Уроки английского – 2. Ученица

Глава 7. Ночной бассейн

В аэропорту меня встретил водитель с табличкой. На удивление — снова негр. Я вспомнила слова Димы о толерантности, но внутри всё равно кольнуло. Мужчина молча забрал мой чемодан и проводил на стоянку.

Мы ехали около полутора часов. За окном проплывали бесконечные поля, аккуратные живые изгороди, крошечные деревушки. Я смотрела на пейзаж и пыталась не думать о доме.

Когда машина свернула с основной дороги, я увидела массивные кирпичные ворота. Надпись на табличке гласила: «Newbold College of Higher Education». За ними угадывался парк. Вид, если честно, ошеломил. Это был не просто загородный кампус — это напоминало аристократическую усадьбу, почти замок, окружённый лесом. За воротами простирался огромный парк. Мы проехали мимо резных дубов, мимо лужаек, ухоженных, подстриженных по линейке, с табличками «Keep off the grass». Где-то в глубине парка угадывалась часовня. Дорожка, выложенная гравием

Затем автомобиль припарковался у здания из красного кирпича — с узкими стрельчатыми окнами. Здание было старинным, но внутри всё казалось современным и чистым.

Меня встретила женщина лет пятидесяти, строгая, в длинной юбке и кардигане. Она представилась и сухо сказала, что инструктаж завтра. Проводила меня в мою комнату.

Комната оказалась небольшой, но не такой уж спартанской, как я боялась. Кровать — односпальная, но с мягким пушистым пледом тёплого бежевого цвета поверх серого шерстяного одеяла. На подушке — маленькая вышитая салфетка. На полу — небольшой ворсистый коврик у кровати. У стены — письменный стол с настольной лампой под зелёным абажуром, на стуле — мягкая подушка. На стене — белая доска для заметок, но рядом — крошечная полка с двумя бумажными книгами. На тумбочке у кровати — маленький будильник и лампа с тканевым абажуром. И, о радость, — дверь в небольшую ванную комнату. Там был душ-кабинка, унитаз и раковина. Всё сияло белым кафелем, пахло чистотой, но это была МОЯ ванная, личная. Я даже выдохнула с облегчением.

В углу я заметила чайник, небольшую банку растворимого кофе, пару пакетиков чая и упаковку печенья. Даже маленький электрический чайник стоял на подносе.

Окно выходило во внутренний двор — через него я увидела стену соседнего корпуса и куст розы, который уже отцветал. Было почти ночь, в комнате горел только мягкий свет лампы. Я села на кровать — матрас чуть скрипнул, но плед был таким мягким, что я машинально погладила его. Телефон остался в Москве, новый я получу завтра. Сейчас у меня не было ничего: ни связи, ни привычного шума, ни друзей онлайн. Только тишина, лампа с тёплым светом и эта странная смесь аскетизма с маленькими уютными деталями. Я сжала в руке край пледа.

— Ну что ж, Newbold, — прошептала я. — Давай знакомиться.

***

Я проснулась от того, что за окном пели птицы — не так, как в Москве, а по-другому: размереннее, спокойнее, без примеси дальнего гула машин. Воздух пах травой и сыростью, и было в этом что-то чужое, непривычное. Я полежала несколько минут, рассматривая потолок, потом встала, накинула халат и зашла в свою маленькую ванную. Душ оказался тёплым, напор хороший. Я вытерлась полотенцем, оставленным на вешалке, и оделась в джинсы и простую футболку. Никакой косметики — для первого дня сойдёт.

Ровно в восемь раздался стук в дверь. Я открыла — на пороге стояла та же строгая женщина, что встретила меня вчера. Её звали миссис Харрисон, и она была администратором жилого корпуса. Коротко кивнув, она произнесла:

— Следуйте за мной. Инструктаж в малой гостиной.

Я пошла за ней по длинному полупустому коридору. Мимо таких же дверей, за которыми жили другие студенты. На стенах висели рамки с черно-белыми фотографиями выпусков прошлых лет, таблички с правилами и расписанием богослужений. Шаги миссис Харрисон гулко отдавались от каменного пола, она не оборачивалась.

Она рассказывала о распорядке дня, о правилах проживания: тишина после десяти вечера, раздельные мужские и женские крылья, запрет на посещение комнат противоположным полом после десяти вечера. Потом голос её стал чуть строже, почти торжественным:

— Завтрак, обед и ужин — без особых формальностей, в чём удобно. Но по четвергам вечером — традиционный ужин. Он начинается в семь, и форма одежды обязательна: для девушек — платье или юбка ниже колена, никаких джинсов и декольте. И прошу не опаздывать. Это не просто еда, это общее собрание студентов и преподавателей, где соблюдаются все правила этикета.

Она сделала паузу, оглядела нас. Я слушала вполуха, отмечая про себя только самое главное: здесь действительно строго. Отец постарался. А этот их «формальный ужин» звучал как светский раут — может, хоть там будет не скучно.

После инструктажа я отправилась в столовую. Завтрак оказался шведским столом — на длинном столе стояли каши, йогурты, тосты, джем, варёные яйца, чай и кофе. Студентов было очень мало — человек десять, не больше. Занятия начнутся только через месяц, и пока здесь бродили лишь те, кто приехал заранее, как я. Я взяла тарелку, положила немного овсянки, налила апельсиновый сок и села за столик у окна. Ела без аппетита, разглядывая внутренний двор. За завтраком никто со мной не заговорил, да я и не стремилась.

Через час миссис Харрисон вручила мне небольшую коробку.

— Ваша посылка, — сказала она.

Я вернулась в свою комнату и открыла коробку. Новенький айфон, белый, блестящий. Вместе с ним лежала британская сим-карта и краткая инструкция. Я вставила симку, включила телефон. Ввела пароль от Wi-Fi — он был написан на наклейке на стене. Интернет заработал.

Первым делом я зашла в настройки и вбила свой Apple ID — благо, пароль я помнила наизусть. Телефон синхронизировался с облаком, и контакты посыпались на экран. Но самое главное — я открыла браузер и зашла в Facebook. Всё работало. Папа явно не учёл, что я могу пользоваться веб-версией и синхронизировать старые данные.

Я нашла Лену в поиске. Её номер был указан в контактах, она никогда его не скрывала. Я скопировала его и открыла WhatsApp.

«Лен, привет. Это Инесса. Поругалась с папой, отправил в Англию, в закрытый колледж с дурацкими правилами. Передай Илье, что скучаю. Подробности потом. Не теряй меня».

Про Пьера я умолчала. Как и про то, что застал отец. Не хотелось втягивать Лену в эту грязь.

Через минуту телефон завибрировал. Лена ответила:

«Инесса! Твою мать! Я волновалась. Илья будет расстроен, но я передам. Пиши, как устроишься. Держись».

Я вздохнула, посмотрела на стену соседнего корпуса и на чахлый куст розы за окном. Тоска подкатывала, но я быстро отогнала её. В конце концов, у меня есть вай-фай, ноутбук и месяц свободы до занятий. Это не тюрьма, а просто скучный отель с правилами.

Затем я открыла ноутбук. Вай-фай ловил отлично — спасибо папиным деньгам, даже здесь, в этой глуши, интернет был не хуже, чем в Москве. Я зашла на сайт колледжа, полистала страницы. Ничего интересного: расписание богослужений, правила проживания, список запрещённых развлечений. Заскучала.

Тогда я открыла Facebook и начала листать ленту. У Лены новый пост: фото её ног в джинсах на каком-то диване, подпись «Готовлюсь к осени». Скукота. Я написала ей в мессенджере: «Ты уже рассказала Илье?» — и добавила смайлик. Она ответила почти сразу: «Ещё нет. Он сегодня занят. Вечером встречусь». Я усмехнулась. Илья, наверное, уже ищет замену мне на вечер. Ну и пусть. Я ему не жена.

Потом я зашла на сайт знакомств. Просто так, из любопытства. Заполнила анкету: Инесса, 19 лет, студентка, живу в Англии. Не соврала — учусь, живу. Фотку поставила старую, где я с выпускного, в коротком платье. В графе «ищу» написала: «Приключений. Взрослых приключений». Через десять минут пришло первое сообщение: от какого-то парня из Манчестера, 24 года, спрашивал, люблю ли я путешествовать. Я ответила: «Люблю. Особенно в чужие спальни». Он прислал смайлик. Флирт — это весело.

Новое сообщение от того же парня из Манчестера: «Ты была в Англии раньше?» Я написала: «Нет, это первый раз. Разве что на картинках». Он ответил: «Тогда я должен показать тебе настоящую Англию». Я чуть не рассмеялась вслух. Классика. Я отбила: «Только если в программу входит шампанское и твоя постель».

— Осторожнее, Инесса, — прошептала я себе, но не стёрла сообщение.

За окном снова пролетела какая-то птица, села на подоконник, посмотрела на меня и улетела. Я потянулась, встала, подошла к окну. Вид из него был унылый — стена, куст розы, асфальтовая дорожка. Но зато я знала, что в каком-то другом окне этой тюрьмы сидит такой же скучающий студент. Или, может, преподаватель, тайно нарушающий правила.

Я достала телефон, сфотографировала вид из окна, отправила Лене с подписью: «Моя новая тюремная камера. Но с вай-фаем». Лена ответила смайликом-котом и вопросом: «А ключ от камеры есть?» Я написала: «Ключ есть. А вот от мужских душей пока не нашла». Она прислала смайлик со слезами смеха.

Ну вот, уже веселее. Я села писать первый пост в Фейсбуке:

«Newbold College, день первый. Правил много, скучно. Дискотеки заменяем флиртом в интернете. Кто со мной?»

И добавила смайлик. Внутри кольнуло — папа этот пост не прочитает, ему плевать на мои стоны в соцсетях. Но мне стало легче. Пусть хоть кто-то знает, что я здесь не для того, чтобы становиться святой. Я захлопнула ноутбук, откинулась на подушку и улыбнулась своим мыслям. По крайней мере, у меня есть вай-фай.

***

Мы познакомились за завтраком. Я сидела за столиком у окна, ковыряла вилкой в тарелке — яичница, бекон, тост — без особого аппетита. Она подсела ко мне без спроса. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди. Глаза — зелёные, с хитринкой. На ней было простое синее платье, облегающее узкую талию, округлые бёдра, пышную грудь.

— Ты из России? — спросила она по-русски, с лёгким акцентом.

— Да. А ты?

— Венгрия. Ката.

Я перешла на английский, чтобы было проще.

— Давно здесь? — спросила я, отодвигая пустую чашку.

— Второй год. Но приехала раньше, чем надо. Родители достали. Я их раздражаю. Вот и послали сюда пораньше.

Она усмехнулась, и вдруг стала похожа на меня — злая, весёлая, свободная.

— А я не собираюсь тут киснуть. Хочу развлекаться.

Я откинулась на стул, разглядывая её. Скука, злость, желание нарушать — и уверенность. Она уже знала выход.

— И как здесь развлекаются? — спросила я, наклоняясь ближе.

Она оглянулась через плечо: пустая столовая, пара фигур у дальних окон. Понизила голос до шёпота:

— Обычными способами — никак. Монастырь, а не колледж. Но пока все не соберутся, никак. А сейчас идея: ночью в бассейн, хоть какое-то разнообразие. Я знаю способ: есть тайная дверь, можно плавать хоть до утра. Вдвоём. Голыми. Никто не помешает.

— Пойдём сегодня, — сказала я.

Она кивнула.

— В десять у главной двери бассейна. Я покажу.

Я молчала, но в голове вдруг всплыла картина — Лена, наши обнажённые тела, сплетённые на кровати Ильи. Как мы целовались, как её руки скользили по моей груди, животу, ниже. Как я боялась и хотела одновременно. Как тогда, перед тем, как пришёл Илья. Как мы ласкали друг друга, и это было так же правильно, как с мужчиной.

Ката улыбнулась, допила сок и встала.

Она ушла, оставив меня с тарелкой, на которой уже ничего не осталось, кроме крошек. Я сидела, смотрела в окно на внутренний двор и чувствовала, как внутри разгорается странное, щекочущее предвкушение. Смесь того, что я уже знала, и того, чего ещё не пробовала. Только теперь рядом будет другая девушка. Мне стало любопытно. И немного зябко — от собственной смелости.

***

Мы встретились у двери бассейну ровно в десять. Коридор был тёмным, только аварийные лампы горели над дверями. Ката шла впереди, её шаги гулко отдавались от каменного пола. Я смотрела на её спину, на то, как синее платье облегает талию, как покачиваются бёдра. Внутри всё сжималось от странного, щекочущего волнения.

— Здесь, — сказала она, останавливаясь у небольшой деревянной двери. — Вход для персонала.

Она толкнула дверь — та медленно, со скрипом, отворилась. Не заперто. Пахнуло хлоркой, влажным бетоном и старой водой. Внутри было темно — только дежурные лампы над бассейном, две тусклые полосы света, которые едва прорезали полумрак.

— Свет включать нельзя, — прошептала Ката, переступая порог. — Но глаза привыкнут.

Я вошла следом. Сняла кроссовки, оставила у двери. Пол был выложен плиткой, холодной под босыми ногами. Ката уже стояла у скамьи, снимала платье. Я видела её силуэт в тусклом свете — тонкий, гибкий, с длинными ногами и крутыми бёдрами.

Она сняла платье, бросила на скамью. Осталась в белом кружевном белье — крошечном, почти прозрачном. Я видела, как её груди колышутся при каждом движении — большие, полные, тяжеловатые, но при этом удивительно упругие. Соски угадывались сквозь кружево — тёмные, затвердевшие. Талия была узкой, почти осиной, живот плоским, бёдра мягкими, округлыми. Она повернулась ко мне, и я увидела её лицо в полумраке: глаза блестели, губы чуть приоткрыты.

— Ты чего застыла? — спросила она. — Раздевайся.

Я справилась с молнией на джинсах, стянула их. Футболку через голову. Осталась в чёрном кружевном белье. Она смотрела на меня — на грудь, на живот, на бёдра. Не скрывала, что рассматривает. Я не отводила взгляд. Её взгляд скользил по моим ключицам, по вырезу лифчика, по тому, как кружево обтягивает мои бёдра. Я чувствовала этот взгляд кожей — он был тёплым, неторопливым, без стеснения.

И вдруг она потянулась к застёжке лифчика — не своего, моего. Её пальцы коснулись моей спины, щёлкнули, и лямки соскользнули с плеч. Я машинально придержала чашечки, но она мягко отвела мою руку.

— Не стесняйся, — прошептала она. — Мы же вдвоём.

Лифчик упал на пол. Мои груди оказались открыты. Она смотрела, не отрываясь, и я не прикрылась. Её глаза задержались на моей груди дольше, чем на лице, и в этом не было ничего пошлого — только любопытство, почти детское.

Она усмехнулась, сняла свой лифчик — одним движением, не спеша. Её груди выпали из кружева — большие, тяжёлые, с тёмными, почти шоколадными сосками. Я смотрела, как они колышутся, и чувствовала, как между ног становится влажно. Влагалище пульсировало в такт сердцу, и я испугалась, что она заметит, но не стала сжимать бёдра.

Мы остались только в трусиках — она в белых, я в чёрных. Ката подошла к краю бассейна, опустила ногу в воду.

— Тёплая, — сказала она. — Иди сюда.

Я подошла к краю, сняла трусики. Она тоже. Мы остались совсем нагие, две голые девушки в полумраке старинного бассейна. Я смотрела на неё — на её большую, полную грудь, на гладкую смуглую кожу, на изгиб спины, на ягодицы идеальной формы. Она была прекрасна. И, кажется, она тоже рассматривала меня — мою маленькую грудь, узкие бёдра, выбритый лобок. Её взгляд не был оценивающим, скорее изучающим, как будто она запоминала каждый сантиметр.

— Ну что, — сказала она. — Прыгаем?

И, не дожидаясь ответа, скользнула в воду. Я шагнула за ней. Вода оказалась на самом деле тёплой, плотной — она обволокла мои бёдра, живот, грудь. Я вынырнула, отфыркнулась, откинула мокрые волосы с лица. Несколько прядей прилипли к щекам, к шее, к плечам.

Ката уже отплыла на середину бассейна. Она лежала на спине, раскинув руки, её большие груди поднимались из воды, соски торчали — тёмные, затвердевшие от прохлады воздуха над водой. Вода стекала по её шее, по ключицам, собиралась в ложбинке между грудями, потом срывалась каплями, оставляя на коже блестящие дорожки. Её глаза были закрыты, лицо спокойное, расслабленное. Она была похожа на русалку из старых легенд — полумрак, тусклый свет, блеск мокрой кожи, длинные волосы, разметавшиеся по воде.

Я смотрела на неё, и внутри меня что-то переворачивалось. Не страх, не стыд — а медленное, тягучее напряжение. Как перед прыжком в пропасть. Я поплыла к ней, не спеша, работая руками и ногами. Вода была приятной, тёплой, она расслабляла мышцы, успокаивала дыхание. Но сердце всё равно колотилось — от её близости, от того, что мы были голыми, от того, что вокруг было темно и тихо, и никто никогда не узнает, что здесь произошло.

Ката открыла глаза, повернула голову ко мне, когда я подплыла на расстояние вытянутой руки.

— Плавать умеешь? — спросила она.

— Не хуже тебя.

— Устроим гонку?

Я усмехнулась, и мы рванули к противоположному бортику. Я плыла быстро, работая ногами, чувствуя, как вода обтекает мои груди, как капли срываются с сосков. Ката была чуть быстрее — её длинные руки и сильные ноги давали преимущество. Она коснулась бортика первой, повернулась ко мне, улыбаясь. Я подплыла следом, хватаясь за бортик рядом с ней. Мы тяжело дышали, смотрели друг на друга, и в её глазах плясали чёртики. Я улыбнулась в ответ.

Она отпустила бортик, отплыла, описала круг. Я смотрела, как её ягодицы поблёскивают в дежурном свете, как вода стекает по её спине, как при каждом движении напрягаются мышцы. Внутри разгоралось то самое, что я помнила по ночам с Леной, но теперь — острее, ярче, без оглядки. Только мы, тёплая вода и эта запретная тишина.

Она перевернулась на живот, посмотрела на меня, чуть прищурившись.

— Что уставилась? — спросила она, но без злости, даже с теплотой.

— Любуюсь, — честно ответила я. Голос прозвучал хрипло, чужим, и я сама удивилась своей откровенности.

Она улыбнулась шире, подплыла ближе. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Её лицо оказалось в опасной близости от моего. Я чувствовала её дыхание — тёплое, с запахом мятной жвачки, смешанное с хлоркой. Её груди почти касались моих в воде. Я замерла, не дыша.

Она не отстранилась. Не отвела взгляд. Её глаза смотрели в мои, и в них было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Не вызов. Не приглашение. Просто — ожидание.

Ката поплыла. Я смотрела ей вслед, на то, как её ягодицы поблёскивают, как вода стекает по её спине, как она вдруг ныряет и выныривает уже у дальней лестницы.

Я поплыла за ней. Медленно, не спеша. Чувствуя, как вода гладит мои бёдра, как скользят ладони по поверхности. Когда я подплыла, она уже стояла на ступеньках лестницы. Вода доходила ей до пояса. Её груди были на уровне моих глаз. Я остановилась на ступеньку ниже, подняла голову и посмотрела на неё снизу вверх. Она протянула руку, коснулась моей щеки. Её пальцы были тёплыми, мокрыми.

— Ты дрожишь, — сказала она. От холода?

— Нет, — ответила я. — Не от холода.

Она не убрала руку. Её большой палец погладил мою скулу.

— Я тоже, — сказала она тихо. — Тоже дрожу.

Мы стояли так несколько секунд. Тишину нарушало только завывание вентиляции и наше дыхание — частое, прерывистое. Мои соски были твёрдыми, как камешки. Я видела, что и у неё соски затвердели, набухли. Её грудь подрагивала при каждом вдохе. Я чувствовала, как её пальцы чуть дрожат на моей щеке.

Она наклонилась ко мне. Наши губы встретились — мягко, неуверенно, как будто пробуя. Её губы были тёплыми, чуть солоноватыми от воды. Я закрыла глаза. Её язык коснулся моей нижней губы, скользнул внутрь. Я ответила. Мы целовались медленно, не торопясь, посреди тёплой воды, держась руками за лестницу.

Её рука легла на моё плечо, скользнула к шее. Я поёжилась, но не отстранилась. Она погладила мою ключицу, спустилась к груди. Я замерла, когда её пальцы коснулись соска. Он был твёрдым, набухшим, чувствительным. Она провела по нему большим пальцем — легонько, круговым движением. Я выдохнула ей в губы.

Она отстранилась на секунду, посмотрела мне в глаза. В полумраке её зрачки расширились, губы припухли, влажные.

Ката усмехнулась и снова поцеловала меня — на этот раз глубже, увереннее. Её язык встретился с моим. Её рука скользнула с моей груди на живот, погладила, спустилась к лобку, замерла у края воды. Я чувствовала её пальцы — горячие, влажные, чуть дрожащие. Она не торопилась. Просто водила ими вверх-вниз по моему животу, не опускаясь ниже.

Я запустила пальцы в её мокрые волосы. Пряди намотались на мои пальцы. Я оттянула их, открывая её шею. Поцеловала там, где бился пульс. Она выдохнула — громче, чем раньше. Её груди коснулись моих. Соски встретились, твёрдые, влажные. Я почувствовала, как её сердце колотится — так же сильно, как моё.

Мы стояли, прижавшись, не двигаясь. Вода плескалась вокруг нас, тихо, ритмично. Вентиляция гудела где-то под потолком. Больше ни звука.

Она отстранилась, взяла меня за руку.

— Пойдём на бортик, — шепнула она.

Я кивнула. Мы вылезли из воды. Капли стекали по ногам, по спинам, по животам, оставляя на тёплом кафеле мокрые следы. Мои ступни были холодными, но тело горело. Ката потянула меня за руку к лежакам — они стояли вдоль стены, широкие, обитые белой мягкой тканью. Она опустилась на ближайший, не вытираясь, и потянула меня за собой.

Я легла рядом. Лежак был шире обычного шезлонга, но всё равно не рассчитан на двоих. Наши мокрые тела скользили по ткани. Я упёрлась локтем, чтобы не скатиться, и в то же время прижалась к ней бедром. Кожа к коже — влажная, горячая. Её грудь коснулась моей. Соски вновь встретились — твёрдые, чувствительные, я вздрогнула от этого прикосновения. Она тоже.

Мы снова начали целоваться. Нежно, сначала, только губами, пробуя вкус воды на её губах. Потом глубже — её язык скользнул в мой рот, встретился с моим, обвёл, дразня. Я запустила пальцы в её мокрые волосы — пряди намотались, вода стекала по запястьям. Вторая её рука легла мне на талию, скользнула ниже, к ягодице, сжала.

Мы перекатились, меняясь местами. Лежак скрипнул, но выдержал. Я оказалась сверху, нависая над ней. Её груди расплющились подо мной. Я поцеловала её в шею, ниже, в ключицу, в ложбинку между грудями. Она выдохнула — громко, с хрипотцой. Её руки гладили мою спину, спускались к пояснице, раздвигали ягодицы.

— Неудобно, — прошептала она, выгибаясь.

— Да, — выдохнула я, не отрываясь от её груди.

Она легла на спину, развернувшись головой к моим ногам. Я поняла. Я легла на неё сверху, но в противоположную сторону — так, что моё лицо оказалось у её бёдер, а её — у моих. Теперь мы лежали, прижавшись валетом, каждая голова у паха другой. Лежак прогнулся под нашим весом, но держал. Мои волосы рассыпались по её животу, а её волосы лежали на лежаке, рассыпавшись вокруг головы. Я чувствовала её дыхание на своей промежности — горячее, частое, прерывистое.

Я раздвинула ноги шире, чтобы ей было удобнее. Она сделала то же. Я видела её лоно вблизи — гладкое, выбритое, с аккуратными складками, влажное от воды и от возбуждения. Внутри неё, в глубине, пульсировало — я видела, как сжимаются мышцы. Запах был сладковатым, терпким, с лёгкой солёной ноткой. Пахло нами — потом, возбуждением, водой, чем-то неуловимым, от чего кружилась голова.

Я наклонилась, провела языком по её половым губам — от самого низа до клитора. Она вздрогнула, выдохнула мне в пах. Я лизнула ещё раз, медленнее, ощущая каждый миллиметр. Её сок смешивался со слюной, становилось скользко.

Я нашла клитор пальцами — раздвинула складки, обнажила его. Он был твёрдым, маленьким, пульсировал под подушечкой. Я лизнула его кончиком языка. Она выгнулась, застонала. Я обводила клитор кругами — медленно, с нажимом, затем быстрее, почти касаясь. Она задвигала бёдрами навстречу, её пальцы вцепились в мои ягодицы. Я вобрала клитор в рот, посасывая, чувствуя, как он пульсирует под языком.

В то же время её язык нашёл мой клитор. Она делала то же самое — медленно, нежно, пробуя. Я вздрогнула, когда её язык коснулся меня. Это было острое, сладкое ощущение — как маленький электрический разряд. Я выгнулась, застонав в её лоно, и почувствовала, как мои мышцы сжимаются вокруг её языка. Она задвигала языком быстрее, ритмичнее, и я отвечала тем же.

Мы ласкали друг друга — языки входили, обводили, нажимали, вбирали. Я чувствовала, как внутри неё всё пульсирует. Её стоны отдавались вибрацией в моём клиторе. Мои стоны — в её. Слюна смешивалась с соком, становилось влажно, и мы могли брать глубже, почти проникая языками внутрь.

Оргазм накатил одновременно. Я почувствовала, как её тело напряглось — мышцы живота сократились, бёдра замерли. Она замерла на секунду, а потом затряслась — мелкой, частой дрожью. Её влагалище пульсировало под моим языком, и я продолжала ласкать, не останавливаясь. Она кончала долго, содрогаясь, с тихими, отрывистыми стонами. В тот же миг меня накрыло горячей волной — я выгнулась, застонала громко, вцепившись в лежак. Клитор взорвался сладкой, тягучей болью, и я кончала, пульсируя под её языком, сжимая его мышцами. Наши тела бились в унисон — я сжимала её бёдра, она — мои.

Потом всё стихло. Я обмякла, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её живот. Её дыхание было таким же сбитым. Она гладила мои волосы, не говоря ни слова. Где-то за стеной часы пробили одиннадцать. Но нам не хотелось уходить.

Я подняла голову, посмотрела на неё. Её лицо было расслабленным, блаженным, глаза закрыты. Я провела пальцем по её щеке.

— Знаю, — прошептала она, не открывая глаз. — Не надо слов.

Я снова положила голову ей на живот. Мы лежали молча, слушая, как постепенно успокаивается дыхание. Её сердце билось ровно, сильно. Моё — тоже.

Стало зябко. Я поцеловала её в живот, потом встала, накинула полотенце на плечи. Она посмотрела на меня, улыбнулась, и я утонула в этой улыбке. Мы оделись молча, вышли из бассейна так же тихо, как вошли.

В коридоре она взяла меня за руку, сжала пальцы.

— Завтра повторим? — спросила она.

— Обязательно, — ответила я.

Мы разошлись по своим комнатам. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Тело помнило каждое прикосновение, на губах остался её вкус. Я улыбнулась в темноте. Эта ночь была моей.

***

Мы с Катой договорились встретиться снова у бассейна. После той ночи, после лежаков и поцелуев, после того, как я кончила от её языка, а она — от моего, молчаливое «давай повторим» висело в воздухе весь день.

Мы вошли через ту же незапертую дверь, разделись, оставив вещи на скамье, и скользнули в тёплую воду. Плавали молча, наслаждаясь тишиной и чувством голых тел, которые касались друг друга.

— Сегодня без спешки, — прошептала Ката, подплывая ко мне. — Хочу запомнить твоё тело пальцами, не только языком.

Я усмехнулась, потянулась к её груди, но вдруг замерла.

Шаги. Гулкие, тяжёлые. Сначала далеко, в коридоре, потом — ближе.

— Ш-ш-ш, — прижала палец к губам Ката.

Мы обе нырнули, отплыли к дальнему бортику, где свет от дежурных ламп почти не падал. Спрятались в тени, выставив только головы над водой.

Дверь скрипнула. Зашуршали шаги по кафелю. Двое. Мужские голоса — низкие, смеющиеся.

— Никого, я же говорил. Идеальная ночь.

— Свет включать рискованно. Хватит и аварийки.

Мы с Катой замерли, прижавшись к холодному кафелю в тени. Я слышала, как тяжело бьётся моё сердце — или это было её? — и как вода плещется о бортики. Шаги приближались. Двое мужчин говорили низкими голосами, смеялись, их шаги гулко отдавались от каменного пола.

Они подошли к скамьям. Мы слышали, как скидывают одежду — шуршание ткани, звон ремня, стук обуви. Потом шлёпанье босых ступней по мокрому кафелю. Они подошли к бортику, прямо под тусклую лампу. Остановились.

Я вгляделась. Сначала я не понимала, почему их так плохо видно. Только силуэты — высокие, широкоплечие. Потом один наклонился, и свет упал на его плечо. Чёрная кожа. Они были неграми — их тела растворялись в темноте, сливались с мраком.

Они стояли у бортика, повернувшись к бассейну. Я увидела их профили, их спины, их ягодицы. И когда они чуть повернулись, я разглядела их члены — тёмные силуэты, свисающие между ног. Большие. Я сглотнула.

Я шепнула Кате, почти не разжимая губ:

— Ты знаешь их?

Она прищурилась, вглядываясь.

— В темноте не различить, — прошептала Ката. — Но раз знают про бассейн, значит, не новички. Скорее всего, старшекурсники. Здесь вообще очень много негров, особенно на старших потоках.

Они вошли в воду. Не нырнули, не спрыгнули, а спустились по лестнице — медленно. Я слышала, как вода принимает их тела, как плещется, расступаясь. Биг — высокий — шагнул первым, за ним Смол, чуть ниже, но шире в плечах. Я про себя назвала их Биг и Смол — из-за разницы в росте.

Я разглядывала их в тусклом свете, который падал с потолка и выхватывал из темноты только самые яркие детали: блеск мокрой кожи, белки глаз, блеск воды на их плечах. Парни не спешили. Стояли по пояс в воде, повернувшись к нам. Вода скрывала их ниже пояса, но я знала, что там — и старалась не думать об этом, но не могла.

Мы стояли по грудь в воде, прислонившись к бортику в тени. Они спустились по лестнице, и сначала не заметили нас — только когда проплыли несколько метров, Биг замер и повернул голову в нашу сторону.

— Эй, здесь кто-то есть, — сказал он тихо.

Смол остановился, посмотрел туда же. На несколько секунд зависла тишина — только вода плескалась о бортики. Ката выпрямилась, вода стекла с её груди. Я сделала то же. Мы больше не прятались.

Биг улыбнулся и шагнул ближе.

— Не ожидали здесь никого встретить, — сказал он. Голос был низким, с лёгким акцентом.

— Мы тоже, — ответила Ката спокойно, без вызова.

— Вы студентки? — спросил Смол. В его голосе чувствовалось любопытство, но без давления.

— А вы? — я ушла от ответа.

Биг усмехнулся. Мы поплавали немного, держась на расстоянии. Я чувствовала на себе их взгляды — тёплые, изучающие. Когда я выныривала, вода стекала по моим соскам, и я не прикрывалась. Ката тоже не стеснялась. Мы были голыми, они видели это, и все делали вид, что так и надо.

Мы не назвали имён. Не спрашивали, откуда они. Обменялись парой ничего не значащих слов: вода тёплая, да, ничего. Тишину нарушал только плеск воды.

Потом Ката вылезла из воды. Она не оборачивалась, но я знала — они смотрят. Её мокрые волосы прилипли к спине, вода стекала по ягодицам, по бёдрам, оставляя блестящие дорожки на смуглой коже. Она двигалась медленно, не спеша, покачивая бёдрами чуть больше, чем нужно.

Я вылезла следом. Вода тяжело стекала с моего тела, с груди, с живота, с бёдер. Я провела ладонями по волосам, откинула их с лица, потом нарочито медленно поправила их — пусть смотрят. Мы пошли к душевой. Наши ступни оставляли мокрые следы на тёплом кафеле. Я чувствовала их взгляды на своей спине — тяжёлые, жадные. Они скользили по моим лопаткам, по пояснице, по ягодицам, которые вздрагивали при каждом шаге. От этого по коже бежали мурашки, а между ног становилось влажно — не от воды, от их желания.

Я обернулась через плечо. Биг стоял у бортика, опершись на него руками, его широкие плечи были напряжены. Смол замер рядом, не отрывая взгляда. Вода скрывала их ниже пояса, но я видела, как напряжены их бёдра, как они сжимают край бассейна, как их дыхание стало глубже. Биг ухмылялся — нагло, уверенно. Смол просто смотрел, не мигая, и в его глазах было что-то тёмное, от чего внутри всё переворачивалось.

Я улыбнулась уголком губ и медленно отвернулась, продолжая идти. Ката уже ждала у двери душевой, прислонившись плечом к косяку. Её глаза блестели.

— Ну что? — спросила она тихо, когда я поравнялась с ней.

Я пожала плечами, но не смогла сдержать улыбку.

— Кажется, они готовы, — ответила я.

Мы переглянулись. Ката подмигнула. Я засмеялась — негромко, нервно, но внутри всё трепетало от предвкушения. Ночь обещала быть интересной. Мы толкнули дверь душевой и шагнули в полумрак.

В душевой мы включили тёплую воду. Струи зашумели, ударили в кафель, пар пополз вверх, зеркало запотело, и наши отражения исчезли. Ката встала под воду, откинула мокрые волосы с лица, потянулась, подставляя грудь струям.

— Ты как насчёт... — она понизила голос, хотя вокруг никого не было, — потрахаться с негретятами?

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё сжалось от предвкушения. Между ног стало влажно — не от воды, от одной мысли.

В голове мелькнуло лицо Пьера. Его чёрное тело надо мной, его член внутри. И то, как я потом лежала на ковре, залитая его спермой. Захотелось ещё.

— Легко, — ответила я.

— Тогда считаю до десяти, и они подтянутся, — сказала Ката, закрывая глаза под струями.

— Десять... — начала она.

Я слушала. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре...

Договорить она не успела.

Скрипнула дверь. Я обернулась — они стояли на пороге душевой, два высоких тёмных силуэта. Биг и Смол. Голые, мокрые после бассейна, их члены уже полувозбуждены, покачиваются при каждом движении, блестят в тусклом свете. Они не сказали ни слова. Не спросили. Просто шагнули под струи.

Вода окатила их, и они оказались с нами в одной кабинке. Душевая была просторной, но нам четверым стало тесно. Теснота была сладкой, липкой, желанной. Запах воды, мыла, возбуждения.

Биг — высокий, почти под два метра — встал за спиной Каты. Его руки легли ей на талию, прижали к себе. Она выдохнула.

Смол — чуть ниже, но шире в плечах — встал передо мной. Я почувковала тепло его тела ещё до того, как он коснулся. Оно исходило от него волнами, жаркое, плотное, сбивало дыхание. Запах его кожи — тёмный, мужской, с ноткой хлорки после бассейна и чем-то ещё — мылом, гелем, может быть, самим возбуждением. Я втянула воздух носом, и у меня закружилась голова.

В полумраке я плохо видела их чёрные лица — только контуры, блеск мокрой кожи на широких плечах, на груди, капли воды, задерживающиеся в ложбинках мышц. Его грудная клетка вздымалась ровно, спокойно, хотя моя колотилась, как загнанная птица.

Он взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, с лёгким нажимом, от которого мои губы сами приоткрылись. Он приподнял моё лицо, так что мне пришлось встать на цыпочки, и наклонился.

Поцеловал.

Сначала просто коснулся губами моих губ — мягко, почти невесомо. Я замерла, не дыша. Его губы были влажными, тёплыми, пахли мятой и чем-то свежим. Он не торопился, не углублял поцелуй, словно пробовал меня на вкус, изучал, запоминал. Мои веки опустились сами собой. Руки безвольно повисли вдоль тела, пальцы дрожали.

Потом его язык скользнул по моей нижней губе, и я выдохнула, не в силах сдержать тихий стон. Он вошёл глубже, и я ответила, робко сначала, а потом смелее, запустив пальцы в его короткие, жёсткие волосы. Его свободная рука легла мне на талию, притянула ближе. Наши тела почти коснулись — только воздух между нами, горячий, влажный.

Я забыла, где мы. Забыла, что Ката рядом, что Биг тоже здесь. Только его губы, его язык, его запах. И это странное, сладкое головокружение, когда мир сужается до одного поцелуя.

Рядом Ката целовалась с Бигом — я слышала её тихие стоны, шум воды, смешивающийся с их дыханием.

Смол отстранился, опустился на колени прямо на мокрый кафель. Вода стекала по его спине, по плечам, по затылку. Он раздвинул мои бёдра, и я почувствовала его дыхание на своей промежности. Горячее, влажное, прерывистое. Его язык коснулся клитора — осторожно, пробуя. Я выгнулась, вцепившись в его плечи, ногти впились в кожу. Он лизал медленно, глубоко, обводя кругами, вбирая в рот, посасывая. Слюна смешивалась с моим соком, становилось скользко. Я застонала, откинув голову, прижимая его лицо к себе.

Ката в это время опустилась на колени перед Бигом. Я видела краем глаза, как её колени коснулись мокрого кафеля, как она подалась вперёд, выгнув спину. Её губы обхватили его член — он был толстым, тёмным, блестящим от воды. Она брала глубоко, почти до основания, её щёки втягивались, а на шее вздулись тонкие жилки. Биг застонал — низко, с хрипотцой, — и положил руку ей на затылок. Он не давил, не насаживал, только гладил её волосы, большими пальцами касался висков. Вода стекала по их телам, по его груди, по её спине, смешиваясь со слюной и возбуждением. Я слышала влажные, причмокивающие звуки, и от них внутри меня всё сжималось.

Смол поднялся с колен. Он выпрямился во весь рост, вода стекала с его плеч, с груди, с живота. Он взял меня за подбородок, чуть приподнял моё лицо и поцеловал. Губы его были горячими, влажными, с солоноватым привкусом. Его язык скользнул в мой рот, встретился с моим, обвёл, дразня. Я ответила, запустив пальцы в его короткие курчавые волосы. Его руки скользнули по моей спине, сжали ягодицы, потом развернули меня.

Он толкнул меня к стенке. Я упёрлась ладонями в кафель. Я расставила ноги шире, чуть согнула колени, подставляясь. Он встал сзади, его бёдра коснулись моих ягодиц. Его рука легла на мою поясницу, чуть нажала, заставляя прогнуться ещё сильнее. Потом его пальцы раздвинули мои ягодицы, и я почувствовала головку члена у входа — твёрдую, горячую, влажную. Она скользнула по промежности, нашла то самое место. Я замерла, не дыша.

Он вошёл сразу, глубоко, до упора. Не медленно — одним плавным, сильным движением. Я выгнулась, вцепившись в кафель ногтями, и застонала — громко, не стесняясь, потому что шум воды всё заглушал. Он был большим — не таким, как у Пьера, но внушительным. Я чувствовала, как он растягивает меня, как его ствол раздвигает влажные складки, как головка касается чего-то глубоко внутри. Наполненность была полной, почти до болезненности, но боль была сладкой, желанной. Я ощущала, как стенки влагалища обхватывают его, пульсируют, подстраиваются.

Он замер на секунду. Я слышала его дыхание — частое, горячее — у себя за спиной. Его пальцы сжали мои бёдра. Я пошевелила тазом, чуть-чуть, проверяя — член дёрнулся, и он выдохнул сквозь зубы. Он начал двигаться. Медленно, плавно, так что я чувствовала, как он выходит почти до конца, оставляя пустоту, и снова погружается, заполняя меня до предела. С каждым толчком его член скользил легче — я была мокрой, разгорячённой, готовой. Вода лилась на нас, стекала по моей спине, по его груди, по нашим бёдрам. Его движения стали быстрее, ритмичнее. Я сжимала его мышцами, чувствуя, как внутри пульсирует. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Я прикусила губу, чтобы не закричать, но стон всё равно вырвался — глухой, низкий.

Рядом Биг встал сзади Каты. Я смотрела краем глаза, но всё равно видела каждое движение — от напряжения пальцев на её руках до того, как вода срывается с её ягодиц. Она стояла раком, упёршись ладонями в холодный мокрый кафель — её пальцы побелели от напряжения, костяшки выступили. Спина выгнута дугой, лопатки торчат, позвоночник глубокой бороздой уходит вниз, к ягодицам. Ноги раздвинуты широко, почти на ширину плеч, так, что её влажное лоно открыто и доступно. Вода стекала по её спине, собиралась в ложбинке, срывалась каплями с ягодиц, падала на кафель с тихим, мерным звуком.

Биг положил руки ей на бёдра — его ладони были огромными, тёмными, контрастными на её белой коже. Пальцы впились в мягкую плоть, раздвигая ягодицы, обнажая влажные складки. Я видела, как он приставил головку члена к её входу — розоватая, блестящая от воды, она упёрлась в её половые губы, раздвинула их. Ката вздохнула — негромко, но я услышала даже сквозь шум воды. Её дыхание сбилось, грудь поднялась выше, соски затвердели, коснувшись холодного кафеля.

Он вошёл медленно, плавно, до основания. Я видела, как её тело приняло его — мышцы влагалища сжались, обхватили, как она выгнулась ещё сильнее, запрокинув голову назад. Её рот приоткрылся, из горла вырвался стон — низкий, глухой, смешался с шумом воды и стуком моего сердца. Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось в ответ, как влага между ног стала горячее, как пальцы сами вцепились в плечи Смола, который всё ещё был во мне.

Я смотрела, как Биг начал двигаться — сначала медленно, почти лениво, выходя почти до головки и снова погружаясь. Ката стонала в такт, её голова моталась из стороны в сторону, волосы прилипли к щекам. Он ускорился. Влажные шлепки становились громче, ритмичнее. Вода стекала по их спинам, по его грудям, по её животу. Я смотрела на её лицо в профиль — раскрасневшееся, губы приоткрыты, язык чуть виден, глаза полузакрыты, ресницы дрожат. Каждая складка на её лице говорила об удовольствии. Она повернула голову ко мне, и её улыбка была пьяной, счастливой, свободной — такой, какой я её ещё не видела.

Я видела, как её оргазм подбирается — по тому, как её спина выгибается всё сильнее, до предела, как лопатки сходятся, а позвоночник прогибается вниз. Её пальцы скребли кафель, ногти царапали поверхность, оставляя белые следы. Стоны становились выше, отрывистее, переходя в короткие, рваные выдохи.

Её лицо — я смотрела, не отрываясь, — исказилось гримасой, в которой не было боли, только напряжение, переходящее в освобождение. Губы приоткрыты, глаза закатились, из уголка рта вытекла капля слюны. Она вся дрожала — от пальцев ног до макушки.

Когда она кончила, я услышала её крик — приглушённый, отчаянный, полный того, что нельзя сдержать. Вода всё ещё лилась, пар застилал глаза, но я видела, как её тело содрогнулось, замерло на секунду, а потом обмякло, тяжело дыша.

Внутри меня всё сжалось. Я почувствовала, как пульсация внизу живота становится невыносимой, как мышцы сами собой сжимаются вокруг члена Смола, как воздух в груди застревает. И я кончила следом — не ожидая, не планируя, просто отпустив себя, глядя на неё, чувствуя её дрожь и свою, смешанные в одно горячее, влажное, бесконечное мгновение.

Смол вышел из меня. Я почувствовала, как его член скользит по стенкам, покидая моё тело. Мышцы сжались, пытаясь удержать его, но он уже был снаружи. Я вздохнула громче, чем планировала.

Биг вышел из Каты и повернулся ко мне. Я стояла у стены, вся мокрая, разгорячённая, с открытым ртом, тяжело дыша. Он шагнул ко мне, и я почувствовала его тепло ещё до того, как он коснулся. Вода стекала по его груди, по животу, по твёрдому, пульсирующему члену, который уже был направлен на меня.

Он развернул меня спиной к себе, прижал к стене. Я упёрлась ладонями в кафель, расставила ноги шире. Его руки легли на мои бёдра — тяжёлые, горячие, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Он приставил член к моему входу. Я почувствовала головку — твёрдую, скользкую от геля и воды.

Он не стал медлить. Вошёл сразу, глубоко, до упора. Я ахнула, выгнулась, вцепившись в кафель, ногти заскребли по мокрой плитке. Он был толще, чем Смол, и это чувствовалось сразу — наполненность была плотнее, давление глубже, каждое движение отдавалось в низу живота тугой, сладкой волной. Внутри стало жарко, тесно, и я на секунду замерла, привыкая, сжимая мышцы вокруг него.

Он замер на секунду, давая мне время. Я пошевелила бёдрами — член дёрнулся, и мы оба застонали. Он начал двигаться. Медленно, мощно, ритмично — его бёдра шлёпали по моим ягодицам с влажным, глухим звуком, который смешивался с шумом воды и моими стонами. Каждый толчок заставлял меня выгибаться сильнее, искать точку опоры ладонями на скользком кафеле.

Рядом Биг лёг на спину прямо на кафель, не обращая внимания на твердость. Вода стекала по его чёрному телу, собиралась в ложбинках мышц. Ката оседлала его сверху — встала на колени по обе стороны от его бёдер, нависла над ним. Она сама навела его член на свой вход, медленно опустилась. Я видела, как головка раздвинула её складки, как член скрылся в ней до основания. Ката выгнулась, запрокинула голову, и её груди подпрыгнули, когда она начала двигаться — сначала плавно, потом быстрее, сама задавая ритм.

Она скакала на нём, как наездница, её мокрые волосы хлестали по спине, грудь колыхалась. Биг сжимал её бёдра, помогая, но не управляя. Она смотрела на меня в ответ, и в её глазах было то же, что у меня — жар, боль, наслаждение. Её стоны становились всё громче, я чувствовала, как и мои тоже.

Оргазм подбирался снова — не резко, а медленно, как волна, которая растёт, затягивает, не отпускает. Я сжимала его мышцами, чувствуя, как дыхание у моего затылка становится чаще, как его пальцы сжимают мои бёдра почти до боли. И когда меня накрыло, я закричала — негромко, но отчаянно, уткнувшись лицом в собственные руки на кафеле, чувствуя, как он пульсирует внутри, сдерживаясь, но продолжая двигаться, растягивая моё удовольствие.

Потом они снова поменялись.

Я почувствовала, как Биг вышел из меня — медленно, так что я ощутила каждый миллиметр его ствола, скользящего по стенкам. В тот же миг Смол вышел из Каты — я услышала её тихий, сдавленный выдох, почти жалобный.

Негритята пересеклись, даже не взглянув друг на друга.

Биг шагнул к Кате, взял её за бёдра и поставил на ноги, развернув спиной к себе. Она упёрлась ладонями в стену, широко расставив ноги, выгнула спину, подставляясь. Её лопатки напряглись, позвоночник глубокой бороздой ушёл вниз. Биг приставил член к её входу — там всё было мокро, готово, и он вошёл одним движением, плавно, глубоко, до упора. Ката выгнулась ещё сильнее, застонала — негромко, но я услышала. Её груди коснулись холодного кафеля, соски затвердели. Она повернула голову, посмотрела на меня через плечо, и в её глазах мелькнуло что-то — вызов, облегчение, благодарность.

В ту же секунду Смол оказался за моей спиной. Я не видела его, но почувствовала — по тому, как его дыхание коснулось моего затылка, как его руки легли на мои бёдра, уже знакомые, уверенные. Он вошёл в меня, не спрашивая, не медля. Легко, потому что я была мокрой и ждала. Внутри снова стало тесно, горячо, полно. Его член был другим — не толще, не длиннее, а просто другим, и это новое ощущение наполнило меня, заставило сжаться вокруг него, впуская глубже. Я закрыла глаза и отдалась этому ритму, зная, что мы ещё не раз поменяемся.

Теперь мы обе стояли у стены, спиной к парням, их члены внутри нас, вода лилась на наши спины, смешиваясь с потом и гелем. Я слышала, как Ката стонет в такт толчкам Бига, как её ладони скребут кафель, как её дыхание сбивается. Я чувствовала, как Смол сжимает мои бёдра, как его пальцы впиваются в кожу, как его член пульсирует внутри.

Мы не смотрели друг на друга — не могли повернуть головы, не могли оторвать ладони от стенки. Но я знала, что она чувствует то же, что и я: наполненность, жар, потерю времени. Наши стоны сливались, наши тела двигались в унисон, и я вдруг поймала себя на мысли, что мы стали одним целым — две девушки, два парня, две пары, сплетённые в этом мокром, тёмном, горячем ритме.

Оргазм подбирался медленно, но я не хотела его торопить. Я хотела чувствовать его приближение, каждый толчок, каждое движение. Я сжимала мышцы вокруг члена Смола, и он отвечал, ускоряясь. Ката закричала первой — отрывисто, громко, и я услышала, как Биг зарычал в ответ. Я кончила следом, пульсируя, сжимая, выжимая, и Смол замер, напрягся, но не кончил — сдержался.

Потом всё стихло. Только вода шумела и наше дыхание. Я открыла глаза, уткнувшись лбом в кафель, и улыбнулась. Впереди была ещё вся ночь. Но этот момент был нашим. Я потеряла счёт. Уже не понимала, кто внутри меня — Биг или Смол, чьи пальцы сжимают мои бёдра, чьё дыхание касается моей шеи. Их члены были разными — один толще, другой длиннее, — но в темноте и воде различия стирались. Оставалось только ощущение: заполненность, ритм, жар.

Мы менялись снова и снова. Я чувствовала, как член Смола наполняет меня, и слышала, как Биг входит в Кату, и наши стоны смешивались, эхом отскакивая от мокрых кафельных стен. Мои руки скользили по мокрой спине Каты, она в ответ касалась моей груди. Наши пальцы переплетались на кафеле.

Иногда один из них замирал внутри, задерживался на несколько секунд, не двигаясь, только пульсировал. Тогда наступала короткая тишина, нарушаемая только шумом воды. И в эти мгновения мы с Катой поворачивали головы друг к другу и целовались — через плечо, неудобно, но жадно. Наши языки встречались, скользили, смешивая слюну с водой и каплями спермы — чьей, уже не важно. Её вкус был солоноватым, сладковатым, с горчинкой. Я ловила его, втягивала, не хотела отпускать.

Каждый раз, когда они выходили, я чувствовала пустоту и нетерпение. Каждый раз, когда входили — вздрагивала и выгибалась. Мы поменялись так много раз, что я перестала считать. Тело жило само, откликаясь на каждый толчок, на каждую смену. Мои соски были твёрдыми, как камни, грудь покалывало. Влага стекала по бёдрам, смешиваясь с водой.

В какой-то момент я перестала различать, где кончаю я, а где Ката. Оргазмы накатывали волнами, перехлёстывая друг через друга. Я сжимала чей-то член пульсирующими мышцами, и чувствовала рядом её судороги. Вода смывала крики, и оставалась только вибрация тел — четырёх мокрых, разгорячённых, слипшихся.

Их члены были внутри нас, пульсировали, сдерживались, потом кончали. Я уже не помнила, кто и куда. Горячие струи били по коже. Смешивались с водой, стекали по ногам, по животу, по груди.

Смол вышел из меня. Его член скользнул по стенкам, оставляя за собой ощущение пустоты — не резкой, а тягучей, как будто из меня вынули что-то важное. Я вздохнула, не открывая глаз. Рядом послышался такой же выдох Каты — Биг тоже вышел из неё.

Я открыла глаза. Парни мягко нажали нам на плечи, опуская на колени. Кафель был холодным, но я не чувствовала — только ждала. Мы с Катой опустились, как подкошенные, оказавшись лицом к их членам.

Смол стоял передо мной, сжимая член у основания, направив головку на моё лицо. Головка блестела, из неё выступила прозрачная капля, повисла, готовая сорваться. Он не говорил ни слова, только смотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ничего, кроме ожидания.

Рядом Биг сделал то же самое — встал напротив Каты, направил член на её лицо. Она стояла на коленях, как и я, запрокинув голову, губы чуть приоткрыты.

Я разжала губы, высунула язык. Первое, что ударило мне на язык, было тёплым, густым, чуть солоноватым. Я проглотила, не задумываясь. Следующее попало на подбородок, потеплее, потекло по шее, задержалось в ложбинке между ключицами. Ещё одна капля — на щёку, на нос, на веко. Я зажмурилась, и сперма затекла под веко, защипало, но я не стёрла. Он водил членом по моему лицу, оставляя липкие дорожки, иногда касался губ, и я тогда вбирала головку в рот, облизывала, чувствуя, как его пульсация слабеет с каждым разом.

А потом вода — струи душа смывали всё, белые дорожки таяли, стекали по груди, по животу, по ногам, уходили в слив. Я открыла глаза, моргнула — ресницы больше не слипались. Только вкус во рту оставался — солоноватый, уже привычный, почти свой.

Рядом Ката принимала своё — я слышала, как Биг кончает, как она вздыхает, как сперма шлёпает по её коже. Краем глаза я видела, как белые капли падают на её грудь, на шею, на лицо. Она не уворачивалась, только иногда облизывала губы.

Смол закончил. Его член стал мягче, он перестал сжимать его и просто стоял, тяжело дыша. Я открыла глаза — всё плыло, ресницы слиплись. Провела языком по губам — солоноватый привкус, смешанный с водой.

Вода лилась, смывая с нас сперму. Белые дорожки таяли под струями, стекали по моей груди, по животу, по ногам. У Каты — то же самое. Биг опустился на колени, положил голову ей на плечо. Она гладила его по затылку.

Мы стояли вчетвером под горячими струями, тяжело дыша. Вода смывала всё — пот, сперму, гель. Оставались только мы и эта тишина.

Вода всё лилась. Пар поднимался к потолку, запотевшее зеркало скрывало наши отражения. Мы стояли вчетвером, мокрые, липкие, тяжело дыша. Никто не говорил. Тишину нарушало только капание воды и редкие вздохи. Я смотрела на Кату, она на меня — и мы обе улыбнулись, не сговариваясь. Ночь ещё не кончилась, но этот танец — закончился.

Биг и Смол вышли из-под струй. Не сказали ни слова. Просто шагнули из душа во тьму, и их силуэты растворились в темноте зала. Я слышала, как шлёпают мокрые ступни по кафелю, потом скрипнула дверь, потом всё стихло.

Мы с Катой остались вдвоём.

Вода всё лилась. Я стояла, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, и чувствовала, как сердце постепенно успокаивается. Между ног пульсировало — не больно, а глухо, сладко, как после долгой пробежки. Грудь тяжело вздымалась, соски ещё были твёрдыми, чувствительными к воздуху. На губах остался солоноватый привкус — смесь его спермы и её поцелуя.

Ката выключила воду. Пар медленно оседал, запотевшее зеркало начинало проясняться. Тишина стала оглушительной — только капли падали с наших тел на кафель, редкие, мерные. Мы остались в полумраке, вдвоём, голые, мокрые, тяжело дышащие.

— Идём, — сказала она, взяв меня за руку.

Мы вышли в зал бассейна. Дежурные лампы едва освещали пустые дорожки, влажный кафель блестел, как зеркало. Бига и Смола уже не было — только их босые следы на полу. Тишина давила, но не пугала.

Я смотрела в темноту, где скрылись их силуэты, и чувствовала только тихое удовлетворение. Ни тоски, ни пустоты. Просто — хорошо.

Мы подошли к скамье, где лежали наши пакеты. Я достала мягкое махровое полотенце — оно пахло кондиционером, свежестью, обыденностью, которая резко контрастировала с тем, что только что произошло. Мы вытирались молча, но не напряжённо — устало, спокойно, почти лениво. Я растирала кожу, чувствуя, как тепло возвращается, как дрожь в ногах утихает, как мышцы постепенно расслабляются. Ката вытирала волосы, и её тёмные пряди разлетались во все стороны, кидая на мокрые плечи мелкие брызги.

— Знаешь, — сказала я, накидывая полотенце на плечи и садясь на скамью. Голос звучал хрипло. — Совсем недавно я думала, что негры... ну, как бы это сказать... не мой вариант.

Ката села рядом, поджала ноги под себя.

— Стеснялась? — спросила она.

— Не то чтобы стеснялась. Брезговала, наверное. — Я провела пальцем по влажной голени, собирая капли. — У нас в Москве это не принято. Свои тараканы в голове.

— А теперь? — она повернулась ко мне, и в полумраке её глаза блестели.

— А теперь... — я замолчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти смешное. — Теперь плевать. И даже приятно.

Вспомнила Диму. Наш разговор в беседке, когда он сказал: «В Англии это норма. Толерантность». Я тогда усмехнулась, подумала: «С неграми — как с обезьяной». А сейчас он в Москве, а я стояла на мокром кафеле, чувствуя вкус негритянской спермы на губах, и ни капли не стыдилась.

— Толерантность, блин, — произнесла я, глядя в потолок. Слово прозвучало чужеродно, даже смешно — слишком официально для того, что мы только что сделали. — Папа бы офигел. И Мишель. А Дима... он бы сказал: «Я же говорил».

Ката расхохоталась. Громко, с эхом, так что её смех разнёсся по пустому бассейну, отражаясь от потолка и стен.

— Славно потрахались! — сказала она, отбрасывая влажные волосы со лба. Её лицо было расслабленным, почти детским.

— Славно, — повторила я, и вдруг меня накрыла волна лёгкой, почти дурацкой радости. Мы сидели голые на скамье, укрытые полотенцами, две девчонки, которые только что нарушили все правила, какие только можно, и нам было наплевать. Мы посмеялись ещё немного, потом замолчали, прислушиваясь к тишине.

— Ладно, — сказала Ката, вставая. — Пора по кроваткам.

Мы натянули трусики, лифчики, джинсы, футболки. Я надела свой чёрный топ, который пах уже не моими духами, а хлоркой, потом и чем-то ещё — неуловимым, чужим. Ката застегнула джинсы, заправила мокрые волосы под резинку.

Ката взяла меня за руку, и мы вышли в коридор. Дежурные лампы горели тускло, где-то тикали часы. Стены колледжа давили меньше, чем утром. Может, потому что внутри стало легче? Или потому, что я, наконец, поняла: эти стены не такие уж прочные, а правила — не для всех.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Тело помнило каждое движение. В голове — ни одной мысли, только пульс. Толерантность — это, оказывается, когда не всё равно, с кем, а просто заебись. Я перевела это слово для себя: «просто заебись». И усмехнулась в темноте.

Я лежала в постели и улыбалась, вспоминая случившееся. Дима просто бы сказал: «Я же говорил». А папа... папа даже не представлял, как мне было заебисто. И, наверное, никогда не узнает. Это было только моё.

Вспомнился Пьер. Как я подглядывала за ним и Мишель, как меня тошнило от одной мысли о его чёрном теле. А потом он вошёл в меня в двойном проникновении, и я кончала, сжимая его член в анусе. И ничего. Не умерла. Даже привыкла. Потом Мишель сдаивала его остатки на моё лицо, и я не отворачивалась. И тогда это было... просто заебись.

***

На следующее утро я спустилась в столовую позже обычного. Ката уже сидела за столиком у окна, пила апельсиновый сок и листала телефон. Увидев меня, отложила трубку и усмехнулась.

— Ну как ты? Не развалилась?

Я села напротив, налила себе кофе.

— Вполне. Даже выспалась.

— И не жалеешь? — она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — О вчерашнем?

Я отхлебнула кофе, не торопясь с ответом. Внутри всё затеплилось тёплым воспоминанием: вода, пар, их сильные руки, влажная кожа, вкус солоноватой спермы на губах.

— Ни капли, — сказала я честно. — Даже наоборот. Хорошо... проветрилась.

Ката тихо засмеялась, прикрыв рот салфеткой.

— А я боялась, что ты начнёшь каяться. Устраивать драму. Некоторые после такого рыдают.

— У меня? — я подняла бровь. — Ты меня плохо знаешь.

— Теперь знаю, — она подмигнула. — Ты молодец.

Я пожала плечами, взяла из тарелки тост.

— А ты? Сама как?

— Я в восторге. — Ката откинулась на спинку стула, потянулась. — Давно так не расслаблялась. И эти двое... они ещё придут, я думаю.

— Надеюсь, — сказала я, и мы переглянулись с понимающей улыбкой.

Она допила сок, отодвинула стакан и стала серьёзнее.

— Ладно, хватит о приятном. Ты же хотела узнать про наш колледж. Спрашивай.

— Расскажи всё, — я откусила тост.

Ката кивнула, сложила руки на столе.

— Всего тут около тысячи студентов. Четыре отделения — четыре крыла, четыре общежития. Первое — теология. Для будущих священников и миссионеров. Второе — бизнес и менеджмент. Маркетинг, бухгалтерия, всё скучное. Третье — наше. Гуманитарные науки. Литература, история, психология, искусство. Можно комбинировать. Четвёртое — свободные искусства. Что-то среднее, для творческих и неопределившихся.

Я слушала, намазывая джем.

— У каждого направления своё общежитие, своя столовая. Кормят хорошо, родители платят — не жалуемся. — Она усмехнулась. — По двести пятьдесят человек на крыло. Раз в неделю торжественный ужин в главном зале. Вместе с преподавателями. Церемония, которой больше ста лет. Дресс-код, платья и юбки ниже колен для девушек, для парней — костюмы. Свечи. Как спектакль. Для нашего отделения — по четвергам.

— Когда начинаются эти ужины?

Я усмехнулась про себя. Хорошо, что я набрала из дома кучу нарядов — теперь будет где покрасоваться.

— Ладно, — сказала я, допивая кофе. — А сегодня вечером что? Бассейн?

Ката усмехнулась.

— А ты неугомонная. Давай. В десять.

Я усмехнулась про себя. Хорошо, что я набрала из дома кучу нарядов — теперь будет где покрасоваться.

— Ладно, — сказала я, допивая кофе. — А сегодня вечером что? Бассейн?

Ката усмехнулась.

— А ты неугомонная. Давай. В десять.

***

Мы пришли в бассейн ровно в десять. Та же незапертая дверь, тот же полумрак, тот же запах влажного кафеля. Разделись в темноте, оставили вещи на скамье, скользнули в тёплую воду. Я ждала.

Никого.

Поплавали от бортика до бортика, пошептались у стенки. Тишина. Только вода плещется.

— Не придут, — сказала Ката, выдыхая.

— Видимо.

Я не хотела показывать, как расстроена. Но внутри всё сжалось. Вчерашняя ночь была такой живой, такой жаркой — а сегодня пустота. Я даже не запомнила их лица в темноте. Биг, Смол — только клички, тени. Они нас, скорее всего, тоже толком не разглядели. Может, с другого отделения. Может, вообще уехали.

Мы оттолкнулись от бортиков и поплыли. Молча, в темноте, только плеск воды и наше дыхание. Я чувствовала, как с каждым гребком напряжение в теле уходит, сменяясь лёгкой усталостью. Вода обнимала, успокаивала, не спрашивала, почему они не пришли.

— Зато поплаваем, — сказала я сама себе, переворачиваясь на спину и глядя в высокий стеклянный потолок, где тускло мерцали дежурные лампы.

Ката плыла рядом, её рука иногда касалась моей. Мы не говорили о парнях. Не говорили о том, что хотели их снова. Просто плавали. Я считала гребки, потом сбилась со счёта. Вода была тёплой, почти горячей, и я чувствовала, как мышцы расслабляются. Где-то над головой гудела вентиляция, монотонно, убаюкивающе.

Потом я остановилась у бортика, повернулась на живот. Ката подплыла, встала рядом. Вода доходила нам до груди. Я смотрела на её лицо в полумраке — влажные волосы прилипли к щекам, глаза блестели.

— Пойдём в душ, — сказала Ката. — Надо согреться.

Мы вылезли из бассейна. Капли стекали по ногам, по спинам, оставляя на кафеле тёмные следы. Ката взяла меня за руку и повела в душевую. В темноте я едва различала её силуэт — гибкий, тонкий, с округлыми бёдрами и длинными ногами.

Она включила воду. Струи зашумели, пар пополз вверх, запотело зеркало. Ката встала под воду, откинула волосы с лица, подставила грудь струям. Я вошла следом.

— Иди сюда, — она протянула руку и притянула меня к себе.

Наши мокрые скользкие тела встретились. Я почувствовала её грудь, прижатую к моей, её соски — твёрдые, как виноградины. Она взяла меня за подбородок, поцеловала. Её губы были горячими, влажными, пахли водой и чем-то сладким. Я ответила, запустив пальцы в её мокрые волосы...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026