Я ВСЕ ВИЖУ. Дневник Острошицкого извращенца

Автор: TvoyaMesti

Дата: 18 февраля 2026

Инцест, Измена, Наблюдатели, Жена-шлюшка

Шрифт:

ГЛАВА 1: "ИДЕЯ"

Пролог

Знаете, это чувство, когда сидишь ночью в темноте, экран монитора светит в лицо, а в наушниках голос какого-то чувака, который зарабатывает тысячи долларов просто так, играючи в казу или стримит? У меня такое было каждый вечер. Точнее, каждую ночь. Потому что днём в этом доме нормально не посидишь.

Острошицкий Городок — место тихое. Даже слишком. Летом тут пахнет сиренью и конечно же жареной картошкой из всех дворов. Зимой — печным дымом и тоской. До Минска двадцать минут, но для моих родителей это как другой континент. Отец говорит: «В Минске только деньги тратить». Мать вздыхает: «Вот выучишься, тогда и поедешь».

Я учусь. В смысле, пытаюсь. В школе меня считают задротом, потому что я шаpю в компах лучше, чем учитель информатики, который до сих пор учит как пользоваться виндой семеркой и рисовать карандашиком в паинте. Дома меня считают вечным ребёнком, который вечно просит деньги на «какие-то железки». А деньги нужны. Комплектующие нынче дорогие, а стипендии у меня нет, потому что я ещё школьник. Последний год, правда. Одиннадцатый класс ни хухры мухры.

Вечером, когда все уснули, я сидел в своей комнате. Бывшая кладовка, честно говоря. Три на два метра, кровать, стол, комп и есть еще отдельное помещение, но пустое еще, я еще не придумал, что туда хочу. Зато своя. И интернет свой, который я сам провёл, потому что отцу было лень разбираться с роутером. Он вообще в технике ноль. Для него компьютер — это «та штука с кнопками в ящике». Я иногда думаю: как такой человек стал главврачом районной больницы? Но это отдельная история.

В наушниках — Мелстрой. Тот самый пацан из Беларуси, который рубит бабло в казино. Я смотрел его стрим, и у меня челюсть отвисла. Он просто сидел, тыкал на кнопки, а деньги капали. Тысячи. Долларов. За один вечер.

— Блин, — сказал я вслух. — Повезло же человеку.

В комнате было душно. Окно выходило во двор, и оттуда тянуло скошенной травой и ещё чем-то сладким — наверное, кто-то пирожки в духовочку поставил. Я снял наушники и прислушался.

В доме было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время отец храпел так, что стены дрожали, но сегодня он, видимо, уснул на боку. Мать возилась на кухне — я слышал, как звякнула кружка. Она всегда перед сном пила чай с ромашкой. Говорила: «Нервы успокаивает».

Я встал и на цыпочках подошёл к двери. Приоткрыл.

Коридор был тёмный, но из кухни внизу, падал свет. Я увидел мать. Она стояла ко мне спиной, в своём любимом халатике — коротком, шёлковом, который она купила в Ждановичах за смешных ценах. Халатик был такой тонкий, что я видел всё. Каждую линию. Каждый изгиб.

Вера Андреевна, моя мать. Сорок один год, а выглядит — я даже думать не хочу, как она выглядит. Потому что когда начинаешь думать, останавливаться трудно. У неё фигура, от которой у мужиков в очереди в поликлинике челюсти отвисают. Особенно когда она наклоняется над столом заполнять карточки. Я сам видел раз тыщу раз. И каждый раз хотелось провалиться сквозь землю от стыда и ещё от чего-то, о чём даже думать нельзя.

Она налила чай, повернулась... и замерла.

— Паш? Ты чего не спишь?

Я застыл в дверях, как дурак. Она смотрела на меня, и я знал, что она видит мой взгляд. Видит, куда я смотрю. Потому что халатик распахнулся, когда она поворачивалась, и там, под ним... ничего не было. Вообще ничего.

— Воды попить, — прохрипел я.

— Иди попей, — она улыбнулась. Спокойно так, будто ничего особенного. Поправила халатик, но как-то лениво, без стеснения. — И спать давай. Завтра в школу.

Я прошёл на кухню, чувствуя её взгляд спиной. Взял кружку, налил воды. Руки дрожали. Она стояла рядом — буквально в метре. Я слышал её запах. Не духи, нет. Просто она. Тёплое женское тело, ромашковый чай и ещё что-то неуловимое, от чего в голове мутилось.

— Паш, — сказала она вдруг. — Ты какой-то нервный в последнее время. Всё нормально?

Я обернулся. Она смотрела на меня в упор. В глазах — обычная материнская забота. Но что-то ещё. Что-то, чего я не мог понять.

— Нормально, мам. Компьютер просто зависает.

— А-а, — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. Халатик снова разъехался. Я увидел край большой, тяжёлой груди. На секунду. Но эту секунду я запомню до смерти. — Ну, ты же у нас специалист. Починишь.

Она допила чай и пошла в спальню. Я смотрел, как колышется этот чёртов халатик на её бёдрах, как играет свет на голых ногах, и думал: «Господи, зачем ты мне это показываешь?»

Вернулся в комнату, закрыл дверь и сел за комп. Мелстрой всё ещё стримил. В чате писали: « красава», «Сделай ещё ставку», «Когда раздача будет?».

И тут меня торкнуло.

Я смотрел на экран, а видел мать. Её халатик, её ноги, её спокойную улыбку. И рядом — отца, который спит и видит десятый сон. И сестёр, у которых мозгов нахватает, чтоб даже закрываться в ванной. И соседей, которые вечно трутся вокруг.

«А что, если...»

Мысль была дикая. Настолько дикая, что я сам испугался. Но она не уходила. Наоборот, разрасталась, как опухоль.

«Люди платят за контент. За любой. Есть сайты, где за видео с голыми тёлками донатят тысячи. А если контент будет... ну, такой, которого ни у кого нет?»

Я глянул на дверь. За ней — мать. Спит голой под тонкой простынёй. Рядом — отец, который храпит и ничего не видит. В соседней комнате — Алёнка, которая сегодня опять приведёт своего Макса, я знаю. Я слышал, как она шепталась по телефону вечером. А Каринка... Каринка вообще спит без трусов, я однажды видел, когда она. ..ну подсматривал.

И тут меня накрыло окончательно.

— Мыслей не было, были не обдуманные действия на адреналине и кайфе..

Две недели я экономил на всём. На обедах в школе (ел одну булку с чаем). На проезде (ходил пешком, экономил 80 копеек). Продал старый процессор, который валялся без дела, сделал апгрейд и продал лоху из 8 класса. Занял у друга Андрея пятьдесят рублей — отдавать обещал после летних шабашек, но это ладно. Он чел при бабках.

На AliExpress заказал три камеры. Маленькие, как спичечный коробок. Одна — в розетку, вторая — в датчик дыма, третья — как зарядное устройство скрытое в вентиляцию или розетку, куда угодно как в шпионских боевиках. Всё вместе с доставкой — сто двадцать семь рублей. Для кого-то мелочь, для меня — все деньги мира.

Месяц я ходил как припадочный. Ждал посылку. Каждую ночь включал стримы Мелстроя и представлял, как у меня тоже будет. Только мой контент — эксклюзив.

Посылка пришла в среду. Я чуть не обосрался от радости, когда почтальонша тётя Зина протянула мне маленькую коробочку.

— Что это, Паш? — спросила она.

— Написано было на посылке «Осторожно, «Цензура»

—Детали для компа, — соврал я, не моргнув глазом.

Позже когда отец был на дежурстве, мать в огороде, а сёстры в школе, я приступил к установке.

Розетка в родительской спальне менялась легко. Отец сам просил поменять её месяц назад — старая искрила. Я сказал, что купил новую, нормальную. Он даже не посмотрел. Просто кивнул: «Молодец, сын».

Камера встала идеально. Обзор — на всю кровать.

В ванной я заменил датчик дыма. Старый действительно барахлил — срабатывал от пара. Отец ругался. А новый работал отлично. И ещё снимал всю душевую кабину. Стекло прозрачное, мама любит подолгу стоять под водой, Алёнка вообще по полчаса там торчит...

В комнате сестёр поставил зарядку с камерой. Тут, воткнул в розетку около кроватей. Алёнка как раз жаловалась, что у неё вечно телефон разряжается и ей далеко. Я подарил ей новую зарядку. Она обрадовалась: «О, Пашка, ты клёвый!»

Если б она знала, насколько «клёвый»...

Ночью я не спал, настраивал на свой пк. Сидел в наушниках, смотрел на экран. Четыре картинки. Родительская спальня — пусто. Ванная — пусто. Комната сестёр — Алёнка спит на спине, раскинув руки, одеяло сползло, видна грудь в майке. Каринка отвернулась к стене.

Я сглотнул и переключился на кухню. Там мать пила чай. Всё в том же халатике. Сидела, поджав ноги, листала телефон. Потом встала, подошла к окну, задумалась. Халатик распахнулся. Я увидел её профиль, грудь, тёмный треугольник внизу живота.

У меня встал так, что штаны стало больно.

— Ну, давай, — прошептал я, — покажи себя.

Она не слышала. Просто постояла, зевнула и ушла в спальню.

Я выдохнул.

На следующий день я зарегистрировался на одном сайте. Не буду говорить, на каком. Там можно было создать закрытый канал, платный доступ. Первые три дня — бесплатно для привлечения аудитории. Потом — подписка. Пять долларов в месяц.

Я назвал канал просто: «Я вас вижу».

Первое видео: «Мама на кухне. Утро».

Я смонтировал пятнадцать минут. Без музыки, без обработки. Просто мать в халате, которая варит кофе, наклоняется над столом, потягивается. В конце — кадр, где она идёт в душ и халат слетает с плеча, открывая грудь.

Выложил в полночь. Не таргета ни делал ничего. кинул ссылку в комменты под сайт где такое смотрят..

Утром проснулся — в глазах песок, в телефоне донаты. Сто двадцать рублей. От шести человек.

Я не поверил. Пересчитал. Сто двадцать.

За пятнадцать минут съёмки, которые мне ничего не стоили.

— Мама, — сказал я вслух, глядя в потолок, — ты даже не представляешь, какая ты у меня золотая жила.

А в соседней комнате уже шумела вода. Каринка встала в душ. Я включил камеру и откинулся на подушку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Начиналось самое интересное.

Примечание автора: Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны. Или не случайны. В Острошицком Городке много чего происходит по ночам.Никого не рекламирую!

ГЛАВА 2: "ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ"

Утро после запуска стрима я запомню на всю жизнь. Проснулся от того, что телефон вибрировал так, что чуть с тумбочки не слетел. Спросонья подумал: будильник. Нажал кнопку, а оно снова. И снова.

Открыл глаза — в телефоне уведомления. До хера. Я даже считать не стал, просто уставился в экран, пытаясь сообразить, что происходит.

Пять утра. За окном серо, петухи ещё не орали, а в моём телефоне — донаты. Сто двадцать рублей? Нет, уже двести сорок. Триста.

— Ни хрена себе, — прошептал я в подушку.

Сел на кровати, включил ноут. Сайт, где я выложил видео, показывал статистику. Триста двадцать просмотров за ночь. Шестнадцать подписчиков. Пять долларов с каждого — это восемьдесят баксов. По текущему курсу — около двух с половиной тысяч рублей.

Я моргнул. Посмотрел ещё раз. Цифры не изменились.

В голове было пусто. Только одно слово стучало: "Работает. Работает. Работает".

Из коридора донеслось шарканье. Мать пошла в туалет. Я инстинктивно глянул на экран ноута — там, в углу, горела картинка с которая попадает на коридор. Она прошла мимо, в своей длинной футболке, босиком. Футболка задралась сзади, и я увидел край трусов. Обычных таких, бежевых, мамских. И почему-то от этой обычности меня прошиб пот.

Я сидел в темноте, смотрел на мать через камеру, а в ухе пищали уведомления о новых донатах.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — сказал я тихо.

________________________________________

День тянулся как резиновый. В школе я ничего не соображал. Сидел на физике, смотрел в доску, а видел перед собой цифры. Деньги. Подписчики. Комментарии.

На перемене залез в туалетную кабинку и открыл сайт. Комментарии под первым видео уже перевалили за полсотни. Кто-то писал: "Мамка огонь", кто-то: "А есть ещё?", а один чувак, судя по нику, из самой Москвы, разродился простыней: "Снимай дальше, братан. У телки сиськи — закачаешься. Я б такой каждый день залипал".

Я вышел из кабинки и столкнулся с физруком.

— эй, ты чего там, дрочишь, что ли?

— Давление мерил, — буркнул я бред и проскочил мимо.

Домой прибежал бегом. Скинул рюкзак в коридоре, включил комп. Мать ещё не пришла с работы, сёстры где-то шлялись. Отец на дежурстве. Идеально.

Я открыл трансляцию. Камеры работали. В родительской спальне было пусто — заправленная кровать, на тумбочке мамин крем для рук. В ванной — тишина. В комнате сестёр — бардак, как обычно. На кровати Алёнки валялся её лифчик, чёрный, кружевной. Я залип на него на пару секунд, представляя, как она его снимала. Так теперь надо на кухне...

Потом перевёл взгляд на кухню. Там было пусто. Но входная дверь скрипнула.

Я быстро свернул окна и сделал вид, что делаю уроки.

— Паш, ты дома? — голос матери из прихожей.

— Ага.

— Помоги сумку донести, тяжёлая.

Я вышел. Мать стояла в проходе, согнувшись над сумкой с продуктами. На ней была светлая блузка, застёгнутая на три пуговицы, и тёмная юбка-карандаш, которая обтягивала бёдра так, что любая модель обзавидовалась бы. Блузка выбилась, и я увидел полоску голой кожи над поясом.

— Чего застыл? — она выпрямилась и посмотрела на меня.

Я взял сумку. Она была тяжёлая — картошка, молоко, банки с соленьями.

— Тяжело одной таскать, — сказал я.

— А кому сейчас легко? — она улыбнулась, но как-то устало. — Ты уроки сделал?

— Почти.

— Молодец. Я в душ, а потом ужин готовить.

И пошла в спальню. Я поставил сумку на кухне и рванул в свою комнату. Включил камеру в родительской спальне.

Она вошла. Села на кровать. Сняла туфли — я увидел её ступни, чуть влажные от пота, пальцы с красным лаком. Потом встала и начала расстёгивать блузку.

У меня пересохло во рту.

Она расстегнула все пуговицы, стянула блузку с плеч. Под ней оказался обычный белый лифчик, без кружев, практичный. Но сиськи в нём смотрелись так, что я забыл дышать. Огромные, тяжёлые, они едва помещались в чашечки. Когда она повернулась боком, я увидел, как они колышутся.

— Господи, — прошептал я, сам не зная, молюсь или ругаюсь.

Она расстегнула юбку, и та упала на пол. Трусы были такие же простые, бежевые, чуть врезающиеся в бока. Мать нагнулась, чтобы поднять юбку, и я увидел, как трусы натянулись на заднице. Круглой, упругой, совсем не сорокалетней.

Она выпрямилась, покрутилась перед зеркалом, рассматривая себя. Потом сняла лифчик.

Я чуть не заорал.

Груди упали вниз, тяжёлые, с большими тёмными сосками, которые сразу стали торчать — то ли от прохлады, то ли от чего-то ещё. Она взяла их в ладони, чуть приподняла, посмотрела на себя в зеркало.

— Стареем, Вера, но сиськи класс — сказала она вслух и вздохнула.

Я сидел, прижав ладонь ко рту, чтобы не дышать громко. Член стоял так, что штаны, казалось, сейчас лопнут.

Она сняла трусики, полностью голая прошла в ванную. Я переключил камеру.

Там уже шла вода. Она залезла в душевую кабину, задвинула стеклянную дверцу. Камера в датчике дыма снимала отлично но пар давал о себе знать — весь силуэт через матовое стекло. Но когда она повернулась лицом к стене, стекло стало прозрачнее, и я увидел её груди, прижатые.

Она мылась. Медленно, с наслаждением. Водила мочалкой по шее, по плечам, по груди. Задержалась на сосках. Я видел, как она слегка сжимает их пальцами, как откидывает голову назад.

— Давай, мам, — шептал я, сам не понимая, чего хочу. — Давай...

Она провела мочалкой ниже, по животу, между ног. Замерла на секунду. Потом отбросила мочалку и просто стояла под водой, раздвинув ноги, позволяя струям бить прямо туда.

Я смотрел на её лицо. Глаза закрыты, губы приоткрыты. Она явно не просто мылась.

Через минуту её тело вздрогнуло. Она оперлась рукой о стену и замерла, тяжело дыша. Вода стекала по спине, по ягодицам, по ногам.

Я уже кончил в штаны, даже не прикоснувшись к себе.

________________________________________

Когда она вышла из душа, я уже сидел за компом, делая вид, что программирую. В наушниках играл какой-то репчик, но я ничего не слышал. В голове было пусто и одновременно полно всего.

В чате на сайте творилось что-то невообразимое. Тридцать семь человек онлайн. Скриншоты из душа кто-то уже нарезал и выложил в комментарии. Писали: "Она там дрочила, я видел!", "Какая тёлка, я б в ее вылизал", "Сосёт, наверное, божественно".

Донаты капали. Ещё тысяча. Ещё две.

Я закрыл лицо руками и засмеялся. Тихо, чтобы никто не слышал. Потом встал, достал из шкафа новые штаны и пошёл в душ — смывать с себя липкую свою сперму.

По дороге встретил мать. Она уже одела халат — тот самый, короткий. Волосы мокрые, пахнет шампунем и чем-то ещё, чем пахнет женщина после душа.

— Ты чего красный такой? — спросила она.

— Жарко, — буркнул я.

— Открой окно, — она потрепала меня по голове и пошла на кухню.

Я смотрел, как колышется халат на её бёдрах, и думал: "Она даже не представляет. Ничего не представляет".

А ещё я думал о том, что денег уже хватит на новые камеры. На нормальные, с хорошим разрешением, с ночным режимом. Чтобы снимать не только в душе, но и везде. Чтобы подписчики видели всё.

Чтобы я видел всё.

Ночью, когда все уснули, я сидел и считал. Две с половиной тысячи за первый день. Если так пойдёт и дальше, через месяц у меня будет на нормальный комп, на нормальный сайт с прямым доступом, на всё.

Я залез на форум, где обсуждали такие штуки. Нашёл человека, который делал закрытые сайты с платным доступом. Написал ему. Он ответил быстро: "Сделаю за пятьсот баксов. Месяц работы".

Пятьсот баксов. Пятнадцать тысяч рублей.

Я посмотрел на счёт. Три тысячи.

— Ну ничего, — сказал я себе. — Скоро будут.

В комнате сестёр кто-то скрипнул кроватью. Я включил камеру. Алёнка сидела на кровати, светила телефоном в лицо. Писала кому-то сообщения. Улыбалась. Потом встала, разделась и голая, подошла к зеркалу.

Я смотрел, как она крутится перед зеркалом, разглядывая свою грудь, свой живот, свои бёдра. Как проводит руками по коже, как трогает себя.

— Тоже хочешь? — прошептал я, глядя на экран. — Подожди, скоро и до тебя дойдёт.

Алёнка легла обратно, накрылась простынёй. Но руку оставила между ног.

Я смотрел ещё час. Пока она не уснула. Пока ее рука не расслабилась.

Потом выключил монитор и лёг спать. Перед глазами стояли картинки: мать под душем, Алёнка у зеркала, цифры на счёте.

— Это только начало, — сказал я в темноту.

И заснул с улыбкой.

ГЛАВА 3: "СЕСТРИНСКИЕ СЕКРЕТЫ"

После той ночи, когда я впервые увидел мать по-настоящему, меня будто подменили. В школе я ходил как зомби, дома прятал глаза от всех, а ночами не спал — смотрел. Смотрел каждую минуту, каждое движение. Камеры работали круглосуточно, а я сидел в наушниках, как диспетчер в аэропорту, только вместо самолётов — жизнь моей семьи.

Деньги капали. К концу второй недели на счету было почти восемь тысяч. Я уже прикидывал, сколько ещё нужно на нормальный сайт, на новые камеры, на нормальный комп, чтобы всё это тянуть без тормозов. Старый комп еле справлялся — грелся так, что яйца можно было жарить.

В пятницу вечером отец уехал на суточное дежурство. Мать сказала, что ляжет рано — голова болит. А Алёнка ходила по дому в коротком халатике, крутилась перед зеркалом и всё время смотрела в телефон.

— Кто-то придёт? — спросил я, проходя мимо.

— Не твоё дело, мелкий, — огрызнулась она.

Мне было плевать. Я знал, что сегодня будет шоу.

Часов в одиннадцать, когда мать уже уснула, а Каринка закрылась в своей комнате с наушниками, в дверь тихо постучали. Алёнка выскочила в коридор босиком, в одном халате на голое тело, и открыла.

Я смотрел в камеру.

На пороге стоял Макс. Высокий, плечистый, с лёгкой щетиной и наглыми глазами. На вид лет двадцать два — двадцать три. Одет в джинсы и чёрную футболку, под которой угадывались мышцы. Местный красавчик, каких в Острошицком пруд пруди — то ли охранник, то ли грузчик, то ли просто мажор, которому предки вроде сняли квартиру в Минске.

— Заходи, — прошептала Алёнка и сразу повисла у него на шее.

Он чмокнул её в губы, хлопнул по заднице, и они прошли в её комнату. Я переключил камеру.

Качество было так себе — старая зарядка с камерой давала картинку мутноватую, но разобрать можно было всё. Они сели на кровать. Алёнка сразу полезла целоваться, а Макс запустил руки ей под халат.

— Соскучилась? — спросил он, мусоля её шею.

— А то, — выдохнула она.

Халат разъехался. Я увидел её грудь. У Алёнки она была не такая огромная, как у матери, но тоже — закачаешься. Круглая, упругая, с торчащими сосками. Макс сжал их пальцами, покрутил, и она застонала.

— Сними, — сказал он.

Она послушно скинула халат на пол. Осталась совсем голая. Макс оглядел её, довольно улыбнулся и начал расстёгивать джинсы.

У меня пересохло во рту.

Он встал с кровати, спустил джинсы вместе с трусами. И я увидел его член. Большой. Толстый. Тёмный от крови, которая туда прилила. Алёнка опустилась на колени прямо перед ним, взяла его в руку и посмотрела снизу вверх.

— Хочешь? — спросил Макс.

— Ага, — она облизнула губы.

И взяла член в рот.

Я замер. Никогда не видел ничего подобного вживую. Только в порно, а тут — родная сестра, с которой мы за одним столом едим.

Она сосала медленно, со вкусом. Обхватила губами головку, провела языком по уздечке, потом опустилась ниже, глубже. Щёки втянулись. Макс застонал и положил руку ей на затылок.

— Да, сучка, давай, — прохрипел он.

Алёнка работала ртом как профессионалка. То глубоко заглатывала, почти до корня, то выходила, облизывала головку, водила языком по стволу. Слюна текла по подбородку, блестела на губах. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах было такое... Я даже не знаю, как сказать. Голод.

— Хватит, — сказал Макс через пару минут, — иди сюда.

Он уложил её на кровать, раздвинул ее ноги и вошёл в неё. Сразу, без прелюдий.

Алёнка закричала. Не от боли — от удовольствия.

Я смотрел, как он трахает мою сестру. Как его член входит в неё снова и снова, как её сиськи трясутся в такт, как она обхватила его ногами и прижимает к себе. Как он потом шлёпает её по заднице, оставляя красные следы.

— Сильнее! — кричала она. — Ещё!

Он перевернул её на живот, задрал задницу и вошёл сзади. Алёнка уткнулась лицом в подушку и только стонала, раз за разом. Я видел, как её киска принимает его член, как соки текут по бёдрам, как блестит кожа от пота.

— Кончу в тебя, — прохрипел Макс.

— Давай! — заорала она. — Кончи в меня!

Он зарычал, дёрнулся пару раз и замер. Алёнка вздрогнула и обмякла.

Я сидел и смотрел на экран. Член стоял колом, рука сама собой легла на член. Я сжал зубы и заставил себя убрать руку. Не сейчас. Потом.

Макс лёг рядом, закурил. Алёнка прижалась к нему, гладила его грудь.

— В Минск меня заберёшь? — спросила она.

— Заберу, — сказал он, пуская дым в потолок. — Вот накоплю немного и заберу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я выключил звук и откинулся на спинку стула. В голове шумело. Деньги на счёте росли, подписчики в чате сходили с ума, а я сидел в своей кладовке и смотрел, как живут другие.

Ночью я не спал. Думал. О том, что камер нужно больше. Что качество должно быть лучше. Что люди хотят видеть всё — каждый вздох, каждую каплю.

На следующий день я заказал новые камеры. Три штуки, нормальных, с хорошим разрешением и ночным режимом. Ещё одну — в виде настольной лампы. И ещё одну — в виде пауэрбанка, который можно поставить где угодно.

Всё вместе — двенадцать тысяч. Я заплатил и не пожалел.

________________________________________

Через неделю пришла посылка. Я распаковал её ночью, когда все спали. Новые камеры были красивые, маленькие, почти незаметные. Позже одну я вмонтировал в полку в ванной, вторую — в карниз над окном в комнате сестёр, третью — в настольную лампу в гостиной. «Пауэрбанк» поставил на кухне, среди банок с крупой.

Теперь я видел всё. Абсолютно всё.

В чате подписчиков стало тесно. Люди требовали больше. "Где прямые эфиры?", "Хотим видеть в реальном времени", "Сделай доступ 24/7".

Я задумался. Сайт с прямым доступом — это серьёзно. Это нужно прятать концы, нужна крипта, нужен нормальный хостинг. Я нашёл на форуме чувака, который делал такие штуки. Он сказал уже: "Десять тысяч — и твой сайт готов. Никто не вычислит".

Десять тысяч. У меня было почти пятнадцать.

— Поехали, — сказал я.

________________________________________

В тот же вечер случилось то, чего я боялся и ждал одновременно.

Мать зашла в мою комнату без стука. Я сидел за компом, быстро свернул окна. Но она смотрела не на экран, а на провода.

— Паш, а это что? — спросила она, показывая на кабель, который тянулся от моего компа в стену.

— Интернет, — сказал я.

— А почему он в стену идёт? У нас же роутер в коридоре.

Я замялся.

— Я усилитель поставил. Чтобы скорость лучше была.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В халате, распахнутом на груди, с мокрыми после душа волосами. Я видел ложбинку между сисек, видел, как капелька воды скатывается по шее вниз.

— Странный ты стал в последнее время, — сказала она. — Всё в комнате сидишь. Глаза красные. Не болеешь?

— Всё нормально, мам.

Она подошла ближе. Положила руку мне на лоб. Ладонь была тёплая, мягкая. От неё пахло гелем для душа и ещё чем-то, от чего у меня всё внутри перевернулось.

— Горячий, — сказала она. — Может, чаю с мёдом?

— Не надо, мам. Я спать пойду.

Она убрала руку, но не отошла. Стояла рядом, смотрела на меня сверху вниз. Халат чуть распахнулся ещё сильнее. Я увидел край соска.

— Ты если что, говори, — сказала она тихо. — Я же мать. Всё пойму.

Я кивнул, не в силах говорить. Она вышла.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в соседней комнате.

— Чёрт, — прошептал я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Она что-то чувствует. Или просто показалось.

Я включил камеру в ванной. Там было пусто. В спальне — тоже. Алёнка с Максом ушли гулять. Каринка спала.

Я выдохнул и открыл чат. Там уже висели скриншоты с сегодняшнего дня — мать на кухне, Алёнка перед зеркалом, даже Каринка в трусах, когда думала, что её никто не видит.

Донаты капали. Ещё две тысячи.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Будем жить дальше.

Ночью мне приснился сон. Мать стояла надо мной в том самом халате, смотрела и улыбалась. А я не мог пошевелиться. Только смотрел на неё снизу вверх, как Алёнка на Макса.

Я проснулся в холодном поту, с мокрыми трусами.

И понял, что остановиться уже не смогу.

________________________________________

ГЛАВА 4: "УЖИН"

Воскресенье в Острошицком — день священный. Отец называет это «семейные посиделки», мать вздыхает, но готовит целый тазик еды, а мы с сёстрами делаем вид, что нам не плевать. На самом деле всем плевать, просто никто не хочет скандала.

В то воскресенье отец был в ударе. Пришёл с дежурства, наглаженный, пахнущий больничным хлором и своей важностью. Уселся во главе стола, развернул газету (газету, Карл, в двадцать первом веке!) и ждал, когда мать накроет на стол.

Я сидел в углу, делал вид, что читаю что-то в телефоне, а сам краем глаза смотрел на кухню. Там мать колдовала над ужином. На ней был тот самый халатик — короткий, шёлковый, тёмно-синий, который она купила прошлым летом на рынке. Под ним, я знал точно, ничего не было. Она всегда так ходит, когда дома жарко. А в тот вечер было душно — окна нараспашку, но ветер не задувал.

— Паш, помоги накрыть, — крикнула она.

Я встал и пошёл на кухню. Она стояла у плиты, наклонившись над кастрюлей, и мешала что-то деревянной ложкой. Халат задрался, открывая ноги почти до попы. Я увидел, как играют мышцы на бёдрах, как блестит кожа в свете лампы.

— Держи, — она протянула мне тарелку с котлетами, поворачиваясь.

И тут халат распахнулся. На секунду. Всего на секунду я увидел её грудь — всю, целиком, тяжёлую, с тёмным соском, который смотрел прямо на меня. Она даже не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Я взял тарелку и пошёл в комнату, стараясь не бежать. Член встал так, что джинсы превратились в пыточный инструмент.

За столом уже сидели все. Отец во главе, Каринка с телефоном, Алёнка с наглой мордой — видимо, вспоминала вчерашнее с Максом. Я сел напротив матери, чтобы видеть её. Плохая идея, но я не мог иначе.

— Ну что, дети, — начал отец, откладывая газету, — как успехи в учёбе?

Каринка закатила глаза.

— Пап, ну началось.

— Что началось? Я спросить не могу? Ты в каком классе? В десятом. А ведёшь себя как...

— Как кто? — огрызнулась она.

— Девушка, которая ничего не хочет, — отрезал отец.

Алёнка хмыкнула в тарелку. Он перевёл взгляд на неё.

— А ты вообще молчи. Я знаю, что ты по ночам делаешь. Соседи видели, как какой-то хмырь к тебе шастает.

— Это Макс, — сказала Алёнка спокойно. — Мой парень.

— Какой парень в девятнадцать лет? Тебе учиться надо!

— Я учусь, — она отрезала кусок котлеты. — В медучилище. А ты не лезь.

Отец побагровел, но сдержался. Повернулся ко мне.

— Паш, а ты? Компьютер свой не сломал ещё?

— Всё работает, — буркнул я.

— Работает у него, — передразнил отец. — Ты бы лучше делом занялся. Вон, в больницу могу устроить санитаром. Будешь деньги зарабатывать, а не в интернете сидеть.

— Мне интернет для учёбы нужен, — сказал я. — Я программистом хочу.

— Программистом, — хмыкнул он. — Сидеть в офисе, клацать по кнопкам. Это работа? Мужик должен руками работать.

— Сереж, — мягко вмешалась мать, — не дави на детей. Сами разберутся.

Она встала, чтобы подать салат. Наклонилась над столом, и халат снова распахнулся. Я увидел её груди — они качнулись, тяжёлые, свободные. Сосок скользнул по краю стола.

Я сжал вилку так, что пальцы побелели.

Отец ничего не заметил. Он смотрел в свою тарелку и жевал. Алёнка ковырялась в салате. Каринка пялилась в телефон.

Только я видел. Только я сходил с ума.

Мать села обратно, поправила халат, но как-то небрежно, будто ей всё равно. Или будто она знает, что я смотрю.

— Вкусно, мам, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Ешь, милый, — улыбнулась она.

И под столом её нога коснулась моей. Случайно? Или нет?

Я отдёрнул ногу, как ошпаренный. Она даже бровью не повела.

Ужин тянулся бесконечно. Отец читал нотации, дети огрызались, мать разливала чай. А я сидел и думал только об одном: камера в люстре пишет всё. Каждый наклон, каждый взгляд, каждое движение её халата.

После ужина я закрылся в комнате и включил запись. Перемотал на момент, когда она наклонялась над столом. Стоп-кадр. Увеличил.

Вот оно. Её грудь, крупным планом. Тяжёлая, с тёмным соском, который смотрит прямо в камеру. Я сглотнул и начал листать дальше.

На кухне после ужина она мыла посуду. Халат снова распахнулся, и камера сняла, как вода стекает по её груди, когда она наклонялась над раковиной.

Я кончил за три минуты, глядя на экран.

________________________________________

На следующий день пришла еще посылка. Новые камеры. Я установил их везде, где только можно. В спальне сестёр — дополнительную, с лучшим обзором на кровать Алёнки. В ванной — в зеркало, чтобы видеть, когда мать смотрится в него голая. На кухне — в хлебницу. Да, в хлебницу она здоровенная советская еще и розетка недалеко на будущее. Там оказалось идеальное место — обзор на весь стол и на плиту.

Теперь подписчики видели всё. Утром — как мать пьёт кофе в одном халате. Днём — как Каринка крутится перед зеркалом в трусах. Вечером — как Алёнка гладит свою грудь, думая, что её никто не видит.

Донаты попёрли рекой. К концу недели у меня было почти тридцать тысяч. Я уже начал переговоры с тем чуваком насчёт сайта.

И тут случилось то, чего я совсем не ожидал.

________________________________________

Это был вторник. Отец уехал в Минск на какое-то совещание. Алёнка была на учёбе. Каринка заперлась в своей комнате с подругой — они делали вид, что учат уроки, но я слышал хихиканье и подозрительные звуки.

Я сидел за компом, проверял камеры, как вдруг увидел на кухне мать. Она была не одна.

Рядом с ней стоял дядя Лёша.

Дядя Лёша — лучший друг отца. Они вместе учились, вместе начинали в больнице, вместе рыбачили каждое лето. Он часто заходил к нам — выпить чаю, поговорить за жизнь. Я никогда не обращал на него внимания. Ну, мужик и мужик. Лысоватый, обычный мужик, в очках.

Но сейчас он смотрел на мать не как друг.

Они стояли у окна. Мать в том же халате, дядя Лёша в рубашке с закатанными рукавами. Он что-то говорил, она слушала и улыбалась. Потом она положила руку ему на плечо. Он взял её за руку.

Я увеличил звук.

—. ..скучаю, Вер, — услышал я его голос. — Ты даже не представляешь, как скучаю.

— Лёш, перестань, — она попыталась отнять руку, но он не отпустил.

— Я серьёзно. Каждый раз, когда захожу, смотрю на тебя и думаю... ну почему не я? Почему Сергей?

— Лёша...

— Знаю, знаю. Нельзя. Но ты же понимаешь, да? Ты всё понимаешь.

Мать молчала. Смотрела на него, и в её глазах было что-то такое... Я не знаю, как назвать. Тоска? Желание? Страх?

Он шагнул ближе. Совсем близко. Я видел, как его рука легла ей на талию. Как халат смялся под пальцами.

— Лёш, Сергей ж узнает, — прошептала она.

— Не узнает, — он наклонился и поцеловал её.

Я чуть не выпал со стула.

Они целовались. Моя мать и лучший друг отца. На нашей кухне, в своем халате, под моей камерой.

Поцелуй был долгим. Не быстрым, не случайным. Настоящим. Я видел, как его руки скользят по её спине, как она прижимается к нему, как её грудь расплющивается о его грудь.

Он оторвался первым.

— Я хочу тебя, Вер, — сказал он. — Давно. Очень давно.

— Лёша, уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Уходи, пока мы не наделали глупостей.

— Это глупости? — он усмехнулся. — Это единственное, что у меня есть.

Она отстранилась, запахнула халат.

— Уходи.

Он постоял секунду, потом кивнул и вышел.

Мать осталась одна. Она подошла к окну, обхватила себя руками и замерла. Я смотрел на её лицо крупным планом. Глаза блестели.

— Господи, — прошептала она. — Что ж я делаю...

Я выключил звук и откинулся на спинку стула. В голове было пусто.

В чате подписчиков творилось что-то невообразимое. "Это кто?", "Она ему даёт?", "Баба огонь, мужик трахни", " дальше, брат!".

Донаты посыпались градом. Тысяча, ещё, ещё.

Я смотрел на цифры и думал о другом. О том, что мать — не такая, какой я её считал. Что у неё есть тайны. Что отец, который читает нотации за ужином, на самом деле ничего не знает.

А ещё я думал о том, что теперь у меня есть козырь. Самый настоящий козырь.

И я не знал, что с ним делать.

________________________________________

Ночью я не спал. Смотрел повтор записи снова и снова. Их поцелуй. Её лицо. Его руки.

Под утро я заснул и увидел сон. Мать и дядя Лёша на кухне. Она голая, он её трахает прямо на столе. А я снимаю на камеру и улыбаюсь.

Проснулся в холодном поту.

В комнату заглянула мать.

— Паш, ты чего кричал?

— Приснилось что-то, — прохрипел я.

— Страшное?

— Не знаю, — я посмотрел на неё. — Наверное, нет.

Она улыбнулась и закрыла дверь.

Я включил телефон. На счёте было сорок тысяч.ОХУЕТЬ!

— Пора делать сайт, — сказал я сам себе.

И залез в интернет искать того чувака.

________________________________________

ГЛАВА 5: "СОСЕДКА"

Сайт я запустил уже в среду, ближе к ночи. Чувак с форума сделал всё быстро — через неделю после оплаты прислал ссылку и доступ к админке. Дизайн простой, без понтов. Чёрный фон, белые буквы, видео в три ряда. Под каждым — чат и кнопка "донат". Всё, как я просил.

Назвал просто: "Я ВСЕ ВИЖУ. 24/7".

Первый прямой эфир я запустил в полночь. В родительской спальне было тихо — отец храпел, мать спала на боку, подложив руку под голову. Простыня сползла, открывая плечо и край груди. Камера в розетке писала идеально.

Я сидел в наушниках и смотрел на счётчик зрителей. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто.

— Охренеть, — прошептал я.

В чате писали: "О, норм качество", "А где та тёлка в халате?", "Покажи, как спит".

Я переключил на кухню — там пусто. В ванную — пусто. В комнату сестёр. Алёнка спала на спине, раскинув руки. Майка задралась, открывая живот и край трусов. Каринка отвернулась к стене, но одеяло сползло, и я увидел её голую ногу до попы.

— Огонь, — написал кто-то. — Сестры тоже ничего.

Донаты посыпались. Пятьдесят рублей, сто, ещё пятьдесят.

К утру на счету было плюс три тысячи. Я лёг спать в пять, счастливый и вымотанный.

________________________________________

В четверг отец сказал, что задержится на работе. Какая-то проверка из Минска, надо отчитываться. Мать вздохнула: "Опять я одна ужинаю". Алёнка фыркнула: "А мы вообще не ужинаем, мы с Максом идём". Каринка промолчала — у неё были свои планы.

Я сделал вид, что учусь, а сам следил за камерами.

Около семи вечера в дверь позвонили. Мать пошла открывать. На пороге стоял дядя Лёша.

— Сергей дома? — спросил он.

— Нет, он на работе, — мать посторонилась. — Заходи, раз пришёл.

Он вошёл. Я переключил камеру на кухню.

Они сели за стол. Мать налила чай, поставила печенье. Дядя Лёша сидел, крутил в руках чашку и молчал. Мать тоже молчала. Тишина была тяжёлая, липкая.

— Вер, — сказал он наконец. — Я вчера не мог уснуть. Всё думал.

— О чём?

— О тебе. О нас. О том, что было.

— Лёш, не надо, — она отвела взгляд. — Сергей скоро придёт.

— Не скоро, — он усмехнулся. — Я знаю его график.

Мать встала, подошла к окну. Халат — тот самый, синий — обтягивал её фигуру. Дядя Лёша смотрел на неё, и я видел, как у него дёргается кадык.

— Подойди ко мне, — сказал он тихо.

Она не обернулась.

— Лёш, уходи.

Он встал, подошёл сзади. Положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Я каждый день о тебе думаю, — прошептал он ей в ухо. — Каждую ночь. Когда с Сергеем разговариваю, на тебя смотрю. Ты знаешь?

— Знаю, — еле слышно ответила она.

— И?

Она повернулась. Они стояли лицом к лицу. Я видел её глаза — в них было что-то, чего я никогда раньше не замечал. Голод. Страх. Желание.

— Иди сюда, — сказал он и поцеловал её.

На этот раз поцелуй был другим. Не быстрым, как тогда. Медленным, глубоким. Его руки скользнули по её спине вниз, сжали ягодицы. Она застонала ему в рот.

— Вер, — выдохнул он, отрываясь. — Дай я...

— Что? — спросила она, тяжело дыша.

— Хотя бы посмотреть. Дай посмотреть на тебя.

Она замерла на секунду. Потом медленно развязала пояс халата.

Халат распахнулся. Она стояла перед ним голая — вся, целиком. Её груди, тяжёлые, с тёмными сосками, которые уже торчали. Живот, чуть округлый, но подтянутый. Тёмный треугольник внизу. Ноги, длинные, гладкие.

Дядя Лёша смотрел, не дыша.

— Боже, — прошептал он. — Какая же ты...

Он протянул руку и коснулся её груди. Пальцы легли на сосок, сжали его. Мать закусила губу.

— Лёша, — простонала она. — Не надо...

— Хорошая, — шептал он, гладя её грудь, сжимая, перекатывая сосок между пальцев. — Какая же ты хорошая...

Он наклонился и взял сосок в рот. Мать откинула голову назад, вцепилась ему в плечи. Я видел, как её колени подгибаются.

— Лёша, Лёша, — стонала она.

Он сосал её грудь, как ребёнок. Облизывал, покусывал, втягивал в рот. Вторая рука гладила её живот, спускалась ниже, к трусикам...

И в этот момент в дверях заскрипел ключ.

Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Мать запахнула халат, дядя Лёша отскочил к столу, схватил чашку.

Вошёл отец.

— О, Лёха, ты здесь? — сказал он, снимая ботинки. — А я думал, ты завтра зайдёшь.

— Да вот, мимо проходил, — дядя Лёша говорил слишком громко. — Дай, думаю, загляну. Чайку попить.

— Ну молодец, — отец прошёл на кухню, чмокнул мать в щёку. — Чего стоишь, Вер? Налей и мне.

Мать, не глядя на него, налила чай. Руки у неё дрожали.

Я сидел перед экраном и улыбался. Они даже не знали, что я видел всё. Каждое прикосновение. Каждый стон.

В чате подписчиков творилось светопреставление. "Она ему дала?", "Не, муж пришёл", "Сука, как не вовремя!", "Повторится, сто пудов".

Донаты летели. Ещё тысяча. Ещё две.

________________________________________

В пятницу вечером пришла тётя Наташа.

Тётя Наташа — наша соседка. Живёт через два дома, работает продавщицей в местном магазине.Полная, но в меру, с огромной грудью, которая всегда вываливается из халата, когда она наклоняется в магазе. Лицо доброе, простое, деревенское. Мужики на неё засматриваются, но она отмахивается: "Старая уже".

В тот вечер она пришла с бутылкой. Просто так, "посидеть, поговорить".

Я сидел в своей комнате, наушники на голове, и смотрел.

Они устроились на кухне. Мать налила вино — дешёвое, красное, из пакета. Наташа нарезала колбасу, сыр, достала солёные огурцы из банки.

— За жизнь, — сказала Наташа, поднимая стакан.

— За жизнь, — вздохнула мать.

Выпили. Наташа откусила огурец, захрустела.

— Ох, Вер, — сказала она. — Устала я. Совсем устала.

— Чего случилось?

— Да всё то же. Денег нет, дети орут. На работе — одни дебилы, которые только и знают, что задницу мою пялить.

Мать усмехнулась.

— Хоть пялят. Ко мне уже никто не смотрит.

— Ты чего, Вер? — Наташа удивилась. — Ты ж у нас красавица. Фигура — во. Сиськи — во. — Она показала руками. — Я б такие имела, такую фигуру, попу, лицо — век бы не вылезала из постели.

Мать махнула рукой.

— Кому они нужны, сиськи эти. Сергей вообще не смотрит. Придёт, поест, ляжет спать. Иногда трахнет — раз в месяц, по графику. И то, как будто долг отдаёт.

— Ох, Вер, — Наташа вздохнула. — Это у всех так. Мужики — они как дети. Им только дай, а как отдавать — так сразу в кусты.

Они выпили ещё. Мать раскраснелась, халат распахнулся на груди. Я увидел край сиськи — белую, нежную кожу.

— А ты? — спросила мать. — Совсем никого?

— Ну так.. — Наташа махнула рукой. — Коля иногда...и там... То денег просит, то просто так. Я раз пустила, думала, может, наладится. А он... ну ты знаешь Колю. Выпил, залез под одеяло, а сам даже не встал.

Она горько усмехнулась.

— Дура я была, что не тому дала. Сидела бы сейчас при мужике, не мыкалась.

— Не жалей, — сказала мать. — Ты красивая, добрая. Найдётся ещё твой.

— Кому я нужна, — Наташа посмотрела в окно. — С такими-то формами. Мужики смотрят, но никто не берёт. Боятся, наверное.

— Дураки, — мать налила ещё. — Ты же клад, а не женщина.

Наташа всхлипнула.

— Вер, ты единственная, кто меня понимает.

— Ну чего ты, — мать встала, подошла к ней, обняла. — Не плачь. Всё будет хорошо.

Они обнялись. Наташа уткнулась лицом матери в грудь, прямо в распахнутый халат. Я видел, как её щека прижалась к голой коже. Как мать гладит её по голове.

— Тише, тише, — шептала мать. — Всё хорошо.

Наташа подняла голову. Они смотрели друг на друга. Совсем близко.

— Вер, — сказала Наташа. — А можно я тебя поцелую?

Мать замерла. Потом медленно пьяно кивнула.

Они поцеловались.

Не как подруги. Не как соседки. Медленно, глубоко, с языком. Наташины руки легли матери на талию, притянули ближе. Халат распахнулся совсем, и я увидел, как их груди соприкоснулись.

В чате подписчиков был взрыв. "Охренеть мамки!", "Они лесбиянки?", "Давай, бабы, жги!", "Сними ближе, брат!".

Я увеличил картинку. Снял крупным планом их лица, их губы, их языки.

Поцелуй длился минуту, может, две. Потом они оторвались друг от друга, тяжело дыша.

— Охренеть, — сказала Наташа. — Я никогда... с женщиной...

— Я тоже давно, — мать выдохнула. — Ещё в институте, с подружкой.

— И как?

— Хорошо, — мать улыбнулась. — Очень хорошо.

Они снова поцеловались. Короче, но всё равно горячо.

Потом мать отстранилась.

— Наташ, поздно уже. Давай спать. А завтра... завтра поговорим.

Наташа кивнула, вытерла губы.

— Я пойду, — сказала она. — Спасибо тебе, Вер.