншу? Він і далі буде тягати тих практиканток. Я його знаю. Йому все молоді та молоді подавай. Так хай знає, що і я не стара ганчірка. Що і мене можуть хотіти. І не старий же, а молодий, красивий капітан.

Она провела рукой по моей груди, довольно улыбаясь.

— Хай знає, — повторила она. — Може, хоч тоді зрозуміє, що я не річ.

Она наклонилась, поцеловала меня в губы долгим, тёплым, благодарным поцелуем. Потом встала, начала одеваться. Одевалась медленно, не спеша, давая мне любоваться её телом. Каждое движение — плавное, женственное, дразнящее.

Платье — цветастое, лёгкое — скользнуло по телу, обтягивая высокую грудь, тонкую талию, широкие бёдра. Она застегнула молнию, поправила волосы, встряхнула головой — золотистые локоны рассыпались по плечам мягкой волной.

У дверей оглянулась.

В глазах — всё тот же огонёк, смешанный теперь с нежностью и благодарностью. А ещё — какая-то новая уверенность, гордость даже.

— А знаєш, капітане, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ти мені дав те, чого він уже роками не давав. Не тільки секс. А відчуття, що я... жінка. Бажана. Гарна.

— Ты и есть гарная, — ответил я. — Самая гарная.

Она вышла. Дверь мягко закрылась.

***

За ужином в кают-компании всё было чинно и благородно, будто днём ничего особенного не произошло. За переборкой ровно работал буксир, посуда чуть заметно дрожала на столе. Оксана разливала борщ в своём неизменном фартуке, хмурая, сосредоточенная, но спокойная. Никто бы не догадался, что несколько часов назад она приходила ко мне совсем в другом настроении.

Олег Владимирович сидел во главе стола, нахваливал суп, рассказывал какие-то байки про рыбалку и делал вид, что ничего не происходит. Но я замечал, как его масленые глазки бегают по девушкам, задерживаясь на каждой чуть дольше положенного.

Девушки переглядывались, но вели себя сдержанно. Я украдкой наблюдал за каждой.

Таня сидела с загадочной полуулыбкой, но в глазах её плясали чертики. Она была задумчивой, но какой-то удовлетворённой, сытой, как кошка, объевшаяся сметаны.

Маринка, наоборот, сияла, но старательно прятала глаза, когда прораб смотрел в её сторону. Щёки её горели румянцем, и она то и дело поправляла халат, будто чувствовала себя голой.

Катя краснела каждый раз, когда прораб обращал на неё взгляд. Её огромная грудь под халатом вздымалась чаще обычного, а пальцы теребили край одежды.

Ира вела себя как обычно — нагло, уверенно, даже вызывающе. Но и в её глазах я замечал какой-то новый блеск.

Света сидела тише всех, опустив глаза в тарелку. Она была единственной, кто избегал взгляда прораба.

Ужин закончился быстро. Оксана собрала посуду, бросив на меня быстрый, многозначительный взгляд, и ушла на камбуз. Прораб закурил на палубе. Девушки разошлись по каютам.

Я поднялся к себе. Сердце колотилось в предвкушении. Я знал, что сегодня будет продолжение.

Но прошло не больше часа, как в дверь постучали — на этот раз наш условный стук. Короткий, дробный, с паузой.

Я открыл.

На пороге стояли все пятеро. Маринка, Ира, Таня, Света, Катя. Все в халатиках, мокрые после душа, волосы влажные, кожа блестит, пахнут мылом и чем-то ещё — предвкушением, возбуждением, тайной.

Но лица у них были странные. Смесь удивления, возмущения, и в то же время какого-то хитрого удовлетворения.

— Заходите, — посторонился я.

Они влетели в каюту гурьбой, расселись кто куда. Ира с Маринкой на кровать, Таня на стул, закинув ногу на ногу, Света на диван, поджав ноги, Катя притулилась рядом с ней, прижимаясь к подруге.

Тишина. Все переглядываются.

— Ну, рассказывайте, — сказал я, садясь напротив и доставая бутылку горилки. — Вижу, вам есть что рассказать.

— А рассказывать есть чего, — усмехнулась Маринка, принимая от меня рюмку. — Ещё как есть.

— Он сегодня троих успел, — выпалила Ира без предисловий, опрокидывая в себя горилку и закусывая яблоком. — Представляешь? За один день!

— Кого? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Меня, — подняла руку Таня с загадочной улыбкой, принимая свою рюмку. — Утром. Только вы с Оксаной разошлись, я в душевую пошла. А он меня в коридоре перехватил, у свободной каюты. Сказал: «Танюша, зайди на минутку». Я сразу поняла, к чему он клонит, и сама согласилась зайти. Про характеристики он даже не заикался. — Таня усмехнулась. — А дальше уже было не до разговоров.

— И как тебе? — спросила Ира.

— Опытный, — пожала плечами Таня. — Знает, что делать. Не торопился. Даже приятно было.

— Меня в обед, — добавила Маринка довольно, разливая себе вторую. — Я после обеда на палубу вышла, воздухом подышать. А он там, будто случайно. Подошёл, начал заигрывать, говорит: «Некогда, Мариночка, давай быстренько, пока никого нет». Я могла послать его куда подальше, но сама захотела. Вот и согласилась.

— Быстро? — спросила Катя.

— Минут за десять управились, — усмехнулась Маринка.

— А меня перед ужином, — тихо сказала Катя, краснея до корней волос. — Позвал к себе в каюту, когда Оксана ужин на камбузе готовила. Сразу сказал, что практика и характеристика от этого не зависят: не хочу — могу уйти. А потом спросил, хочу ли я сама остаться. Я решила остаться.

— И что? — спросила Света.

— Ну... — Катя замялась, теребя край халата. — Я думала, будет как в прошлый раз, жёстко и быстро, а он... не торопился. Гладил, целовал, ласкал. Даже приятно было. Очень приятно.

— А мне он отдельно сказал, что про наши ночные похождения в институт докладывать не собирается и характеристики от этого не зависят, — вставила Маринка. — Но если мы сами захотим с ним встречаться, он будет только рад.

— А вы? — спросил я, разливая по новой.

— А мы сами решаем, — пожала плечами Таня. — Хотим — идём, не хотим — отказываемся.

— А Света? — спросил я, глядя на самую младшую.

Все повернулись к Свете. Та покраснела, опустила глаза.

— А меня не тронул пока, — ответила она тихо. — Сказал, что я буду позже. Сказал, что у меня всё впереди.

Я слушал их и думал, рассказывать или нет. С одной стороны, это их не касается. С другой — мы же свои. И потом, они рассказали мне про прораба.

— А у меня для вас тоже новость, — сказал я, ставя рюмку.

— Какая? — насторожилась Маринка. — Ты чего такой таинственный?

— Оксана утром приходила.

На секунду в каюте повисла тишина. Все переглянулись.

— Чего? — вытаращилась Ира. — Оксана? Скандалить? Ругаться? Нас крыть?

— Нет, — усмехнулся я. — Совсем наоборот.

— А зачем? — не поняла Таня.

— Мстить, — ответил я. — Олегу Владимировичу.

И я рассказал им всё. Как Оксана пришла нарядная, как говорила про прораба, как жаловалась, что он её не ценит, что вчера обещал больше не изменять, а сегодня утром уже Таню в каюту затащил. Как она хотела отомстить, чтобы он узнал и ему обидно было. Как мы... ну, в общем, всё.

Девушки слушали, раскрыв рты. Потом прыснули.

— Не может быть! — захохотала Маринка, хлопая себя по коленям. — Наша Оксана? Строгая, молчаливая, вечно с кастрюлями? С тобой? Добровольно?

— Ага, — кивнул я, довольно улыбаясь. — И она сказала, что ещё придёт. Что ей понравилось.

— Ну дела, — покачала головой Ира, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Прораб вокруг нас крутится, мы сами не особо возражаем, а его жинка к капитану ходит. Цирк, да и только.

— Она специально хочет, чтоб он узнал, — добавил я. — Чтоб ему обидно было. Чтоб понял, каково это.

— А она молодец, — вдруг сказала Таня задумчиво. — Я её понимаю. Сколько можно терпеть? Он по ночам шляется, практиканток трахает, а она дома сиди и жди? Правильно, пусть тоже кайф ловит.

— Да мы не против, — махнула рукой Маринка. — Пусть ходит. Места на койке всем хватит. Капитан у нас выносливый, я проверяла.

— И я проверяла, — усмехнулась Ира.

— И я, — тихо добавила Света, краснея.

— И я, — кивнула Таня.

— И я, — совсем тихо сказала Катя.

— Вот видишь, — засмеялась Маринка. — Ты у нас парень популярный. А теперь ещё и Оксана в очередь.

— А он, похоже, и правда не собирается останавливаться, — заметила Ира, посерьёзнев. — Сегодня трое, завтра ещё кто-нибудь. Такой уж у него характер.

— Ну и пусть, — пожала плечами Катя, и в голосе её появилась неожиданная твёрдость. — Мне даже нравится. Он, конечно, старше нас, но опытный. А характеристика тут вообще ни при чём — это он сразу сказал. Я сама согласилась, потому что захотела. Если ещё и приятно, чего отказываться?

— Поддерживаю, — кивнула Таня. — Работа есть работа. А личное — отдельно.

— А нашей Оксане честь и хвала, — подняла рюмку Ира. — За то, что не молчит и сама решает, как ей жить.

— За Оксану! — подхватили все.

Мы чокнулись и выпили.

— Ну что, девчонки, — сказала Маринка, вставая и потягиваясь так, что халат распахнулся, открывая её стройное тело. — Раз уж мы все здесь и все свои, и все уже всё знаем — может, устроим вечеринку?

— А давай, — усмехнулась Ира, скидывая халат одним движением. — Капитан, у тебя горилка ещё есть?

— Всегда есть, — улыбнулся я, доставая из ящика новую бутылку. — Для таких красавиц — не жалко.

— И вазелин? — игриво спросила Таня.

— И вазелин, — кивнул я, показывая новый тюбик.

— Ну тогда раздевайтесь, — усмехнулась Маринка. — Будем отмечать наш маленький... гарем.

Через минуту пять обнажённых женщин стояли передо мной. Пять разных, красивых, желанных. Маринка — рыжая, дерзкая, с веснушками на плечах. Ира — спортивная, подтянутая, с вызовом в глазах. Таня — смуглая, загадочная, с полуулыбкой. Света — нежная, светлая, трогательная. Катя — пышная, огромная грудь, широкие бёдра, улыбка смущения.

— Ну что, капитан, — сказала Маринка, подходя ко мне и кладя руки на плечи. — Справишься с пятерыми?

— Попробую, — усмехнулся я.

— Тогда начинаем, — шепнула она и поцеловала меня.

Начал с Маринки — она, как всегда, взяла инициативу, оседлала меня и скакала, пока не кончила. Потом переключился на Иру — трахнул её в попку, она визжала от удовольствия. Таня не стала ждать, сама уселась сверху, двигалась медленно, глубоко, пока не застонала. Света была нежной, долго разогревалась, но потом кончила так сладко, что я чуть не выстрелил раньше времени.

А под конец взял Катю — её огромная грудь колыхалась, пока я входил в неё сзади. Она кончила громко, на всю каюту.

Потом они сами выстроились в ряд на коленях — пять разгорячённых женщин. Я дрочил перед ними, обводя взглядом каждую: рыжую Маринку, смуглую Таню, спортивную Иру, нежную Свету, пышную Катю.

Финал получился общим и шумным; потом они смеялись, целовались и ещё долго не могли успокоиться.

Потом допили горилку. Девушки засобирались — чмокнули меня на прощание, накинули халаты и выскользнули в коридор. Маринка подмигнула, Ира куснула за ухо, Таня улыбнулась загадочно, Света поцеловала нежно, Катя прижалась своей огромной грудью напоследок.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Лёг на спину и уставился в потолок. За иллюминатором темнела река, по стеклу скользили редкие отблески береговых огней. В голове была каша — столько всего случилось за эти дни. Прораб, Оксана, пять девчонок, утренние визиты, ночные встречи. Я уже и забыл, когда нормально спал. Тело ломило, глаза слипались.

Но в голове крутилось одно: что дальше? Рейс не бесконечный. Скоро порт. Там они уедут — Маринка, Ира, Таня, Света, Катя. Каждая в свою сторону, в свою жизнь. И я в свою...

Я усмехнулся своим мыслям. Кто бы мог подумать месяц назад, что капитан, которому поручили приёмку судна, обычный парень из Ленинграда, окажется в таком... гареме.

За окном темнела ночь. Буксир гудел ровно, унося нас всё дальше.

Рейс продолжался. А что будет завтра — посмотрим.

Глава 12. Чумовой юбилей

Рейс продолжался, и корабль постепенно обрастал своим маленьким, странным бытом. Утром ко мне приходила Оксана с завтраком, вечером в каюте собирались все пять практиканток, а днём каждый возвращался к работе: гремели вёдра, пахло краской, по палубе перекатывался стук инструмента, буксир упрямо тянул нас дальше. Между всем этим существовала и наша скрытая от посторонних жизнь, к которой мы уже начали относиться почти как к части рейса.

Прораб как-то пересекся со мной в коридоре, остановил, достал папиросу.

— Слышь, капитан, — сказал он, усмехаясь в усы. — Ты не думай, я всё знаю. Про тебя и Оксану.

Я внутренне напрягся, но он вдруг хлопнул меня по плечу.

— Да ты не бойся, я без претензий. Сам посуди: я с твоими подругами развлекаюсь, ты с моей Оксаной. Квиты. — Он затянулся, довольно жмурясь: — И знаешь, Оксана прямо расцвела! Раньше ворчала вечно, а теперь ходит довольная, мурлычет, даже готовить вкуснее стала. Мне самому приятно видеть её такой. Так что спасибо тебе, капитан.

— Взаимно, Олег Владимирович, — усмехнулся я.

— Ну и ладненько. — Он хлопнул меня ещё раз и пошёл по своим делам, насвистывая.

Гармония была полной. Кроме одного — Светы.

Я замечал это уже несколько дней. Она делала всё, что и другие: стонала, кончала, брала в рот. Но в глазах её появилось что-то новое — задумчивость, лёгкая грусть. А когда девушки уходили, она задерживалась. Прижималась ко мне, гладила, целовала — долго, нежно, с какой-то щемящей тоской, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Света, — спросил я однажды, когда остальные ушли, а она всё лежала на моём плече. — Что с тобой?

— Ничего, — ответила она тихо. — Всё хорошо.

— Я же вижу.

Она помолчала, потом подняла на меня глаза — серо-голубые, огромные, влажные.

— Я... — начала она и запнулась: — Я думаю о том, что скоро порт. И мы разъедемся. Ты останешься в Ленинграде, а я уеду в Киев, в свою жизнь... без тебя.

— Света...

— Я знаю, что мы договаривались, — перебила она: — Что это просто секс, просто удовольствие. Но я... я не могу просто.

Она уткнулась лицом мне в грудь, чтобы не видеть моей реакции.

— Я влюбилась, капитан. Глупо, да? В такого, как ты. В капитана приёмки, у которого гарем из пяти девок и повариха по утрам. Глупо?

— Не глупо, — ответил я, гладя её по светлым волосам. — Только...

— Только ничего не будет, — договорила она за меня. — Я знаю. Ты не бросишь их, не выберешь меня одну. Да и зачем тебе одна, когда есть пять?

— Дело не в количестве, — попытался я объяснить. — Просто...

— Просто мы из разных миров, — кивнула она. — Я понимаю. Но понимать и принять — разные вещи.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— Можно я буду приходить к тебе не только вечером, со всеми? Можно иногда — просто так? Посидеть, поговорить, уснуть рядом?

— Можно, — ответил я, и сам удивился, как легко это сказал.

Она улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала меня.

Так у нас появились ещё и «просто» встречи. Днём, когда прораб был занят с другими, а Оксана готовила обед, а у Светы было свободное время, она пробиралась ко мне в каюту. Мы лежали, обнявшись, говорили о всякой ерунде, целовались без спешки, занимались любовью нежно, медленно, по-другому.

Гармония сохранялась. Девушки, кажется, догадывались, но молчали. Только Оксана однажды, придя утром с подносом, присела на край кровати и посмотрела на меня с той своей хитринкой, за которой пряталась настоящая житейская мудрость.

— Слухай, капітане, — сказала она негромко, помешивая ложечкой кофе. — Я бачу, що діється. Ти з нашою Світланкою... того.

— Чего «того»? — сделал я непонимающее лицо.

— Та не прикидайся, — усмехнулась она. — Я жінка доросла, все розумію. Вона до тебе не так, як інші. Вона очима дивиться, як на ікону.

— Оксана...

— Та я не засуджую, — перебила она мягко: — Я тільки скажу: ти з нею пом’якше. Вона ж не така, як ми. Ми з Маринкою, з Іркою — ми баби терті, нас життя кусало, ми все витримаємо. А вона... вона сердешна. Чиста. Тонка, як скло. Розіб'єш — не склеїш.

Я молчал, слушая.

— Ти з нею по-людськи, — продолжала Оксана, глядя мне в глаза. — Не тільки тілом, а й душею. Вона того варта. А ми... ми нікуди не дінемося. Ми своє візьмемо. А їй побільше тепла дай. Зрозумів?

— Понял, — кивнул я.

— Ну й добре. — Она встала, поправила халат, чмокнула меня в щёку. — А тепер снідай, бо прохолоне.

Она вышла, а я остался сидеть, глядя на дымящийся кофе и думая о том, какая же она удивительная — эта Оксана. И как мне повезло, что все они у меня есть.

Гармония сохранялась. И в этой гармонии была теперь особая, светлая нота. Светина нота.

***

Рейс подходил к концу. До порта оставалось чуть больше недели. Это чувствовалось во всём: разговоры всё чаще возвращались к дому, в рабочих журналах становилось меньше незакрытых пунктов, а по вечерам над водой уже будто висело предчувствие скорого расставания. Хотелось запомнить каждый день, каждый голос и даже привычный гул буксира.

И тут Оксана объявила:

— У Олега Володимировича завтра ювілей. П'ятдесят років. Треба відзначити.

— Отметим, — усмехнулся прораб. — По-настоящему.

Весь следующий день на камбузе что-то шипело, жарилось, пахло так, что слюнки текли у всего экипажа. Девушки принаряжались, перешёптывались, строили загадочные планы. Я тоже готовился — надел парадную морскую форму, которую не доставал с первого дня.

Вечером мы собрались в кают-компании.

Обычно это было просто просторное помещение для еды и коротких разговоров после смены. Сегодня оно преобразилось. Три длинных стола, сдвинутых буквой «П» — новые, светлого дерева, ещё пахнущие столярным клеем и лаком. Вдоль стен тянулись диваны, обитые коричневым дермантином под кожу — пахли новым пластиком, ни одной продавленной ямки, всё блестит, как с картинки. На стенах пока пусто — только свежая краска, да пара табличек с инструкциями по технике безопасности. Корабль новый, с судоверфи, уют ещё не нажили.

Стол был накрыт по-праздничному. Несколько бутылок шампанского — «Советское», с золотыми наклейками, которые прораб припас для этого случая. Ликёр — сладкий, тягучий, в пузатой бутылке. Закуски ломились: буженина, нарезанная толстыми ломтями, домашняя колбаса с сальцем, мясо по-французски в глубокой миске, солёные огурцы и помидоры, нарезанный хлеб. А в центре стола возвышался торт — творение Оксаны, обмазанный кремом, с кривоватыми розочками и цифрой «50», выдавленной из шоколада прямо пальцем.

— Ничего себе, — присвистнула Маринка, заходя.

Девушки входили одна за другой, и я залюбовался.

Маринка надела ярко-красное платье — короткое, обтягивающее, с глубоким декольте. Рыжие волосы рассыпались по плечам, веснушки на лице горели, губы накрашены так, что смотреть страшно. Настоящая бестия.

Таня выбрала чёрное — строгое, но с разрезом до бедра. Её смуглая кожа контрастировала с тканью, чёрные волосы гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и загадочные глаза с поволокой. Она улыбалась своей полуулыбкой, и в этой улыбке читались все тайны мира.

Ира была в белом — обтягивающее платье без бретелек, открывающее спортивные плечи и длинные ноги. Короткая стрижка, серьги-кольца, наглый, дерзкий взгляд. Она чувствовала себя королевой и вела себя соответственно.

Света надела нежно-голубое платье в пол — скромное, почти невинное, с кружевными вставками. Русые волосы рассыпались по плечам, на щеках румянец, глаза блестят. Она смотрела на меня с особенной теплотой, и я вспомнил слова Оксаны.

Катя выбрала зелёное — глубокий изумрудный цвет, который идеально сочетался с её светлыми волосами и огромной грудью. Платье с трудом сходилось на груди, декольте было таким глубоким, что, казалось, ещё чуть-чуть — и всё вырвется наружу. Она стеснялась, но в глазах горел огонёк.

А потом вошла Оксана.

Я ахнул. Она надела тёмно-бордовое платье — почти вишнёвое, с бархатистым отливом. Оно обтягивало её пышную фигуру, подчёркивая высокую грудь, тонкую талию и широкие бёдра. Декольте было достаточно глубоким, чтобы заметить — лифчика нет. Волосы она распустила, и золотистые локоны падали на плечи, обрамляя лицо с лёгким макияжем. На шее — тонкая золотая цепочка.

— Охренеть, — выдохнула Ира. — Оксана, ты красотка!

— А шо ви думали? — усмехнулась она, довольно улыбаясь. — Я тоже колись дівкою була.

Прораб вошёл последним. В белой рубашке с закатанными рукавами, брюках со стрелками, начищенных ботинках. Бритая голова блестела, лицо разрумянилось от предвкушения. Он оглядел стол, девушек, меня.

— Ну, капитан, — сказал он, протягивая руку. — Спасибо, что пришёл.

— С юбилеем, Олег Владимирович, — ответил я, пожимая руку и ставя на стол две бутылки горилки — «с перцем», фирменные. — От меня.

— О! — обрадовался он: — Уважил. Моя любимая.

Мы расселись. Я рядом со Светой, прораб во главе стола, Оксана подле него. Девушки заполнили диваны и лавки.

— Ну, за именинника! — подняла бокал Маринка.

— За Олега Владимировича! — подхватили все.

Шампанское зашипело, полилось в бокалы. Мы чокнулись, выпили. Закусили бужениной.

— А теперь, — сказала Оксана, вставая. — Я хочу сказати тост. За Олега. Він у мене, звісно, кобель ще той, — она усмехнулась, глянув на девушек. — але я його люблю. І незважаючи на все, він для мене найкращий. З п'ятдесятиліттям, старий.

Прораб расчувствовался, поцеловал её при всех.

— Ну, за именинника! — подняла рюмку Маринка: — Чтоб здоровый был!

— И чтоб ещё лет сто таким же бодрым оставался! — добавила Ира, и все засмеялись.

Выпили, закусили. За столом сразу стало шумно — звон вилок, стук рюмок, смех, разговоры. Буженина таяла во рту, колбаса была домашняя, с перчиком, мясо по-французски — с сырной корочкой, тягучее, сочное. Огурцы хрустели, грибы пахли укропом и чесноком.

— Оксана, ты чарівниця, — сказала Таня, накладывая себе добавки. — Я так дома не ем, как у тебя тут.

— А ти приїжджай, — усмехнулась Оксана. — Навчу. Хоч ти і брюнетка, а готувати повинна вміти.

— А я? — подала голос Катя с набитым ртом: — Я тоже хочу научиться!

— Всіх навчу, — махнула рукой Оксана: — Головне, щоб чоловіки ситі були.

Прораб довольно крякнул, чокнулся со мной.

— Капитан, давай за знакомство. Хорошее было знакомство, правда?

— Правда, — усмехнулся я, вспоминая все наши... приключения.

Мы выпили. Олег Владимирович захмелел, разрумянился, стал громко рассказывать байки из своей молодости. Девушки слушали, покатываясь со смеху. Оксана подкладывала ему закуску, но сама пила мало — только пригубливала шампанское.

— А ну-ка, — сказала Ира, вставая и потягиваясь. — Давайте потанцуем! Музыку давай!

Она включила кассетник — заиграло что-то зарубежное, ритмичное, с басами. Маринка вскочила, потащила прораба в центр. Таня закружилась с Ирой. Катя стеснялась, но Света потянула её за собой.

Я остался за столом с Оксаной.

— А ти чого не танцюєш? — спросила она, подливая мне ликёру.

— Люблю сначала поесть, потом плясать, — ответил я.

— Розумний, — кивнула она. — Їж, капітане. Сили ще знадобляться.

Я посмотрел на неё — в полумраке кают-компании, с бокалом в руке, с этой её хитрой улыбкой, она была невероятно красива.

— Оксана, — сказал я тихо. — Ты сегодня просто королева.

— Та ну тебе, — отмахнулась она, но в глазах мелькнуло удовольствие: — Іди краще танцюй, поки молоді кличуть.

Я встал, пошёл в круг. Света сразу прижалась ко мне, закружила в медленном танце, положив голову на плечо. Потом меня перехватила Катя — её огромная грудь прижималась ко мне, и это было отдельным удовольствием. Потом Ира, дерзкая, наглая, с вызовом.

А Оксана сидела за столом и смотрела на нас с той самой хитринкой. Ждала своего часа.

— Ну як, капітане? — спросила она. — Гарно ми гуляємо?

— Гарно, — улыбнулся я: — Очень гарно.

Я сел за стол, и, прихлёбывая шампанское, поглядывал на танцующих и думал о том, когда же всё это закончится. Когда мы, наконец, уйдём в мою каюту — я, Света, Катя, Таня, Ира, Маринка. Когда я разложу их на койке, на диване, на полу и буду трахать каждую, пока они не взмолятся. Я уже представлял, как это будет: сначала нежная Света, потом страстная Таня, потом дикая Маринка, потом спортивная Ира, и под конец — пышная, огромная Катя. План был хорош. Я уже предвкушал.

Но всё пошло по-другому.

Прораб — уже прилично поддатый, рубашка нараспашку, пуговицы расстёгнуты почти до пояса, видна волосатая грудь. Глаза масленые, щёки красные, лоснятся от выпитого. Он разошёлся не на шутку. Сначала он просто танцевал, обнимая то Иру, то Маринку. Потом руки его стали смелее.

— Олег Владимирович, ну куда вы лезете! — хохотала Ира, когда он запустил ладонь ей под платье и сжал ягодицу.

— А что такого? — мычал он пьяно, прижимая её к себе: — Я ж именинник! Мне сегодня всё можно!

Он хватал девчонок за попки — они визжали, но не сопротивлялись, только отбивались игриво. За груди — тискал, мял, прижимал к себе, наклонялся и целовал в шею, в плечи. Они смеялись, отбивались, но как-то вяло, пьяно, игриво. Было видно, что градус в крови делает своё дело — запреты таяли, как лёд на солнце.

— Олег Владимирович, ну что вы! — хохотала Маринка, когда он залез ей под платье и провёл пальцами по трусикам.

— А что такое? Я же проверяю, как вы там, практикантки, готовы к дальнейшей работе! — ржал он, довольно щурясь.

Оксана смотрела на это со странной усмешкой — не ревновала, а скорее наблюдала с интересом, как за экспериментальным спектаклем. Она сидела рядом со мной, пригубливала шампанское и комментировала:

— Дивись, дивись, капітане, — толкнула она меня локтем, кивая на Олега. — Зараз щось буде. Я його знаю. Коли він отак напивається, він на стіну лізти готовий.

— На стену или на девушку? — усмехнулся я.

— І те, і друге, — подмигнула она.

Я уже собрался встать и предложить девушкам переместиться ко мне, пока прораб окончательно не озверел, как вдруг всё остановилось.

Прораб схватил Катю.

Она как раз проходила мимо, направляясь к столу за добавкой шампанского. Прораб перехватил её за талию, притянул к себе и что-то шепнул на ухо. Катя сначала удивлённо оглянулась, потом рассмеялась и сама осталась рядом.

— Ну что, Катюша? — спросил он ей на ухо.

Она посмотрела на него, потом на нас и, всё ещё улыбаясь, кивнула:

— Ладно. Только без глупостей.

— А ну-ка, — сказал он вдруг громко, так что все обернулись. — Покажите, какие у меня практикантки послушные! Как я их учу работать!

Катя сама поставила бокал на стол и повернулась к нему спиной, явно понимая, чего он хочет. Прораб развернул её к краю свободной части стола. Она упёрлась ладонями в столешницу, оглянулась через плечо и ещё раз коротко кивнула, давая понять, что согласна.

Прораб одной рукой задрал её зелёное платье до пояса, оголив пышные, белые ягодицы. Другой рукой расстегнул свои брюки, спустил их вместе с трусами до колен. Член выскочил наружу — длинный, чуть кривой, с тёмной головкой, на которой уже выступила смазка. Вены вздулись, пульсировали.

Трусики Кати — белые, кружевные, красивые — он просто сдвинул в сторону, не снимая, оголив розовое, влажное колечко. Раздвинул ягодицы пальцами, приставил член.

И вошёл. Сразу. Глубоко. Без подготовки, без ласк, без вазелина.

Катя вскрикнула — громко, пронзительно, но не от боли. От неожиданности, от шока, от ощущения. Её тело дёрнулось, приняло, сжалось.

В кают-компании повисла мёртвая тишина. Музыка играла — какой-то зарубежный шлягер, но никто его не слышал. Все замерли, как вкопанные.

Ира стояла с открытым ртом, бокал замер в сантиметре от губ. Маринка застыла с бутылкой в руке, так и не донеся её до рюмки. Таня, танцевавшая до этого с Ирой, замерла вполоборота, её загадочная полуулыбка превратилась в изумлённое «О». Света прикрыла рот ладошкой, глаза её стали размером с блюдце.

Оксана поперхнулась шампанским, закашлялась, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Обалдеть! — выдохнула Ира, наконец, находя дар речи.

— Тихо, — усмехнулась Маринка, опуская бутылку и присаживаясь на край стула. — Тихо, девчонки. Интересно же.

— А шо? — подмигнула Оксана, прокашлявшись: — Він же іменинник. П'ятдесят років — не жарт. Хай тішиться, поки може.

Прораб двигался в Кате — жёстко, ритмично, по-хозяйски, не сбавляя темпа. Каждая мышца его тела работала, ягодицы напрягались и расслаблялись, он вколачивался в неё снова и снова.

Катя стонала — громко, уже не сдерживаясь, уткнувшись лицом в скатерть, сминая её пальцами. Её огромная грудь колыхалась под платьем, видно было, как она ходит ходуном, как соски трутся о ткань. Ягодицы — белые, пышные — ходили ходуном при каждом толчке, принимая его глубоко.

— Давай, Катюха! — крикнула вдруг Маринка, вскакивая и поднимая бокал. — Покажи им, как надо!

— За именинника! — подхватила Таня, тоже поднимая бокал и чокаясь с Маринкой.

— Щоб п'ятдесят не в тягар, а в радість! — добавила Оксана, чокаясь с ними и довольно улыбаясь.

Они выпили. Ира присоединилась, за ней Света, робко, но с интересом.

Я не выдержал и стал целоваться со Светой. Её губы — мягкие, тёплые, чуть сладкие от ликёра — отвечали жадно, с языком, с придыханием. Я прижал её к себе, чувствуя, как её маленькая грудь вдавливается в мою грудь, как соски твердеют сквозь тонкую ткань платья.

И вдруг руки Маринки — знакомые, наглые, бесстыжие — расстегнули мне мои форменные брюки. Ширинка поползла вниз, и я почувствовал прохладу на разгорячённом члене.

— Стоишь уже, капитан? — услышал я её довольный шёпот сзади. — А я думала, ты железный.

Её пальцы сомкнулись на члене, сжали, погладили, провели по головке. Я застонал прямо в губы Свете, не в силах оторваться от поцелуя.

— Маринка, ты... — выдохнул я.

— А что Маринка? — услышал я её смех. — Маринка хочет помочь. Ты же не против, Светик?

Света оторвалась от моих губ, посмотрела на неё — глаза мутные, губы припухшие.

— Не против, — выдохнула она.

Маринка ловко пристроилась сзади, прижимаясь ко мне всем телом. Одной рукой она продолжала дрочить мне, другой полезла под платье к Свете.

— Ой, — пискнула Света, когда пальцы Маринки нашли её промежность: — Марина...

— Мокренькая, — довольно отметила Маринка: — Нравится тебе с капитаном, да?

— Да...

Я стоял между ними, разрываясь на части. Спереди — Света, её губы, её тело, её руки на моих плечах. Сзади — Маринка, её грудь, прижатая к моей спине, её пальцы на моём члене, её дыхание на шее.

— А ну-ка, — раздался голос Иры откуда-то сбоку: — Делиться надо!

Она подошла, встала рядом, запустила руки под мой китель. Пальцы её забегали по груди, по животу, расстёгивая пуговицы одну за другой. Китель распахнулся, Ира стянула его с плеч, бросила на пол.

— Так-то лучше, — довольно сказала она, прижимаясь к моему боку и запуская руку под рубашку.

Я продолжал целоваться со Светой. Её губы — мягкие, тёплые, с привкусом шампанского — не давали оторваться. Её язык сплетался с моим, руки гладили затылок, плечи, спину. Она вся подалась ко мне, прижимаясь маленькой грудью, и я чувствовал, как под тканью платья твердеют её соски.

А внизу уже кипела работа.

Маринка, стоя на коленях, взяла мой член в рот — глубоко, сразу, по-хозяйски. Её рыжие волосы разметались по плечам, касались моих бёдер. Она работала ртом умело, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, дразня языком головку.

Ира пристроилась рядом с ней на коленях, но не стала мешать — сначала просто гладила яйца, массировала, покусывала нежно. Потом, когда Маринка выпустила член на секунду, перехватила инициативу и взяла в рот сама.

— Ммм, — промычала она довольно, принимая член глубоко.

Маринка не возражала — она переключилась на яйца, лизала, посасывала, гладила промежность. Они работали в паре, слаженно, как будто всю жизнь этим занимались. Одна берёт глубоко — вторая ласкает яйца. Потом меняются — и так по кругу.

Я смотрел вниз — две головы, рыжая Маринки и тёмная Иры, двигались ритмично, их языки встречались на моём члене. Это было невероятное зрелище. А Света всё целовала меня, не давая отвлечься, и я чувствовал, как её руки гладят мою грудь, живот, спускаются ниже, туда, где работали подруги.

Краем глаза я посмотрел на прораба.

Он сидел, развалившись, расстегнутая рубашка болталась на плечах, штаны спущены до колен. На нём, лицом к нему, восседала Оксана.

Она была полуголая — платье, то самое, вишнёвое, в котором она была на празднике, спущено до пояса, оголяя грудь. Её пышное, зрелое тело колыхалось в такт движениям. Груди — большие, тяжёлые, с крупными тёмными сосками — прыгали перед лицом прораба, касаясь его губ. Он ловил их ртом, посасывал, покусывал, и Оксана стонала громче.

Она двигалась медленно, смакуя каждое движение. Бёдра её ходили плавно, по кругу, то ускоряясь, то замедляясь. Голова была запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт в бесконечном стоне. Волосы — светлые, распущенные — касались спины, падали на плечи прораба.

Прораб держал её за бёдра, помогая, направляя, и довольно ухмылялся, глядя на это великолепие.

— Ось так, — стонала Оксана, не открывая глаза. — Ой, як добре...

Её грудь колыхалась, соски тёрлись о рубашку прораба. Платье, спущенное до талии, собиралось складками, оголяя живот и бёдра. Трусиков на ней не было — видимо, уже успела снять.

Света, не отрываясь от моих губ, прошептала:

— Хочу тебя... Прямо сейчас...

Я отстранился от ртов Маринки и Иры — они недовольно замычали, но отпустили. Член мой был мокрым, твёрдым, пульсирующим после их ласк, но я знал, что Света ждала первой. Она всегда была самой терпеливой, но сегодня терпение кончилось.

Я развернул её лицом к столу. Тому самому, где ещё недавно прораб трахал Катю. Среди неубранных тарелок, недопитых бокалов, рассыпанных салфеток.

Задрал её голубое платье до пояса, оголив нежные, светлые ягодицы. Трусики — белые, простые, такие же нежные, как она сама — стянул вниз, ниже бёдер, к коленям. Она переступила, освобождаясь от них, и осталась в одних туфельках.

— Упрись руками в стол, — сказал я хрипло.

Она послушалась. Наклонилась, оперлась ладонями о край стола, прогнулась в спине. Поза стоя, на прямых ногах — идеально. Я видел её округлые ягодицы, влажные розовые складочки между ними.

Я приставил член к её влагалищу. Она была мокрая, горячая, готовая. Вошёл сразу — глубоко, до упора.

— Да... — выдохнула Света, запрокинув голову.

Я начал двигаться. Медленно сначала, чувствуя, как её тугое, узкое лоно принимает меня, сжимается, пульсирует. Она стонала, уткнувшись лицом в стол, сминая скатерть руками.

Вокруг кипела жизнь.

Маринка и Ира, оставшись без моего члена, не растерялись — они прильнули друг к другу, целуясь, ласкаясь, гладя друг друга. Их языки сплетались, руки шарили по телам.

На диване прораб с Оксаной всё ещё скакали — она уже не медленно, а быстро, по-настоящему, вскрикивая при каждом движении.

Таня стояла рядом с ними, гладя себя и глядя на меня со Светой. Её рука двигалась всё быстрее.

Катя на диване у стены лениво гладила себя, раздвинув ноги, и довольно улыбалась.

Было очень классно трахать Свету. Её нежное тело вздрагивало при каждом толчке, стоны становились всё громче, пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Я двигался в ней, чувствуя, как тугое лоно сжимает член, как она подаётся навстречу, как с каждым движением становится всё мокрее, всё горячее.

И вдруг мой взгляд упал на тарелку рядом с её ладонью.

Недоеденный торт Оксаны. Кремовые розочки, шоколадная крошка, остатки бисквита. В свете плавающих огней кают-компании это выглядело безумно аппетитно — и ещё безумнее возбуждающе.

Шальная мысль ударила в голову.

Я замер на секунду, потом медленно, вышел из Светы. Она ахнула от потери, повернула голову, посмотрела на меня мутными, непонимающими глазами.

— Капитан?.. — выдохнула она.

Вместо ответа я зачерпнул немного крема и провёл им по её ягодицам — скорее ради шутки, чем для чего-то ещё.

— Ой, — выдохнула она, вздрогнув от неожиданной прохлады. — Что ты...

— Сладкой будешь, — усмехнулся я.

Потом я взял привычный тюбик вазелина, не торопясь подготовил её и только после этого продолжил. Света глубоко вдохнула, расслабляясь, и сама подалась навстречу.

— Ой, мама... — выдохнула она, вцепившись в стол. — Капитан... ты с ума сошёл...

— Возможно, — усмехнулся я, начиная двигаться.

Вазелин делал каждое движение гладким, а следы крема на коже добавляли происходящему праздничной нелепости. Света стонала, мычала, уткнувшись лицом в стол, а я продолжал сзади, пока на её коже ещё оставались следы крема от торта.

— Шикарно, — выдохнула Ира, наблюдавшая за нами с Маринкой. — Капитан, ты гений!

— Сладкий секс, — засмеялась Маринка: — Светка, ты теперь десерт!

Света только мычала в ответ — ей было не до шуток.

На диване прораб с Оксаной замерли, глядя на нас. Оксана присвистнула:

— Оце так... капітане, а ти винахідник!

Прораб довольно заржал, хлопнул Оксану по заду, и они продолжили.

Таня уже не просто гладила себя — она подошла ближе, наблюдая за нами; на коже Светы ещё оставались следы крема. Её рука двигалась быстрее, дыхание сбивалось.

Катя на диване приподнялась, чтобы лучше видеть, раздвинув ноги ещё шире.

А я трахал Свету, чувствуя, как приближаюсь. Крем таял от жара тела и стекал по ягодицам Светы, смешиваясь с потом.

— Света, — выдохнул я. — Я сейчас...

Я вошёл глубже и вскоре кончил. На её коже всё ещё белели следы крема. Она закричала, кончая следом.

Когда я вышел, Света обессиленно оперлась о край стола, а на ягодицах ещё оставались смешные белые следы крема.

— Класс! — выдохнула Света, медленно опускаясь на стоящий рядом стул.

Я улыбнулся, глядя на неё. Потом перевёл взгляд на остальных.

Маринка и Ира, не сговариваясь, подхватили салфетки со стола и принялись заботливо обтирать нас. Маринка осторожно, но с хитринкой вытирала мне член, пользуясь случаем, чтобы лишний раз погладить. Ира вытирала попку Светы и её бёдра, убирая остатки крема и спермы.

Я посмотрел на свою парадную форму — брошенный рядом китель, брюки, рубашку на себе — и понял, что ещё немного, и всё это будет в креме, сперме и бог знает в чём ещё.

— Надо раздеваться, — сказал я, стягивая рубашку.

Маринка и Ира переглянулись и в две секунды скинули свои платья — красное и белое полетели на пол. Они стояли передо мной голые, довольные, с блестящими глазами.

Таня не заставила себя ждать. Она поставила бокал на стол, подошла к нам и медленно, с кошачьей грацией, расстегнула молнию на своём чёрном платье. Ткань скользнула по смуглой коже, обнажая тяжёлую грудь с тёмными сосками, плоский живот, тёмный треугольник внизу. Она перешагнула через платье и встала рядом с Маринкой и Ирой.

— Красиво, — выдохнул я.

— А Света? — напомнила Таня.

Света всё ещё сидела на стуле, тяжело дыша, счастливая, но явно уставшая. Я подошёл к ней, протянул руку, помог подняться. Потом взялся за её голубое платье, всё ещё задранное до пояса, и стянул его через голову. Она осталась в одних туфельках — голая, нежная, раскрасневшаяся.

— Спасибо, — шепнула она, прижимаясь ко мне.

На диване тем временем произошли перемены. Прораб отстранил от себя удовлетворённую Оксану — она сползла с него, тяжело дыша, и, пошатываясь, направилась к Кате. Плюхнулась рядом с ней на диван, прижалась к её пышному телу, положила голову на её огромную грудь.

— Ох, стомилася, — выдохнула она. — Але добре...

Катя обняла её, погладила по голове, и они замерли, наблюдая за происходящим.

А прораб, оставшись без партнёрши, оглядел поле боя и остановил взгляд на Маринке и Ире. Те стояли рядом со мной, но почувствовав его взгляд, переглянулись.

— Идите, — усмехнулась Таня. — Я пока капитаном займусь.

Маринка и Ира подошли к прорабу. Он уже стоял наготове — член его, после Оксаны, был твёрд, жилист, крив. Он указал на стол, где ещё оставались остатки торта.

— Давайте-ка, девчонки, — сказал он хрипло. — Попками вверх. А крем пусть остаётся только для красоты.

Маринка и Ира послушно перегнулись через край стола, встав раком. Две попки — рыжая Маринкина, упругая, и смуглая Ирина, спортивная — поднялись высоко. Прораб шутливо провёл пальцами с остатками крема по их ягодицам, а потом взял вазелин и уже им подготовил всё как следует.

— Ох, — простонала Маринка: — Холодный...

— Сейчас согреется, — усмехнулся прораб.

Он приставил член к Маринке и вошёл сразу, глубоко. Она вскрикнула, вцепившись в стол. Потом он переключился на Иру — та уже ждала, подаваясь назад.

Прораб трахал их по очереди, переходя от одной к другой, не давая остыть ни себе, ни им. Маринка стонала, Ира кричала, стол ходил ходуном.

А я тем временем уселся на диван. Рядом со мной пристроилась Света — прижалась, положила голову на плечо, руку на грудь. Уставшая, но счастливая.

И тут передо мной появилась Таня.

Голая, смуглая, с красивой грудью и тёмными сосками, с загадочной полуулыбкой на губах. Она опустилась передо мной на колени, раздвинула мои ноги и взяла в руку мой член.

— Теперь я, — сказала она тихо. — Ты не против, капитан?

Таня меня возбудила. Её рот, её язык, её умелые руки сделали своё дело — член снова стоял, готовый к новым подвигам. Она почувствовала это, довольно улыбнулась своей загадочной полуулыбкой и, не выпуская член из руки, ловко развернулась, залезая на меня сверху.

Лицом ко мне, глядя прямо в глаза.

Медленно, очень медленно, она опустилась, принимая член в себя. Влагалище у неё было горячее, влажное, тугое — она уже давно была готова, пока смотрела на всё происходящее. Я вошёл глубоко, до самого упора.

— Да, — выдохнула она, запрокинув голову на секунду, потом снова посмотрела на меня. — Смотри на меня, капитан.

Она начала двигаться. Скакала на мне, виляя бёдрами, то ускоряясь, то замедляясь, играя со мной, дразня. Её смуглое тело двигалось в такт какому-то только ей известному ритму, груди прыгали, соски мелькали перед моим лицом. Я брал их в рот по очереди, и она стонала громче.

На столе прораб уже заканчивал с Маринкой и Ирой. Он вышел из попки Маринки — она разочарованно охнула — и выпрямился, тяжело дыша. Член его был мокрым, набухшим, готовым взорваться. Он обвёл взглядом кают-компанию, выбирая цель.

Ира стояла рядом, гладя себя, ждала. Маринка обернулась, подставляя попку, надеясь на продолжение. Катя с Оксаной наблюдали с дивана.

Но прораб выбрал Свету.

Она сидела рядом со мной на диване, прижималась к моему плечу, расслабленная, нежная, счастливая. Прораб подошёл, встал прямо перед ней. В руке он сжимал свой член — длинный, кривой, пульсирующий.

— Открой ротик, красавица, — сказал он хрипло.

Света подняла на него глаза — огромные, серо-голубые, чуть настороженные, но спокойные. Потом посмотрела на него ещё секунду и сама кивнула.

Она открыла рот.

Прораб взял её за волосы свободной рукой, притянул к себе. Набухший член был прямо перед её лицом. Он слегка расслабил кулак, позволяя сперме выйти самостоятельно, без дополнительной стимуляции.

Прораб кончал долго, толчками. Сперма заливала Свете рот, попадала на губы, на щёки, стекала по подбородку на шею. Она не вытиралась — только глотала, ловила ртом, облизывала губы, жмурилась от удовольствия. Он водил членом по её лицу, размазывая, и она подставлялась, не отворачиваясь, принимая всё до последней капли.

Когда он опустел, Света сидела с закрытыми глазами, и сперма стекала по её лицу на грудь, на шею, капала на живот. Белое на нежной коже — красиво, безумно, нереально.

— Не фига себе! — выдохнула Ира.

— Красиво, — добавила Маринка.

А Таня всё скакала на мне, не сбавляя темпа. Я чувствовал, что её оргазм приближается.

Оксана поднялась с дивана, подошла к Свете. Протянула руку, помогла ей встать. Света покачнулась — ноги не держали.

— Ходімо, — сказала Оксана мягко, обнимая её за плечи. — Ходімо, умиємося. Бо так і засохнеш, потім не віддереш.

Света послушно пошла за ней, на ходу вытирая лицо рукой, но сперма всё текла, капала на пол.

Они вышли. Дверь закрылась.

А Таня на мне уже доскакивала последние метры. Она кончила — громко, с криком, содрогаясь, сжав меня внутри.

Я зарычал, чувствуя, как её пульсации выжимают из меня то, что ещё оставалось. И меня накрыло следом — глубоко, сильно, горячими толчками прямо в неё, пока она ещё вздрагивала после своего оргазма. Таня чувствовала это — чувствовала, как я пульсирую внутри, — и мычала довольно, уткнувшись лицом мне в шею.

— Ох... — выдохнула она, когда всё стихло. — Капитан... ты волшебник...

Мы сидели так минуту, может, две. Потом дверь открылась.

Вошла Оксана. А за ней — Света.

Умытая, чистая, с мокрыми волосами, раскрасневшаяся после душа. На ней был только халат Оксаны — слишком большой, запахнутый на груди. Она улыбалась — смущённо, но довольно.

— Привели, — усмехнулась Оксана. — Тепер знов чиста.

В кают-компании было тихо. Прораб, выдохшийся, сидел на диване с Маринкой и Ирой. Катя дремала в углу. Оксана разливала остатки шампанского по бокалам.

— Ну що, — сказала она, поднимая бокал. — За те, що ми всі тут. За рейс. За капітана.

— За капитана! — подхватили все.

Мы выпили.

Все по очереди сходили в душ. Душевые на корабле были в жилом блоке — кто-то ходил по одному, кто-то парами. Слышался смех, плеск воды, приглушённые голоса в коридоре. Постепенно все возвращались в кают-компанию.

Первой пришла Таня. Голая, мокрая после душа, смуглая кожа блестит в мягком свете ламп, капельки воды стекают по плечам, по груди, по животу, задерживаются в пупке, скользят дальше вниз. Чёрные волосы зачёсаны назад, мокрые, блестящие, с кончиков капает на пол. Она грациозно опустилась на диван, забросила ногу на ногу — и я увидел всё, каждую складочку, каждую линию. Взяла чашку с кофе, отпила, и на её губах заиграла та самая загадочная полуулыбка.

За ней ввалились Маринка и Ира. Голые, мокрые, с полотенцами на плечах, которые тут же бросили на спинку стула. Маринка — рыжая, с веснушками на плечах и груди, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам и шее. Её тело — чуть полноватое, но такое женственное, с мягкими изгибами, круглыми бёдрами и упругой попкой. Ира — полная противоположность: спортивная, подтянутая, каждый мускул играет под кожей, грудь небольшая, но идеальной формы, соски тёмные, торчат. Они расселись на диване у противоположной стены, прижимаясь друг к другу, переплетаясь ногами.

Катя выплыла последней. Её огромная грудь тяжело колыхалась при каждом шаге, мокрая, с капельками воды на сосках, стекающими по животу вниз. Она села на свободный диван, откинулась на спинку, раздвинув ноги — широко, расслабленно, довольно. Я увидел её лоно — светлый треугольник, влажный, раскрытый, ещё хранящий следы недавних ласк.

Света сидела на месте. Она не ходила в душ — её Оксана помыла раньше, после того как прораб залил её личико. Чистая, с уже сухими волосами, в которых играл свет, она прижималась ко мне, пила кофе и довольно улыбалась. Её тело — самое нежное из всех. Светлая кожа, почти прозрачная, маленькая, но такая красивая грудь с розовыми сосками, тонкая талия, округлые бёдра.

Рядом со мной устроилась Оксана. Голая, ещё влажная после душа, с распущенными волосами, пахнущая мылом и чем-то ещё, женским, тёплым. Её тело — зрелое, пышное, щедрое. Высокая грудь, тяжёлая, с крупными тёмными сосками. Талия — тонкая, перехваченная. Живот — мягкий, круглый. Бёдра — широкие, крепкие. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал, как её грудь прижимается к моему боку.

Прораб развалился на диване напротив, довольно жмурясь, с чашкой кофе в одной руке и конфетой в другой. Его член, расслабленный, лежал на бедре.

Мы сидели все вместе — восемь голых человек вокруг стола. Пили кофе с ликёром, болтали, смеялись, передавали друг другу конфеты, тянулись через стол за добавкой. Обстановка была удивительно мирной, домашней, несмотря на то, что всего час назад здесь была дикая оргия.

— Хорошо, — выдохнула Света, прижимаясь ко мне.

Идиллия длилась минут двадцать. Потом прораб зашевелился. Отставил пустую чашку, довольно жмурясь, оглядел девушек маслеными глазами. Член его уже не лежал расслабленно — он набухал, поднимался, твердел на глазах.

— Ну что, — сказал он, вставая и потягиваясь. — Отдохнули, или как?

Он подошёл к Тане и Свете, сидящим рядом. Взял каждую за руку, поднял с дивана.

— А ну-ка, красавицы, — сказал он, подводя их к свободному креслу и усаживаясь в него. — Покажите, как вы умеете вдвоём.

Таня усмехнулась своей полуулыбкой, опустилась на колени без слов. Света замялась, покраснела, но Таня потянула её за руку, и она послушно встала на колени рядом.

Прораб раздвинул ноги, взял свой член в руку — он уже стоял твёрдо, длинный, жилистый, кривой, с набухшей головкой.

Таня и Света встали на колени по бокам от него. Две головы — смуглая Танина и светлая Светина — склонились над членом. Два лица — одно с загадочной улыбкой, второе с робким, но уже разгорающимся интересом.

— По очереди, — учил он, положив руки им на затылки: — Сначала ты, — кивнул Тане, — потом ты, — Свете. И языками работайте. Чтобы я чувствовал каждое ваше движение.

Таня взяла в рот первой — глубоко, уверенно, по-хозяйски. Её смуглые щёки втянулись, голова задвигалась ритмично. Света смотрела заворожённо, облизывала свои губы, ждала своей очереди. Когда Таня выпустила член — мокрый, блестящий, пульсирующий — Света наклонилась и взяла. Робко, но старательно, обводя языком головку, пробуя на вкус.

— Молодец, — похвалил прораб, гладя её по светлым волосам: — Учишься быстро. А теперь вместе.

Они работали вдвоём — их языки встречались на члене, сплетались, ласкали по очереди. Таня брала глубоко, Света в это время лизала яйца. Потом менялись. Прораб откинул голову, застонал от удовольствия, руки его гладили их затылки, направляя, не давая сбиться с ритма.

А тем временем Оксана пододвинулась ко мне. Взяла мою руку, положила себе на грудь — тяжёлую, тёплую.

— Ну що, капітане, — сказала она, беря мой член в другую руку. — Відпочив?

Член был ещё мягковат. Оксана погладила его, помяла, покрутила в пальцах, провела по головке.

— Треба будити, — усмехнулась она. — Катю, — позвала она. — Иди сюда. Вчися, дівчинко.

Катя поднялась с дивана, подошла, присела на корточки рядом с нами. Её огромная грудь тяжело легла на колени, соски торчали, набухшие, тёмно-розовые. Она смотрела на член в руке Оксаны с интересом и лёгким смущением.

— Дивись уважно, — сказала Оксана, наклоняясь и беря член в рот. — Отак треба.

Она взяла глубоко — медленно, с расстановкой, показывая каждое движение. Её губы сомкнулись вокруг члена, голова задвигалась вперёд-назад. Я застонал, чувствуя, как член начинает оживать, наливаться кровью.

— Бачиш? — спросила Оксана, выпуская член на секунду. — Язиком працювати треба ось тут, — провела пальцем по головке, — і тут, — по уздечке, — і яйця не забувати гладити.

Катя кивнула, внимательно следя за каждым движением.

Оксана снова взяла в рот — теперь быстрее, активнее, показывая темп. Член под её губами твердел, рос, наливался. Я застонал громче, запрокинув голову.

— Тепер ти, — сказала Оксана, выпуская член и подталкивая Катю.

Катя наклонилась, взяла в рот. Не так умело, но старательно. Оксана поправляла, подсказывала, гладя её по голове:

— Язиком працюй... ось тут, по головці... глибше бери, не бійся, він не вкусить... рукою допомагай, гладь яйця...

Катя училась быстро. Её огромная грудь колыхалась при каждом движении, касаясь моих бёдер. Через несколько минут она уже вполне сносно работала ртом, и я чувствовал, как член пульсирует у неё во рту.

— Молодець, — похвалила Оксана, довольно улыбаясь: — З тебе вийде толк.

Она пристроилась рядом, и теперь они работали вдвоём — Оксана и Катя. Две головы — светлая Оксаны и русая Кати — склонились над моим членом. Их языки встречались, сплетались, ласкали. Оксана брала глубоко, Катя училась, подражая. Это было невероятно — зрелая, опытная женщина и молодая, пышная, старательная ученица.

Я смотрел вниз — на две головы, на их языки, на их руки — и чувствовал, как внутри нарастает напряжение.

На диване у противоположной стены Маринка и Ира ласкали друг друга. Они сидели, переплетённые ногами, и целовались — долго, глубоко, со страстью. Руки их шарили по телам, гладили груди, животы, спускались ниже. Маринка стонала в губы Ире, Ира кусала её шею, плечи. Пальцы их двигались между ног, дразня, возбуждая.

Я смотрел на это, чувствуя, как Катин рот работает над моим членом, как Оксана гладит мои яйца, как Таня и Света сосут прораба. Кают-компания наполнилась стонами, влажными звуками, запахом секса и возбуждения.

Я разрывался между двумя женщинами — Оксаной и Катей. Оксана сидела у моих ног, гладила мои яйца, посасывала пальцы, дразня. Катя стояла на коленях, работала ртом, её огромная грудь касалась моих бёдер. Я не знал, кого выбрать.

Но Катя решила сама.

Она поднялась с колен, перекинула ногу через мои бёдра и медленно, глядя мне в глаза, опустилась на мой член. Член вошёл в влагалище — глубоко, сразу, до упора. Я застонал, чувствуя, как её тугое лоно принимает меня, сжимается, пульсирует.

— Вот так, — выдохнула она.

Она начала двигаться — медленно, плавно, с наслаждением. Её огромная грудь колыхалась перед моим лицом, соски мелькали, касались моих губ. Я брал их в рот, по очереди, и она стонала громче.

Оксана осталась на полу, между моими ногами. Она не ушла — пристроилась поудобнее и запустила руки туда, где мой член входил в Катю. Её пальцы гладили основание, касались яиц, массировали промежность Кати. Она чувствовала каждое движение, каждое сжатие.

— Ось так, — шептала Оксана довольно. — Ось так, дівчатка...

Катя скакала на мне, ускоряясь. Я чувствовал, что приближаюсь, но не хотел кончать так быстро.

И тут Оксана вытянула руку в сторону стола. Там, на блюдце, ещё оставались остатки торта — крем, шоколадная крошка, размазанные по тарелке. Она зачерпнула пальцами густой, липкий крем и запустила руку обратно, туда, где мы соединялись с Катей.

— Стій, — сказала она Кате. — Замри на секунду.

Катя замерла, тяжело дыша. Оксана зачерпнула немного крема и шутливо размазала его по Катиным ягодицам, а потом отставила блюдце в сторону и взяла тюбик вазелина.

— А тепер сюди, — шепнула она.

Катя оглянулась, поняла, что она предлагает, и сама кивнула. Оксана не спеша подготовила её, после чего направила меня. Катя ахнула от непривычного ощущения и крепче обхватила меня за плечи.

— Ох, — выдохнула она.

Катя начала двигаться снова — теперь в попке, ощущая каждое движение по-новому. Вазелин делал своё дело — скользко и привычно, а крем оставался лишь смешным праздничным штрихом на коже. Она стонала, запрокинув голову, груди прыгали, соски торчали.

Через плечо Кати, покачивающейся на мне, я видел, что происходило на диване.

Прораб, вдохновлённый моим примером с кремом, выстроил Свету и Таню попками вверх. Они стояли на коленях на диване, уткнувшись лицами в спинку, прогнувшись в спинах. Две попки — нежная Светина и смуглая Танина — поднялись высоко, открывая розовые складочки. На коже у обеих белели следы крема, а для подготовки прораб использовал вазелин.

— А ну, красавицы, — услышал я его довольный голос. — Сейчас я вас угощу.

Он приставил член к Свете и вошёл сразу, глубоко. Она вскрикнула, вцепившись в спинку дивана. Её нежное тело вздрогнуло, но приняло. Прораб сделал несколько толчков, потом вышел и переключился на Таню. Вошёл в неё так же легко — она была опытнее, только застонала с удовольствием.

Он долбил их по очереди, переходя от одной к другой. Две попки — светлая и смуглая — ходили ходуном, ягодицы блестели от крема в свете ламп. Света стонала, Таня кричала, обе были уже на пределе, на грани оргазма.

Ира и Марина сидели на соседнем диване, расслабленно обнявшись. Маринка положила голову Ире на плечо, Ира гладила её по рыжим волосам. Обе смотрели на происходящее с ленивым, сытым интересом, как на увлекательное кино. Иногда они переглядывались, целовались — лениво, нежно, без спешки. Их тела были расслаблены, удовлетворены, они отдыхали после своих приключений.

Я снова вернул внимание на Катю. Она скакала на мне, но уже замедлялась — уставала, да и зрелище на диване отвлекало.

— Смотри, — шепнул я ей, кивая на прораба.

Она повернула голову, посмотрела. Усмехнулась.

— Красиво, — выдохнула она.

Прораб тем временем ускорился. Он долбил Таню жёстко, ритмично, и та уже стонала, вцепившись в подушку, приближаясь к финишу.

— Сейчас, — выдохнула она. — Сейчас...

И кончила — с криком, содрогаясь, сжав его внутри.

Прораб замер на секунду, давая ей прочувствовать, потом вышел из неё и переключился на Свету. Та находилась рядом, тяжело дыша после своего оргазма, но он вошёл в неё сразу, без паузы.

— Ох! — вскрикнула она от неожиданности.

Он трахал её быстро, жадно, чувствуя, что сам на пределе. Минута — и он зарычал, входя глубоко, кончая.

— Вот это да! — выдохнула Ира, наблюдая за ними.

Тут у Кати возник оргазм. Она закричала громко, пронзительно, выгибаясь подо мной, вцепившись в мои плечи так, что ногти оставили красные полосы. Её огромная грудь ходила ходуном, соски затвердели до каменного состояния, тело содрогалось в диких конвульсиях. Внутренние мышцы сжимали мой член с невероятной силой, пульсируя, выжимая.

— Ох... ох... — выдыхала она, закатывая глаза. — Капитан... я... я...

Она обмякла, обвиснув на мне, тяжело дыша, не в силах пошевелиться.

Но заботливые руки Оксаны уже были тут как тут. Она подхватила Катю под мышки, аккуратно, но уверенно сняла её с меня и помогла перебраться на диван. Катя плюхнулась на мягкое сиденье, раскинув руки, счастливая, опустошённая, удовлетворённая. Её тяжёлая грудь вздымалась, соски смотрели в потолок, ноги были раздвинуты, и из лона медленно вытекала смазка.

— Відпочивай, красуня, — усмехнулась Оксана, погладив её по голове. — Ти своє відпрацювала.

И, не теряя ни секунды, она ловко, с кошачьей грацией, перекинула ногу и села на меня сверху.

Прямо на мой ещё мокрый, пульсирующий член.

Я застонал от неожиданности и новой волны ощущений. Внутри Оксаны было горячо, влажно, невероятно туго — она уже была возбуждена до предела, наблюдая за всем происходящим.

— А теперь я, — шепнула она мне на ухо, начиная двигаться: — Я довго чекала, капітане.

Она скакала на мне — быстро, жадно, неистово. Её пышные бёдра ходили ходуном, груди колыхались перед моим лицом, соски мелькали, касаясь моих губ. Я брал их в рот, покусывал, сосал, и она стонала громче.

— Так, — выдыхала она: — Так, капітане... ось так...

Я чувствовал, как внутри неё нарастает ритм, как мышцы сжимаются всё быстрее. Ещё немного — и она кончит. Я сам был на пределе, но старался сдерживаться, продлить этот момент.

И вдруг Оксана замерла и чуть подалась вперёд, словно кто-то коснулся её со спины. Она ахнула от неожиданности.

— Ой... — выдохнула она. — Ой, шо це...

Я поднял взгляд и увидел.

За её спиной, нависая над ней, стоял прораб. Мокрый от пота, с блестящей лысиной, на которой играли блики света, с горящими глазами.

— Хочешь? — спросил он хрипло.

Оксана оглянулась на него через плечо, встретилась с ним взглядом и сама кивнула.

— Давай, — выдохнула она. — Только медленно.

И только после этого Олег подключился, а я подстроился под новый ритм.

Оксана застонала громче, не сдерживаясь. Её тело выгнулось, когда она привыкла к новым ощущениям между нами.

— Ох, — выдыхала она: — Ох, матінко... шо це... шо це за...

Прораб двигался, сначала медленно, осторожно, привыкая. Я подстроился под его ритм. Мы двигались в унисон — входили и выходили почти одновременно, растягивая её с двух сторон, заполняя целиком.

Оксана стонала, мычала, вцепившись в мои плечи и в его руки, которые держали её за бёдра. Её груди колыхались, голова моталась, волосы разлетались во все стороны.

— Так, — шептала она. — Так, хлопці... ось так... убийте мене... я ваша...

Мы ускорились. Я чувствовал, как его член двигается внутри неё, как пульсирует, как давит на мой через тонкую стенку. Это было невероятное, безумное ощущение — двойное проникновение, двое мужчин в одной женщине.

Оксана кончила первой. Сильно, мощно, с криком, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали нас обоих с такой силой, что мы оба замерли, чувствуя, как пульсации оргазма прокатываются по её телу, передаваясь нам.

Прораб вышел первым. Медленно, с влажным звуком, освобождая её анус. Член его был мокрым, набухшим, готовым взорваться. Он сжал его в кулаке, сжимая, чтобы не кончить сразу, и направился к дивану, где сидели Маринка и Ира.

Они смотрели на нас во все глаза. Расслабленные, разомлевшие, но с горящими взглядами. Вид двойного проникновения завёл их заново.

Прораб подошёл к дивану, где сидели Маринка и Ира. Они замерли, глядя на него снизу вверх — две пары глаз, две приоткрытых рта, две груди, вздымающиеся в ожидании. В кулаке он сжимал член — тёмный, набухший, с блестящей головкой, с выступившей капелькой на кончике. Он провёл им перед их лицами, дразня, давая рассмотреть.

Маринка открыла рот шире, высунула язык. Глаза её блестели в полумраке.

Прораб переводил член с одной на другую, не дроча, просто позволяя сперме вытекать. Белые капли падали на их лица, на груди, на животы, стекали вниз. Маринка и Ира не вытирались — ловили ртами, собирали пальцами с щёк, с подбородков, отправляли обратно в рот. Смеялись, переглядывались, облизывали друг друга.

Когда он опустел, они ещё долго сидели, обмениваясь вкусом, целуясь, вытирая остатки друг с друга.

А в это время Оксана медленно сползла с меня вниз. Опустилась на колени между моих ног, взяла в руку мой мокрый, пульсирующий член. Посмотрела на него, потом на меня.

— А тепер я, — сказала она хрипло. — Ти заслужив, капітане.

Она взяла в рот. Медленно, глубоко, с наслаждением. Её язык работал мастерски, руки гладили яйца, массировали промежность. Она брала глубоко, почти до горла, замирала, чувствуя пульсацию, потом выпускала, обводя головку.

Я был на пределе. Долгая ночь, двойное проникновение, всё это смешалось в один взрывной коктейль.

— Даааа, — выдохнул я.

Струя ударила ей прямо в рот — она проглотила сразу, не жуя. Следующая струя легла на язык — она придержала, показала мне, потом сглотнула, и замерла, давая мне кончить до конца.

Когда я опустел, она облизнула губы, поднялась, поцеловала меня в губы, передавая мой вкус.

— Смачно, — усмехнулась она. — Дуже смачно.

Я откинулся на спинку дивана, раскинув руки. Тело ломило, сил не было совсем. Но на душе было тепло и спокойно.

Вокруг, на диванах, в креслах, на полу, были шесть голых женщин и один голый прораб. Все уставшие, удовлетворённые, счастливые. Тела расслаблены, глаза закрыты или смотрят в потолок мутным, сытым взглядом. В кают-компании тихо — только тяжёлое дыхание и редкие вздохи нарушают тишину.

Первым очухался прораб.

Он встал, оглядел поле боя. Лысина его блестела от пота, грудь тяжело вздымалась, но в глазах уже загорался знакомый огонёк. Слегка пошатываясь, он подошёл к столу. Среди пустых бутылок, грязных тарелок, остатков еды и размазанного торта нашёл недопитую бутылку шампанского.

Жадно припал к горлышку, запрокинув голову. Светлая жидкость потекла по подбородку, по груди, смешиваясь с потом. Он пил долго, большими глотками, пока бутылка не опустела. Отбросил её в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ну шо, — сказал он, обводя взглядом лежащих женщин. Голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Молодцы, девчонки. Хорошо отметили юбилей.

Он прошёлся между диванами, поглядывая на разметавшиеся тела. Маринка приоткрыла один глаз, лениво улыбнулась. Ира потянулась, довольно жмурясь. Таня лежала на животе, повернув голову набок, с загадочной полуулыбкой. Света свернулась калачиком, прижимая к себе подушку. Катя раскинулась на диване, её огромная грудь тяжело вздымалась, между ног всё ещё блестело влажное. Оксана сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела на Олега с хитринкой.

— А видели, — продолжал прораб, останавливаясь и поворачиваясь ко всем. — Видели, как мы с капитаном мою Оксанку вдвоём отымели? Как она кричала? Как ей понравилось?

Оксана усмехнулась, но ничего не сказала. Только поправила волосы, откинув их с лица.

— Так вот вам, девчонки, новость, — прораб обвёл взглядом всех присутствующих. — Если кто-нибудь из вас когда-нибудь захочет повторить что-то подобное — я не против. Но только по взаимному желанию.

— Охренеть, — выдохнула Ира, приподнимаясь на локте. — Олег Владимирович, вы серьёзно?

— Вполне серьёзно, — кивнул он. — Но точно не сегодня. Сегодня мы все уже на нуле. Вон, капитан еле дышит.

Он кивнул в мою сторону, и все посмотрели на меня. Я действительно едва мог пошевелиться.

— Так что, — подвёл итог прораб, — у нас ещё целая неделя. А дальше уж как пойдёт.

— А осилите? — лениво отозвалась Маринка.

— Силы будут, — усмехнулся прораб, поглядывая на меня. — Капитан у нас выносливый. Я видел.

— А вы? — спросила Таня, приподнимая голову. — Вы тоже выдержите?

— А я старый, но ещё ого-го, — подмигнул он.

Он подошёл к дивану, у которого сидела Оксана, протянул ей руку. Она взяла, поднялась, прижалась к нему.

— Пойдём, Оксан, — сказал он тихо. — Отдохнём. Дай молодёжи тоже передохнуть.

— Ходімо, — кивнула она, и они, обнявшись, пошли к выходу.

У дверей Оксана обернулась, посмотрела на меня долгим взглядом. Улыбнулась.

— Дякую, капітане, — сказала она.

Дверь закрылась. Мы остались вшестером — я и пять девушек. Маринка, Ира, Таня, Света и Катя. Катя уже дремала на диване, поджав под себя ноги, её огромная грудь мерно вздымалась во сне, разметавшиеся русые волосы закрывали лицо.

Маринка с трудом поднялась, покачиваясь, обвела взглядом подруг:

— Всё, девчонки, мыться — и по койкам. Я никакая. Бобик сдох!

Она говорила с улыбкой, но в голосе слышалась усталость. Настоящая, глубокая, звериная усталость.

Ира только простонала в ответ, но послушно встала, на ходу поправляя спутанные волосы. Таня помогла подняться Свете — та едва держалась на ногах, но улыбалась чему-то своему, тихому и светлому. Они, поддерживая друг друга, поплелись в душевую, оставляя за собой мокрые следы на полу.

Катю пришлось будить. Маринка потрясла её за плечо:

— Катюха, вставай. До каюты дойдёшь?

Катя открыла мутные глаза, посмотрела куда-то сквозь меня, улыбнулась блаженно и кивнула. Ира подхватила её под руку, и они ушли все вместе.

Эпилог

Я очень устал. Тело ломило так, что хотелось просто лечь и не вставать никогда. Глаза слипались, мышцы ныли, в паху тянуло сладкой, изнурительной болью.

Но сон не шёл.

Мысли роились в голове — тяжёлые, липкие, как тот крем, которым мы мазались всего несколько часов назад. Они цеплялись друг за друга, переплетались, не давая покоя.

Через неделю всё закончится.

Я не знал, увижу ли их ещё когда-нибудь.

Ни Маринку. Рыжая, дерзкая, веснушчатая. Первая, кто вошла в мою каюту той ночью. «Чур, мой!» — сказала она тогда. И была моей. Много раз. Её смех, её наглые руки, её умение командовать и подчиняться одновременно. Как она скакала на мне, запрокинув голову, рыжие волосы хлестали по спине. Как кричала, кончая. Как потом лежала на моём плече и говорила, что я «нормальный мужик».

Ни Иру. Спортивная, дерзкая, с вызовом в каждом движении. Любительница анала, которая не боялась пробовать новое. Её идеальное тело, длинные ноги, плоский живот. Как она смотрела на меня с вызовом, когда впервые предложила: «Трахни меня в задницу». Как стонала, как кричала, как потом сидела на корточках перед прорабом, ловя его сперму. Сильная, независимая, но такая живая.

Ни Таню. Загадочная, смуглая, с полуулыбкой, за которой скрывались все тайны мира. Её глаза — тёмные, глубокие, в которых хотелось тонуть. Как она двигалась — медленно, тягуче, заставляя забывать обо всём на свете. Её бархатный голос, её нежность и страсть одновременно. С ней хотелось не только трахаться — с ней хотелось разговаривать, узнавать, понимать.

Ни Свету. Нежная, светлая, трогательная. Моя Света. Та, которая боялась, краснела, прятала глаза. И та, которая потом лежала на столе, принимая меня в себя, и смотрела с таким доверием, что сердце заходилось. Она сказала, что влюбилась. Глупая, хорошая, светлая Света. Я не знал, что ей ответить. И теперь уже не узнаю.

Ни Катю. Пышная, огромная, тёплая. Которая боялась своего тела, своей груди, своего желания. И которая расцвела за эти дни, как цветок. Её доверие, её робкие стоны, превратившиеся в крики. Как она впервые попробовала анал, как удивилась, как потом просила ещё. Её грудь, которую я мог ласкать бесконечно.

Ни Оксану. Отдельно, особо. Зрелая, мудрая, щедрая. Пахнущая домом и уютом. Которая пришла мстить, а нашла что-то большее. Её слова у дверей: «Ти справжній». Как будто приговор. Или благословение.

Ни Олю. Ту, с которой всё началось. Ту, что осталась в Киеве, на той скамейке, в номере гостиницы, под тем салютом. Её карие глаза, её хрипловатый смех, её шёпот в темноте: «Будь счастлив». Я даже адреса у неё не спросил.

А как мне с этим дальше жить?

Как жить без этого? Без этих ночей, без этих тел, без этих стонов, без этого безумия, без этого счастья?

Как жить с Леной?

С женой, которая ждёт меня дома и даже не представляет, что происходило со мной в этом рейсе. Которая будет меня встречать с пирогами, целовать в щёку, спрашивать, как прошёл рейс. А я буду смотреть на неё и видеть — Олю, Маринку, Иру, Катю, Свету, Таню, Оксану. Буду вспоминать их запах, их вкус, их тепло.

Я не знал ответа. Ни одного.

Единственное, что поддерживало, что не давало провалиться в отчаяние — мысль о том, что впереди ещё есть неделя.

Целая неделя сексуального рая.

Неделя, чтобы надышаться, насмотреться, налюбиться впрок. На всю оставшуюся жизнь. Чтобы запомнить каждую чёрточку, каждую родинку, каждый стон, каждый взгляд.

Неделя. Семь ночей. А потом — порт. И пустота.

Я закрыл глаза. За иллюминатором серел рассвет, первые лучи солнца золотили воду. Буксир гудел ровно, унося нас всё дальше.

Рейс продолжался.

Александр Пронин

2026


285   21 456457  218   1 
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
Комментарии 1
Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Александр П.