Капитан

Глава 7 Курс молодого бойца

Два дня подряд, вечерами, ко мне приходили четверо — Маринка, Таня, Ира и Света. Мы кувыркались до упаду, благо после того первого марафона я уже знал, как распределять силы. Теперь у нас был ритуал: после ужина они уходили к себе в душевую, а через полчаса стучались в мою дверь. И входили уже в халатиках. На голое тело. Никаких лифчиков, трусиков — только махровая ткань, прикрывающая самое главное.

— Так проще, — объяснила Маринка в первый же вечер. — В тесноте не надо разбираться, где чей лифчик. Снял халат — и готово.

И правда, в моей каюте, где и так едва помещался диван и столик, а всю спальню занимала койка, лишняя возня с бельём была ни к чему.

На третий день за ужином я заметил, что Катя на меня смотрит. Не отводит взгляд, как раньше, а смотрит прямо, с каким-то странным выражением — смесь страха, любопытства и... решимости?

После ужина девушки загадочно переглянулись и ушли к себе, ничего мне не сказав. Я поднялся в каюту, ждал. Думал, придут, как обычно. Но время шло, а никого не было.

Я уже начал думать, что сегодня всё отменяется, когда раздался стук. Не один, а несколько голосов за дверью.

Я открыл.

На пороге стояли все пятеро. Маринка, Таня, Ира, Света — в халатиках, мокрые после душа, с распущенными волосами. А в центре, чуть позади, прижимаясь к Свете, стояла Катя.

Тоже в халатике. Простом, белом, махровом. Запахнутом наглухо, до самого горла. Русые волосы мокрыми прядями лежат на плечах, длинная коса перекинута через плечо. Лицо — пунцовое, глаз не поднимает, руки теребят поясок халата.

— Принимай гостей, капитан, — усмехнулась Маринка, входя. За ней потянулись остальные.

Катя вошла последней, вжав голову в плечи. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Каюта мгновенно наполнилась запахом женских духов и свежестью после душа.

— А это... — начал я, глядя на Катю.

— А это сюрприз, новенькая — сказала Ира, разваливаясь на диване. Халат её распахнулся, открывая длинные загорелые ноги: — Катька созрела.

— Не совсем, — мягко поправила Таня, садясь на стул: — Катя хочет объяснить.

Девушки расселись кто куда. Маринка на кровать, Ира на диван, Таня на стул, Света рядом с ней на краю койки. А Катя так и стояла посреди каюты, не зная, куда себя деть. Руки её дрожали, теребя поясок.

Я подошёл к ней, взял за руку. Пальцы у неё были холодными — от волнения.

— Садись, — сказал мягко, подводя к дивану: — Рассказывай.

Она села на краешек, сжав колени. Подняла на меня глаза — огромные, серо-голубые, с длинными ресницами. В них было столько всего, что у меня сердце сжалось.

— Я... — начала она и запнулась. Голос дрожал.

— Давай, Катюх, — подбодрила Маринка, подсаживаясь к ней с другой стороны. — Мы все свои. Расскажи капитану.

Катя глубоко вздохнула. И заговорила. Тихо, сбивчиво, но я слушал, затаив дыхание.

— У меня... ни разу не было, — сказала она: — По-настоящему. Я девственница ещё.

— Я знаю, — кивнул я: — Мне говорили.

— Но дело не только в этом, — она снова запнулась, сглотнула: — Я пыталась. Один раз. Два года назад. С парнем... он старше был. Я думала, любовь, всё такое.

Глаза её заблестели. Света, сидевшая рядом, взяла её за руку.

— А он... он пьяный был. И грубый. Очень грубый, — голос Кати дрогнул: — У него ничего не получилось, потому что я... я плакала, кричала, а он не останавливался. Пытался силой. Не смог, но... было очень больно. И страшно.

Ира перестала ухмыляться, лицо её стало серьёзным. Таня нахмурилась.

— С тех пор я боюсь, — продолжала Катя, и слёзы потекли по её щекам: — Очень боюсь. Думала, что вообще никогда не смогу. Что со мной что-то не так. А тут вы... и Маринка рассказывала, как у вас... и Таня... и Светка... Я слушала и думала — может, и я смогу? Если... если по-другому? Не как тогда.

Она подняла на меня глаза, мокрые от слёз.

— Я хочу попробовать. С тобой. Но я боюсь. Очень боюсь. Вдруг опять будет больно? Вдруг у меня не получится? Вдруг я опять... закричу?

Я взял её за обе руки.

— Катя, — сказал я тихо, глядя ей в глаза: — Слушай меня внимательно... Если ты скажешь "стоп" — мы остановимся в ту же секунду. Если захочешь просто поговорить и уйти — уйдёшь. Поняла?

Она кивнула, смаргивая слёзы.

— И мы поможем, — встряла Маринка, обнимая Катю за плечи: — Мы все тут будем. Поддержим. Научим. Если надо — разденем, погладим, поцелуем. Чтобы ты расслабилась.

— Чтобы первый раз был не как у той мрази, которая тебя обидела, — добавила Ира жёстко: — А как у принцессы.

— Я тоже боялась, — тихо сказала Света, заглядывая Кате в глаза: — Очень. Помнишь, я тебе рассказывала? А потом... ты знаешь. Всё хорошо было. Даже лучше, чем хорошо.

Катя смотрела на неё, потом на меня, потом на остальных. В глазах её страх понемногу сменялся надеждой.

— Правда? — спросила она тихо: — Вы, правда, поможете?

— Правда, — кивнула Таня, гладя её по плечу: — Мы все через это прошли. У каждой первый раз был — кто с кем, как получилось. Но мы сделаем так, чтоб всё в этот раз будет классно.

Катя выдохнула. Дрожащими руками вытерла слёзы.

— Я попробую, — сказала она: — Я хочу попробовать. Что мне делать?

— Для начала, — улыбнулся я: — Можно я тебя поцелую?

Она кивнула, закусив губу.

Я наклонился и поцеловал её. Осторожно, нежно, едва касаясь губ. Она замерла, не дыша. Потом выдохнула и чуть-чуть ответила. Целовалась она неумело — видно, что опыта почти нет. Но старалась, очень старалась.

— Хорошо, — шепнула она, когда я отстранился: — Приятно. Очень.

— Тогда пошли дальше, — сказала Маринка, вставая и берясь за пояс своего халат: — Давайте-ка для начала сами разденемся. Чтобы Катька не стеснялась, не одна голая будет.

Она ловко развязала пояс, скинула халат на пол и осталась стоять перед нами абсолютно голая — рыжая, веснушчатая, с тёмными сосками и рыжеватым треугольником внизу. Подбоченилась, улыбнулась Кате:

— Видишь? Ничего страшного.

Ира подхватила — встала, стянула халат одним движением, отбросила в сторону. Её спортивное, загорелое тело открылось взгляду — плоский живот, длинные ноги, тёмный треугольник, аккуратно подбритый.

— Тут все голые, — усмехнулась она: — Привыкай.

Таня поднялась плавно, как кошка. Медленно спустила халат с плеч, давая ткани скользнуть по смуглой коже, по тяжёлой груди с тёмными сосками, по крутым бёдрам. Халат упал к ногам, она перешагнула через него и встала рядом с остальными.

Света, чуть краснея, но уже с улыбкой, скинула свой розовый халатик и присоединилась к подругам. Её светлая кожа, нежная грудь с розовыми сосками, светлый треугольник внизу — всё это было уже знакомо, но по-прежнему красиво.

Четыре голые нимфы стояли перед Катей. Разные, но каждая по-своему прекрасная.

— Вот, — сказала Маринка, обводя рукой себя и подруг: — Мы все голые. И ничего. Даже удобно. Ты тоже раздевайся, не бойся. Мы поможем.

Катя смотрела на них, и страх в её глазах постепенно таял. Она глубоко вздохнула, встала, взялась за поясок своего белого халата. Руки её дрожали — теперь уже не от страха, а от волнения. Пальцы не слушались, узел не поддавался.

— Можно мы поможем? — мягко спросила Таня, подходя ближе.

Катя кивнула, не в силах говорить.

Таня и Света подошли к ней с двух сторон. Осторожно, бережно взялись за поясок. Развязали его медленно, не торопясь. Потом взялись за края халата и начали распахивать.

Катя стояла, зажмурившись, вся красная, сжимая кулаки.

Халат распахнулся.

И я увидел её. Всю.

Катя стояла перед нами, прикрывая руками грудь — но даже сквозь пальцы было видно, что там скрывается нечто невероятное. Таня и Света осторожно отвели её руки в стороны, и Катя предстала перед нами полностью открытая.

У меня перехватило дыхание.

Она была прекрасна. Лицо — удивительной красоты: правильные черты, высокие скулы, пухлые губы, которые она сейчас покусывала от волнения. Носик с лёгкой горбинкой, придающий лицу особую выразительность. Глаза — серо-голубые, огромные, с длинными пушистыми ресницами, сейчас смотрели на меня с такой смесью страха и надежды, что сердце сжималось. Русые волосы, ещё влажные после душа, мягкими волнами падали на плечи, длинная коса расплелась, и теперь они лежали свободно, обрамляя лицо.

Шея длинная, тонкая, с нежной кожей, на которой билась маленькая жилка. Ключицы выступали красиво, переходя в плечи — чуть широковатые, но это только добавляло ей стать.

И ниже... ниже начиналось то, от чего у всех перехватило дыхание, особенно у меня.

У Кати была огромная грудь. Настоящая, тяжёлая, роскошная. Пышные, полные чаши, которые просто невозможно было не заметить. Крупные розовые соски уже затвердели от волнения, торчали, как спелые ягоды, сморщившись от прохлады или возбуждения. Грудь вздымалась часто-часто, и при каждом вздохе тяжело колыхалась, приковывая к себе взгляды.

Талия у неё была тонкая — удивительно тонкая для такой груди, переходящая в широкие бёдра. Живот чуть округлый, мягкий, с ямочкой пупка. Бёдра тяжёлые, настоящие, с ямочками по бокам. Ноги стройные, с крепкими икрами и изящными щиколотками.

А внизу живота — светлый треугольник волос, аккуратный, ухоженный, чуть влажный.

Я перевёл взгляд на остальных. Маринка — грудь второго размера, аккуратная, упругая, с тёмными сосками. Ира — тоже второй, спортивная, подтянутая. Таня — чуть побольше, но тоже не больше второго с половиной. Света — маленькая, нежная, розовые соски. А у Кати — минимум четвёртый, а то и пятый. Настоящее богатство, настоящая женщина, которая почему-то считала себя некрасивой.

— Ни хрена себе, — выдохнула Ира, забыв закрыть рот: — Катька, ты... у тебя это... охренеть.

— Я думала, у тебя просто большая, — сказала Маринка, подходя ближе и разглядывая Катю с нескрываемым восхищением: — Но чтоб такая...

— Дай потрогать? — спросила Таня, и в голосе её слышалось искреннее любопытство.

Катя замерла, не зная, что ответить. Но Маринка уже подошла, осторожно положила ладони на эту невероятную грудь.

— Мягкая, — удивлённо сказала она: — Тяжёлая. Настоящая. Катька, ты сокровище.

Ира тоже подошла, взяла в руки, прикинула вес.

— Это ж сколько в тебе килограммов? — усмехнулась она: — Спина не болит?

— Болит иногда, — еле слышно ответила Катя, не поднимая глаз.

— А мы тебе массаж сделаем, — пообещала Света, подходя и тоже касаясь этой красоты.

Четыре подруги обступили Катю, трогали её грудь, гладили, сжимали, рассматривали. Катя стояла, вся красная, но уже не от страха — от смущения и... кажется, ей начинало нравиться это внимание.

— А соски какие, — заметила Таня, проводя пальцем по одному: — Крупные, нежные. Смотрите, как затвердели.

— Дай попробовать, — попросила Ира и, не дожидаясь разрешения, наклонилась и взяла один в рот.

Катя вздрогнула, охнула, вцепилась в плечи Ире. Но не отстранилась.

— Хорошо? — спросила Ира, отпуская на секунду.

— Да... — выдохнула Катя: — Странно, но... приятно.

— А так? — спросила Маринка, беря в рот второй сосок.

Катя застонала тихо, запрокинув голову. Её грудь, такая большая и тяжёлая, оказалась невероятно чувствительной.

— Осторожнее, — сказал я, наблюдая за этим зрелищем: — Не напугайте.

— Не боись, капитан, — усмехнулась Маринка, отпуская сосок: — Мы аккуратно. Мы её подготовим, а уж потом ты в дело вступишь.

Таня и Света гладили Катю по бокам, по спине, по животу. Ира и Маринка продолжали ласкать грудь — языками, губами, пальцами.

— Ложись, — скомандовала Маринка: — На спину. Будем тебя готовить.

Катя послушно легла на кровать, раздвинув ноги. Четыре женщины обступили её, принялись гладить — каждая свой участок. Таня — лицо, шею. Света — грудь. Ира — живот. Маринка — внутреннюю сторону бёдер.

— А ты, капитан, чего сидишь? — усмехнулась Ира, глядя на меня: — Раздевайся. Не видишь, мы тут работаем?

Девушки синхронно повернулись ко мне. Маринка подошла, взялась за край моей футболки.

— Помочь?

Я кивнул.

В мгновение ока они меня раздели. Четыре пары рук стянули футболку, спустили джинсы вместе с трусами. Я стоял перед ними голый, и член уже стоял — твёрдый, готовый, налитой.

— Ого, — усмехнулась Ира, глядя на него: — А капитан-то готов. Давно так стоит?

— Давно, — признался я.

— Потерпи, — сказала Маринка, подталкивая меня к кровати: — Сначала мы. Потом ты.

Я сел рядом с Катей, взял её за руку. Она посмотрела на меня, и в глазах её уже не было страха — только доверие и лёгкое волнение.

Минут через пять, когда Катя уже расслабилась, тихо постанывала под ласками подруг, Маринка подняла голову.

— Кать, можно я проверю?

Катя кивнула, закусив губу.

Маринка осторожно раздвинула её ноги шире, провела пальцами по складкам. Катя вздрогнула, но не отстранилась.

— Интересно, — сказала Маринка, поднимая глаза.

— В смысле? — не понял я.

— Ну... обычно у девственниц есть плёнка. А тут... — она осторожно ввела палец внутрь, на сантиметр. Катя охнула, но не от боли — от неожиданности: — Палец входит свободно. И глубоко.

— Что это значит? — спросила Катя испуганно.

— Это значит, — сказала Таня, — что тот урод два года назад тебе её уже порвал. Но сделал это грубо, больно, и скорее всего, не до конца. Входа не было, а плёнка лопнула. Поэтому ты и боялась — потому что помнила боль.

— Но тогда я... — Катя запнулась.

— Ты всё ещё девственница, — сказал я мягко: — Секса у тебя не было. Была травма. А сейчас будет первый раз — настоящий, правильный, нежный.

Катя выдохнула. На глазах её выступили слёзы — но не от боли, от облегчения.

— Значит, не будет больно? — спросила она.

— Не будет, — пообещал я. — Если что — сразу скажешь, остановимся. Но думаю, что боли не будет. Будет только приятно.

Я взял тюбик вазелина — уже пригодился, не зря из аптечки стащил — выдавил на пальцы, смазал себе член. Потом осторожно коснулся пальцами её промежности, смазал и там, хотя она уже была влажной.

— Готова? — спросил я.

Катя кивнула, глядя мне в глаза.

Я лёг сверху, раздвинул её ноги коленом. Член упёрся во влажную плоть. И тут я вспомнил Лену. Мою будущую жену. С ней всё было по-другому — торопливо, неловко, в тесной общажной комнате под скрип пружин. Я тогда был нетерпеливый, неопытный, боялся, что кто-то войдёт, что она передумает, что у меня не получится. Но получилось. Кровь, слёзы, потом её испуганные глаза и моё дурацкое «прости». Мы оба не знали, что делать дальше. А сейчас... сейчас я знал. Знал, как сделать так, чтобы было не больно. Знал, как не торопиться. Знал, что после этого не будет слёз.

Я начал входить. Медленно, очень медленно. Сначала только головка. Катя замерла, затаив дыхание: — Больно? — спросил я.

— Нет... — выдохнула она, и удивление в её глазах сменилось радостью: — Не больно! Совсем!

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Чувствовал, как тугие стеночки раздвигаются, принимают мой член. Никакого препятствия — только влажное, горячее тепло.

Я вошёл полностью.

Катя выдохнула, выгнулась, вцепившись в мои плечи. Но не от боли — от полноты ощущений.

Я начал двигаться. Медленно, осторожно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Катя застонала — громко, не сдерживаясь. Её огромная грудь колыхалась в такт моим движениям, соски прыгали перед глазами.

Вокруг нас столпились девушки. Маринка гладила Катю по голове, шептала что-то ласковое. Таня держала её за руку. Света целовала в губы. Ира гладила её по груди — по этой огромной, прекрасной груди.

— Хорошо? — спросил я.

— Да! — выкрикнула Катя: — Очень хорошо!

Она кончила быстро — первый раз в жизни, по-настоящему, с мужчиной внутри. С тихим криком, содрогаясь, сжав меня так сильно, что я замер.

— Ох... — выдохнула она, открывая глаза. — Это... это было...

— Круто? — усмехнулась Ира.

— Невероятно, — прошептала Катя и улыбнулась, счастливо, свободно, наконец-то освободившись от своего страха.

Я вышел из неё, лёг рядом. Девушки облепили её со всех сторон, целовали, гладили, поздравляли.

— Теперь ты настоящая женщина, — сказала Маринка.

Катя улыбнулась сквозь слёзы и посмотрела на меня.

— Спасибо, — сказала она: — Спасибо тебе.

Я поцеловал её в лоб.

— Это тебе спасибо. За доверие.

Катя прижалась ко мне, и я чувствовал, как её огромная грудь расплющивается о мою грудь. Тёплая, мягкая, невероятная.

— А теперь, — сказала Маринка? — Капитан, у тебя есть ещё силы? Катьке надо показать, что первый раз — это только начало.

Катя посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах, ещё влажных от слёз счастья, не было уже страха — только жадное любопытство и лёгкое смущение. Длинные русые волосы разметались по плечам, пухлые губы приоткрылись, на щеках горел румянец.

Она отодвинулась на край кровати, поджав под себя ноги. Устроилась поудобнее, обхватила колени руками. Её огромная грудь тяжело лежала на бёдрах, соски торчали, набухшие, розовые. Она уже не стеснялась — смотрела с живым интересом, готовая впитывать каждое движение.

— Ира, ты первая, — скомандовала Маринка: — Ты у нас любительница.

Ира усмехнулась своей наглой улыбкой и встала на четвереньки, прогнувшись в спине. Её спортивные ягодицы туго натянулись, тёмное колечко между ними подрагивало в ожидании. Короткие тёмные волосы взмокли, на лбу выступила испарина.

— Давай, капитан. Трахни меня в задницу. Я соскучилась. Весь день об этом думала.

Я потянулся, взял в ладонь тюбик с вазелином — уже почти полупустой, но ещё на пару раз хватит. Выдавил щедро на пальцы — густую, прозрачную массу.

Сначала смазал её. Осторожно провёл пальцами по тугому колечку, массируя, разогревая. Ира застонала, подаваясь назад. Я ввёл палец внутрь — сначала один, потом второй, растягивая, подготавливая.

— Давай, не томи, — выдохнула она, вцепившись в подушку.

Я смазал свой член — от основания до головки, щедро, не жалея. Член стоял твёрдо, налитой кровью. Потом приставил к узкому колечку и начал давить.

Головка вошла — туго, горячо. Ира застонала громко, запрокинув голову. Я вошёл глубже, потом ещё глубже, пока не упёрся в самое нутро.

— Да... — выдохнула она: — Вот так... двигайся...

Я начал двигаться в ней. Жёстко, ритмично, но сдерживал себя — нельзя кончать раньше времени. Ира стонала, вцепившись в подушку, её ягодицы ходили ходуном при каждом толчке. Пот стекал по её спине, блестел в свете свечи.

Катя смотрела заворожённо. Глаза её были широко раскрыты, зрачки расширены так, что радужки почти не осталось. Губы приоткрылись, дыхание участилось, и она сама не замечала, как её рука непроизвольно легла на собственную грудь, пальцы сжали сосок сквозь тонкую ткань сарафана. Она не отрывала взгляда от того места, где мой член входил в Иру, исчезал в ней с каждым толчком, появлялся снова — мокрый, блестящий, пульсирующий.

— Ох... — выдохнула Катя, сама не замечая, как начинает дышать чаще, как её пальцы уже не просто лежат на груди, а мнут её, играют с соском.

Ира кончила быстро — с криком, содрогаясь всем телом. Её внутренние мышцы сжали мой член с невероятной силой, пульсируя ритмично, выжимая. Я замер внутри неё, чувствуя, как волны её оргазма прокатываются по телу, передаваясь мне.

Я вошёл в неё до упора — и всё внутри отпустило. Не сдерживался больше, не думал. Просто отдался тому, что накатывало горячей, неудержимой волной. Толчки шли сами, глубокие, сильные, один за другим, пока не кончились. Ира замерла подо мной, принимая, чувствуя, как пульсации затихают глубоко внутри. Её тело вздрагивало в такт последним спазмам — мелко, часто, уже на излёте.

Когда я вышел, из неё потянулось густое, белое — смешалось с вазелином, потекло по ягодицам, по промежности, тяжёлыми каплями на простыню, впитываясь в ткань тёмными пятнами. Ира не шевелилась, только дыхание сбивалось, и я видел, как спина её подрагивает.

— Охренеть, — выдохнула Ира, обмякая на кровати, раскинув руки и ноги, тяжело дыша. — Капитан... ты меня уделал.

Я встал, чувствуя, как по телу течёт пот, как дрожат ноги, как сердце колотится где-то в горле. Каждая мышца ныла, в паху тянуло сладкой, изнурительной болью. Телу нужна была передышка.

— Я в душ, — сказал я хрипло и, не дожидаясь ответа, скользнул в душевую кабинку.

Щёлкнул замок, и тёплая вода полилась сверху, смывая пот, усталость, липкие следы. Я стоял под струями, закрыв глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по груди, по ногам. Мысли всё ещё крутились вокруг того, что происходило в каюте — стоны Иры, взгляд Кати, запах женских тел, смешанный с запахом секса. Я стоял под водой, и чувствовал, как силы потихоньку возвращаются.

Я вышел, замотанный в большое махровое полотенце. Волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу, с плеч стекали капли.

В каюте было тесно от голых тел. На кровати, на диване, на стульях. Света сидела в углу дивана, поджав ноги, и лениво наблюдала за происходящим. Таня развалилась рядом, её рука лежала на бедре Светы, поглаживая кожу. На кровати втроём сидели Ира, Маринка и Катя. Ира лениво потягивалась, разминая затёкшие мышцы, на её лице блуждала сытая, довольная улыбка. Маринка что-то шептала Кате, наклонившись к самому уху, а та краснела, но не отводила глаз — наоборот, смотрела на меня с каким-то новым, жадным выражением.

— О, капитан, — Маринка обернулась ко мне, заметив, что я вышел. — А горилка у тебя ещё есть?

— Есть, — усмехнулся я, подходя к рундуку и доставая новую бутылку.

— А то, — она приняла бутылку, ловко разлила по рюмкам — сразу пять, всем поровну. — Надо расслабиться после таких упражнений. И не только расслабиться.

Она протянула рюмку Кате, та взяла, поморщилась, глядя на прозрачную жидкость, но под взглядом Маринки решительно опрокинула в себя. Закашлялась, замахала руками, но справилась. Ира и Маринка последовали её примеру, выпили залпом, довольно крякнув. Таня со Светой тоже взяли свои рюмки, чокнулись и выпили — Света закашлялась не хуже Кати, Таня только поморщилась. Я тоже опрокинул в себя рюмку, чувствуя, как жгучая жидкость обжигает горло и разливается теплом где-то в груди.

— Слушай, капитан, — Маринка поставила пустую рюмку на стол и посмотрела на меня с хитринкой, которая не предвещала ничего хорошего: — А чего это твой друг приуныл?

Она кивнула на мой член, вяло свисающий из-под полотенца.

— Устал, — усмехнулся я, поправляя полотенце.

— А мы его сейчас разбудим, — Маринка подмигнула Кате, и в этом подмигивании было столько азарта, что я невольно улыбнулся: — Катюха, иди-ка сюда. Учиться будешь.

Катя замялась, покраснела до корней волос, но послушно поднялась с кровати и подошла. Маринка усадила меня на стул, раздвинула полотенце, открывая мой вялый член. Катя опустилась на колени рядом, глядя на него с таким выражением, будто видела впервые.

— Смотри, — сказала Маринка, беря мой член в руку. Её пальцы — тёплые, уверенные — сомкнулись на нём, поглаживая, массируя: — Сначала надо его погладить, разогреть. Нежно так, без спешки. Чтобы он почувствовал, что его хотят.

Она медленно провела рукой по члену, от основания до головки, потом обратно. Помассировала яйца, покатала их в ладони. Член начал оживать, наливаться кровью, приподниматься.

— Видишь? — Маринка кивнула на происходящие изменения: — Он откликается. Теперь берёшь в рот.

Она наклонилась, взяла головку в рот — медленно, смакуя. Её язык обвёл её, посасывая, дразня. Потом она взяла глубже, почти на половину, и снова выпустила, облизнув губы.

— Поняла? — спросила она Катю, глядя на неё снизу вверх: — Сначала головка, языком работаешь. Потом глубже, но не торопишься. Он сам покажет, когда готов.

Катя кивнула, глядя на член с каким-то новым, жадным выражением. Она облизнула свои губы, словно пробуя что-то на вкус.

— Теперь ты, — сказала Маринка, отодвигаясь, но оставаясь рядом, чтобы подсказывать.

Катя наклонилась, неуверенно взяла головку в рот. Её язык двигался робко, но старательно — она обводила головку, посасывала, пробовала. Я застонал, чувствуя, как член твердеет, наливается под её неумелыми, но такими старательными ласками.

— Умница, — похвалила Маринка, гладя Катю по голове: — А теперь глубже, не бойся. Расслабь горло, представь, что ты глотаешь, но не глотаешь.

Катя попробовала, взяла глубже, и вдруг закашлялась, выпустив член. На глазах выступили слёзы.

— Ничего, — усмехнулась Ира, наблюдавшая за всем со стороны, лениво почёсывая живот: — Первый раз всегда так. У меня тоже было. Привыкнет.

— Давай ещё раз, — мягко сказала Маринка, вытирая Катины слёзы пальцем: — Только медленнее. Не торопись.

Катя глубоко вздохнула, вытерла слёзы и снова наклонилась. На этот раз она действовала осторожнее — взяла головку, обвела языком, потом чуть глубже, ещё чуть. Я чувствовал, как она учится, как втягивается, забывая о стеснении. Её рука, следуя подсказкам Маринки, легла на основание члена, массируя в такт движениям рта.

— Хорошо, — шептала Маринка, направляя её: — Вот так... языком работай... глубже... не бойся...

Катя слушалась, и с каждой минутой у неё получалось всё лучше. Член стоял уже твёрдо, пульсируя у неё во рту, и я чувствовал, как приближается разрядка.

— Молодец, — сказала Маринка, когда Катя выпустила член, тяжело дыша, с блестящими глазами и влажными от слюны губами: — Из тебя выйдет толк. Ещё пару тренировок — и будешь как я.

Катя улыбнулась — счастливо, довольно, гордо. Она посмотрела на меня, и в её глазах читалось: «Я смогла».

— А теперь, — Маринка взяла бутылку и снова разлила по рюмкам: — Теперь за Катю. За её первый минет.

Мы выпили. Горилка обожгла горло, но в этот раз Катя даже не поморщилась — только улыбнулась и прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Ночь продолжалась.

Воздух в каюте был густой, пропитанный запахом секса, пота и сладковатым ароматом горилки. Свеча на столе оплыла, но всё ещё горела, отбрасывая пляшущие тени на стены, на разбросанную одежду, на голые тела, которые, казалось, светились изнутри в этом полумраке.

— Теперь Света, — сказала Маринка, и голос её прозвучал как приговор, от которого по коже побежали мурашки.

Света вздрогнула, услышав своё имя. Застеснялась, как всегда, но послушно легла на спину, раздвинув ноги. Русые волосы разметались по подушке золотистым ореолом, нежное лицо с ямочками на щеках горело таким румянцем, что даже в полумраке было видно. Её маленькая грудь с розовыми сосками вздымалась часто-часто, соски затвердели, торчали, как спелые ягодки. Она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было столько доверия, столько надежды, столько желания, что у меня сердце пропустило удар.

Я лёг сверху, чувствуя, как её тело подо мной дрожит — мелко, едва уловимо. Член коснулся её промежности, влажной, горячей, готовой. Мой член вошёл медленно, очень медленно, чувствуя, как её киска принимает меня — нежно, туго, но податливо. Она была влажной, готовой, тёплой — такой тёплой, что казалось, я погружаюсь в самую суть жизни.

— Хорошо... — выдохнула она, и этот выдох был громче любого крика.

Света обвила ногами мою спину, прижимая теснее, впиваясь пятками в ягодицы. Её руки легли мне на плечи, пальцы зарылись в кожу. Я начал двигаться в ней. Плавно, глубоко, чувствуя, как её тело расслабляется, как оно учится принимать, как раскрывается мне навстречу. Света стонала — тихо сначала, сдерживаясь, но с каждым толчком всё громче, всё свободнее. Её руки гладили мою спину, потом впивались ногтями, оставляя красные полосы.

Катя смотрела на это, не отрываясь. Она сидела на кровати, поджав ноги, и переводила взгляд с моего лица на лицо Светы, на то место, где наши тела соединялись. Её рука снова легла на грудь, пальцы сжали сосок, и она даже не замечала этого, полностью поглощённая зрелищем.

Света кончила быстро — с тихим, удивлённым криком, словно сама не ожидала от себя такого. Её тело выгнулось, сжалось вокруг меня с такой силой, что я замер на мгновение, чувствуя, как пульсации её оргазма прокатываются по всему телу. Потом она обмякла, тяжело дыша, и я медленно вышел из неё, чувствуя, как опустошение смешивается с нежностью.

— Таня, теперь ты, — скомандовала Маринка, и голос её звенел от возбуждения.

Таня поднялась с грацией кошки — плавно, текуче, будто вся состояла из одного движения. Легла на спину, раздвинув длинные смуглые ноги, и я снова увидел, какая она красивая. Её грудь с тёмными сосками вздымалась часто, чёрные волосы разметались по подушке, закрывая половину лица, но глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — смотрели на меня неотрывно. На губах играла та самая загадочная улыбка, за которой скрывались все тайны мира.

Я лёг сверху, член вошёл в неё глубоко, сразу, без предисловий. Она была другой — плавной, тягучей, как тёплый мёд, текучий и сладкий. Я начал двигаться медленно, смакуя каждое движение, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её тело дышит в такт моим толчкам.

— Смотри на меня, — шепнула она, и я смотрел. В её глаза, глубокие, бездонные, в которых тонуло всё — мысли, время, реальность.

Таня стонала тихо, но сильно, и каждый её стон отдавался во мне дрожью. Её руки гладили мою спину, сжимали ягодицы, прижимали к себе. Её глаза не отрывались от моих, и я видел, как расширяются зрачки, как темнеет взгляд с каждым моим движением.

Она кончила, содрогаясь — сильно, мощно, сжав меня внутри ритмичными пульсациями, которые, казалось, длились вечность. Я замер, чувствуя, как волны её оргазма прокатываются по мне, и только когда она обмякла, медленно вышел, переводя дыхание.

Член стоял, налитой, готовый, но я держал себя в руках. Ещё не время.

— Марина, теперь ты, — сказал я, глядя на рыжую бестию.

Маринка услышала, улыбнулась своей наглой, дерзкой улыбкой. Легла на спину, раздвинула ноги, но вдруг покачала головой.

— Нет, — сказала она, переворачиваясь: — Я хочу как Ира. Сзади. Это мой любимый вариант!

Она встала на четвереньки — и я залюбовался. Рыжая, дикая, с хищной улыбкой на лице. Рыжие волосы рассыпались по плечам, падали на грудь, закрывали соски. Веснушки на бледной коже блестели от пота, делая её ещё более живой, ещё более настоящей. Её ягодицы — круглые, тугие, с ямочками по бокам — поднялись высоко, открывая влажное, уже готовое колечко.

Я взял тюбик вазелина — оставалось совсем чуть-чуть, на донышке. Выдавил остатки на пальцы, смазал её тёмное колечко, массируя, растягивая, подготавливая. Маринка застонала, подаваясь назад, насаживаясь на мои пальцы.

— Давай, капитан, — выдохнула она: — Как следует. Не жалей меня.

Я смазал член остатками вазелина, приставил к колечку и вошёл сразу, глубоко. Маринка закричала — не от боли, от удовольствия, от полноты ощущений. Её крик был диким, первобытным, таким, от которого кровь стынет в жилах и закипает одновременно.

— Да! — кричала она: — Ещё! Сильнее!

Я начал двигаться. Жёстко, быстро, вколачиваясь в неё с каждым толчком. Её ягодицы ходили ходуном, рыжие волосы хлестали по спине, по моим рукам. Она стонала, кричала, вцепившись в подушку так, что костяшки побелели. Её тело жило своей жизнью — дрожало, выгибалось, принимало меня снова и снова.

Катя смотрела на это, приоткрыв рот. Её рука уже не просто лежала на груди — она сжимала её, массировала, пальцы играли с соском, спускались ниже, к животу, к самому сокровенному. Она дышала всё чаще, и я видел, как её глаза горят в свете свечи.

Маринка застыла — и всё её тело словно выключили. Ни крика, ни стона — только тишина и эта дикая, неестественная неподвижность. А потом, когда я вышел, из неё потянулось — густое, белое, смешалось с вазелином, потекло по ягодицам, по бёдрам, тяжёлыми каплями на простыню. Она не шевелилась, только дышала — я видел, как поднимается и опускается её спина, и всё.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как по всему телу разливается приятная, тёплая усталость. В каюте было тихо — только тяжёлое дыхание пяти человек нарушало тишину.

— Обалдеть, — выдохнула Маринка, поворачивая голову и глядя на меня с сытой, довольной улыбкой: — Капитан, ты монстр.

Я только усмехнулся в ответ.

Катя всё это время сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и смотрела. Не отрываясь. Глаза её блестели в свете догорающей свечи, зрачки расширились, в них плескалось что-то новое — смесь страха, любопытства и жадного, почти голодного желания. Грудь вздымалась часто-часто, соски затвердели, торчали, и она даже не замечала, как её собственная рука гладит их, сжимает, ласкает, спускается ниже по животу, к самому сокровенному. Она была прекрасна в этом забытьи — большая, тёплая, живая, ещё не знающая, что её ждёт, но уже готовая принять это.

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Та самая Катя, которая ещё неделю назад краснела от каждого взгляда, пряталась за спины подруг и молчала в углу, — сейчас сидела передо мной, готовая на всё. И от этого внутри разливалось такое тепло, такая гордость, что хотелось кричать.

— А теперь твоя очередь, — сказала Маринка, подползая к Кате и касаясь её плеча. Голос её был мягким, но в нём слышалась та уверенность, которая не терпела возражений: — Иди сюда, красавица. Курс молодого бойца надо пройти до конца.

Катя вздрогнула, услышав своё имя. На мгновение в её глазах мелькнул страх — тот самый, детский, от которого хотелось защитить, спрятать, уберечь. Но она глубоко вздохнула, шумно выдохнула и кивнула. Послушно слезла с кровати, встала на пол босыми ногами. Прохладный линолеум под ступнями заставил её поёжиться, но она не отступила.

Маринка развернула её лицом к кровати, поставила раком — руки на край, спина прогнута, ноги чуть шире плеч. Провела ладонью по позвоночнику, от шеи до самого низа, чувствуя, как под пальцами пробегают мурашки.

— Вот так, — шепнула она: — Замри.

Катя замерла. Её огромная грудь тяжело свисала вниз, касаясь сосками простыни, и при каждом вздохе колыхалась, приковывая к себе взгляд. Ягодицы — круглые, белые, нежные — поднялись высоко, открывая то, что было скрыто: розовые, влажные складочки, уже пульсирующие в ожидании. Между ними, в самой глубине, блестел светлый треугольник волос, мокрый от возбуждения.

Я подошёл сзади. Взял тюбик вазелина, выдавил на пальцы. Но Маринка перехватила мою руку:

— Дай я. У меня нежнее.

Она осторожно, почти невесомо коснулась пальцами того самого места. Катя вздрогнула, дёрнулась, но Маринка придержала её за бедро:

— Тихо, тихо... расслабься...

Она начала массировать — медленно, круговыми движениями, втирая вазелин, растягивая, подготавливая. Катя вздрагивала, закусывала губу, но терпела, дышала, старалась расслабиться.

— Умница, — шептала Маринка: — Самая лучшая. Сейчас всё будет хорошо.

Потом она смазала меня — быстро, уверенно, и кивнула:

— Давай.

Я приставил член к тому самому месту. Просто приставил, не двигаясь. Дал ей почувствовать, почувствовать, что будет дальше.

Катя замерла. Всё её тело напряглось, пальцы вцепились в край кровати так, что костяшки побелели.

Я начал входить. Медленно. Так медленно, что, казалось, время остановилось. Сначала только головка — она уткнулась в тугое колечко, растянула его, продавила.

Катя замерла, перестав дышать совсем.

— Больно? — спросил я, замирая.

— Нет... — выдохнула она, и голос её дрожал: — Нет... странно... но не больно...

Я вошёл глубже. Ещё глубже. Чувствовал, как её тугое нутро раздвигается, принимает меня, сжимается вокруг. Катя застонала — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в край кровати. Это был не крик боли — это был звук удивления, открытия, того, что внутри неё происходит что-то, чего она никогда не испытывала.

Я начал двигаться. Медленно, плавно, чувствуя каждый миллиметр внутри неё. Катя стонала громче с каждым толчком. Её огромная грудь колыхалась в такт, тяжёлая, невероятная, соски чертили круги в воздухе.

Девушки обступили нас плотным кольцом. Ира гладила Катю по спине, по ягодицам, помогала мне, раздвигая их шире. Таня целовала плечи, шею, покусывала мочку уха. Света держала за руку, шептала: «Ты молодец, Катюш, ты умница». Маринка сидела спереди, глядя Кате в глаза, улыбалась, кивала.

— Хорошо? — спросила она.

— Да... — выдохнула Катя сквозь стоны: — Очень... я чувствую... так глубоко... я сейчас...

Её тело напряглось. Выгнулось. Задрожало. И вдруг — оргазм.

Не крик, не вопль, а какой-то глубокий, грудной стон, вырвавшийся из самой души. Он был тихим, но таким пронзительным, что у меня мурашки побежали по коже. Её внутренние мышцы сжались вокруг меня с такой силой, что я замер, чувствуя, как пульсации прокатываются волнами, затихая и снова нарастая. Раз, другой, третий — пока не стихли совсем.

Я замер внутри неё, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот момент. Смотрел, как подрагивает её спина, как мелко дрожат ягодицы, как по позвоночнику пробегает последняя дрожь. Как она выдыхает — долго, шумно, облегчённо.

Потом она обмякла. Обессиленно, полностью, будто из неё вынули стержень. Я медленно вышел — и увидел, как из неё потянулось густое, белое, смешанное с вазелином. Оно потянулось по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, тяжёлыми каплями на простыню, впитываясь в ткань тёмными пятнами.

Катя не упала только потому, что Ира подхватила её, прижала к себе, гладя по голове, целуя в висок.

— Умница, — шепнула она: — Ты умница, Катюш. Ты справилась. Прошла курс молодого бойца.

Света подползла с другой стороны, обняла, прижалась. Таня гладила по спине. Маринка сидела напротив и улыбалась — тепло, довольно, почти по-матерински.

А я стоял и смотрел на них. На этих четырёх подруг, окруживших Катю заботой и нежностью. На Катю, которая плакала — тихо, беззвучно, но это были слёзы счастья, освобождения, благодарности. И чувствовал, как внутри разливается что-то такое огромное, такое тёплое, что словами не передать.

Катя лежала на кровати, запрокинув голову, раскинув руки. Русые волосы разметались по подушке золотистым ореолом, огромная грудь распласталась по груди, соски торчали вверх, тёмно-розовые, набухшие, живые. Глаза её смотрели на меня — и в этом взгляде было столько всего сразу: доверие, благодарность, жадное любопытство и тот самый детский восторг, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

Я смотрел на неё и не верил, что эта девушка — та самая, что ещё недавно прятала глаза, краснела от каждого слова и молчала в углу, — сейчас лежит передо мной, готовая принять всё, что я дам.

Девушки обступили её плотным кольцом, окружили заботой и нежностью. Маринка сидела сбоку, гладила по голове, перебирала влажные от пота пряди. Таня легла рядом, целовала плечо, шею, шептала что-то ласковое на ухо. Света взяла за руку, сжимала пальцы, улыбалась. Ира устроилась в ногах, гладила бёдра, живот, водила ладонями по коже, подражавшей от возбуждения.

Катя зажмурилась на секунду, впитывая эти прикосновения, а потом открыла глаза и снова посмотрела на меня. Молча. Ждала.

Маринка наклонилась к её уху, но сказала так, чтобы я слышал:

— Ты ещё не до конца прошла курс молодого бойца, Катюх. Есть ещё одна ступенька.

Катя вздрогнула, вопросительно посмотрела на неё.

— Капитан, — Маринка повернулась ко мне, и в глазах её плясали те самые хитринки: — накорми её. Дай ей узнать твой вкус. Тогда будет до конца. Тогда она станет настоящей.

Катя перевела взгляд на меня. В её глазах читалось понимание — она знала, о чём речь. Знала и ждала.

— Открой ротик, — мягко сказала Таня, и голос её звучал как колыбельная.

Катя послушно открыла рот, высунула язык. Розовый, влажный, чуть подрагивающий в предвкушении. Глаза её не отрывались от моего лица.

Я встал над ней, чувствуя, как тяжело колотится сердце где-то в горле. Член был мокрым, липким от всего, что случилось за эту ночь, — от смазки Иры, от соков Марины, от всего того безумия, что мы пережили вместе. Он пульсировал в такт сердцебиению, готовый наконец отдать всё, что накопилось.

— Давай, капитан, — шепнула Ира откуда-то снизу: — Накорми нашу малышку. Она заслужила.

Я взял член в руку. Медленно провёл по нему, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Катя смотрела на это движение, и я видел, как её язык чуть шевельнулся, будто пробуя на вкус то, что ещё не случилось.

— Смотри на него, Катюха, — шептала Маринка, гладя её по голове: — Смотри, как он кончать будет. Этот салют для тебя.

Я ускорил темп. Чувствовал, как напряжение нарастает где-то в самой глубине, как поднимается всё выше, сжимаясь в тугой, горячий узел. Дыхание перехватило, в висках застучало.

— Сейчас, — выдохнул я.

И меня отпустило.

Тёплая, густая волна выплеснулась наружу, ударив прямо в открытый рот Кати. Она вздрогнула всем телом — но не отстранилась, не закрылась. Наоборот — подалась вперёд, принимая, вбирая, глотая.

— Да, — выдохнула Ира где-то рядом.

Следующая порция попала ей на язык — она замерла на мгновение, чувствуя вкус, а потом сглотнула, не отрывая от меня взгляда. Ещё одна — на губы, на щёку, потекла по подбородку тёплой, тяжёлой каплей. Катя не вытирала, не отворачивалась — только смотрела, ждала, принимала.

Я водил членом перед её лицом, размазывая то, что ещё вытекало. Белые струйки ложились на её щёки, на нос, на лоб, на подбородок, стекали по шее вниз, на грудь. Катя подставлялась, ловила ртом, облизывала губы.

Когда всё стихло, Катя лежала с закрытыми глазами, и сперма стекала по её лицу на шею, на грудь, на эту огромную прекрасную грудь, покрывая её белыми разводами. Тяжёлые капли падали на живот, на бёдра, впитывались в простыню тёмными пятнами.

Она открыла глаза. Облизнула губы. Улыбнулась — такой улыбкой, какой я не видел ни у кого. Счастливой, пьяной, невероятно красивой.

— Вкусно, — сказала она хрипло. Голос сел совсем, но в нём слышалось столько всего: — Очень вкусно. Солёное такое... тёплое...

— Нравится? — спросила Ира, и в голосе её не было насмешки — только тепло.

— Очень, — Катя собрала пальцем сперму со своей груди, медленно отправила в рот, облизала палец: — Я и не знала, что это так... классно.

— Теперь знаешь, — улыбнулась Маринка, и в этой улыбке было столько материнской гордости, что у меня снова защемило внутри.

Мы все рухнули на кровать, переплетённые, мокрые, липкие, опустошённые до самого дна. Катя прижималась ко мне, её огромная грудь расплющивалась о мою грудь, сперма с её лица пачкала мою кожу, но это было неважно. Важно было только это тепло, эта близость, это чувство, что мы все здесь — свои.

Девушки облепили нас со всех сторон, как птенцы гнездо. Кто-то гладил по голове, кто-то целовал плечо, кто-то просто лежал рядом, дыша в такт...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026