Марк целовал меня медленно и глубоко, будто у нас впереди была целая ночь, в которой не осталось ни одного запрета, а в его жадности жила такая мучительная нежность, словно ему было важно не получить всё сразу, а губами запомнить каждый мой вдох, каждую дрожь и каждый безмолвный ответ. Одна его ладонь лежала у меня на талии, вторая медленно поднялась по спине, и даже сквозь платье я чувствовала жар его пальцев, от которого хотелось прижаться ещё теснее и позволить этому первому поцелую длиться до темноты.

Под ладонями я чувствовала его грудь, горячую даже сквозь тонкую шерсть пуловера, и не могла заставить себя отступить хотя бы на полшага, потому что слишком много месяцев запрещала себе не только прикасаться к нему, но даже задерживать на нём взгляд. Теперь запрет исчез, однако тело ещё не верило в эту внезапную свободу и отзывалось на близость Марка осторожной, нарастающей дрожью.

Мои пальцы сами поднялись к его лицу, медленно прошли по жёсткой линии скулы и коснулись светлых волос у виска, растрёпанных ветром. В этой простой, почти домашней небрежности было что-то особенно трогательное: сейчас Марк казался мне ближе, чем когда-либо прежде, когда между нами стояли его безупречный костюм, мой кабинет и привычное «госпожа Воронина».

Он перехватил мою ладонь и прижался губами к её центру — не галантно и не мимолётно, а горячо, задержавшись на коже так долго, что по руке пробежала мягкая дрожь и отозвалась где-то глубоко внутри.

— Если вы продолжите, — тихо сказала я, — мне придётся забыть, что парк общественный.

Уголок его рта дрогнул, и в этой сдержанной улыбке мелькнуло то новое, почти дерзкое выражение, которого я никогда не видела у своего помощника.

— Вы снова угрожаете последствиями?

— Предупреждаю.

— Тогда я учту риск.

Он произнёс это прежним спокойным голосом, однако его взгляд медленно опустился к вырезу моего платья, и, увидев, каким тёмным он стал, я почувствовала почти непреодолимое желание подразнить Марка, проверить, насколько далеко простирается его знаменитая выдержка теперь, когда служебная граница между нами исчезла.

Я неторопливо подняла волосы с шеи и перебросила их на одно плечо, позволяя прохладному вечернему воздуху коснуться разгорячённой кожи. Марк проследил за движением, задержал воздух в груди на едва заметную лишнюю секунду, и от этой маленькой трещины в его выдержке я испытала почти девичье удовольствие.

Оказывалось, я могла нравиться ему не должностью, не именем на двери и не привычкой решать чужие судьбы одним звонком, а просто изгибом открывшейся шеи, тонким запахом духов и тем, как смотрела на него из-под ресниц, уже не скрывая собственного желания.

Кончики пальцев Марка коснулись нежного места за ухом, и это почти невесомое прикосновение заставило меня замереть в ожидании продолжения.

— Вы всегда знали, что делаете? — спросил он.

— Почти всегда.

— А сейчас?

— Сейчас особенно хочу сделать несколько безрассудных вещей.

Он наклонился и провёл губами по моей шее, а я закрыла глаза, потому что одно это медленное прикосновение оказалось острее многих откровенных ласк, которые я знала. Кожа стала настолько чувствительной, что я различала даже лёгкое движение его ресниц; губы Марка задержались под ухом, затем спустились ниже, к бьющемуся пульсу, и на мгновение к поцелую добавилось едва ощутимое касание зубов. По телу прошла сладкая судорога, мои пальцы сами сжали ткань на его плечах, а бёдра подались навстречу прежде, чем я успела удержать рвущийся наружу стон.

— Марк...

Он сразу поднял голову, и хотя в его серых глазах горело то же желание, которое уже обжигало меня изнутри, руки Марка всё ещё лежали только на моей талии, словно даже в этот миг он оставлял следующий шаг за мной.

— Не останавливайтесь, — попросила я.

— Я не о том.

В его голосе появилась серьёзность, сразу изменившая воздух между нами, и Марк отпустил меня мягко, но решительно, словно это стоило ему не меньших усилий, чем мне. Он поднял с земли мои туфли, аккуратно поставил их у скамейки и сел, проведя ладонью по влажной доске рядом с собой.

— Нам нужно поговорить прежде, чем безрассудство станет удобнее разговора.

Желание во мне не исчезло, а лишь отступило глубже, оставшись тёплой тяжестью внизу живота и болезненной чувствительностью губ, пока я садилась рядом и медленно надевала туфли, стараясь вернуть дыханию спокойный ритм.

— Вы умеете выбирать моменты.

— Я слишком долго ждал этого момента, чтобы испортить его молчанием.

Над речкой уже поднимался лёгкий туман, последние золотые полосы заката дрожали в воде, а где-то за школой хлопнула дверь и рассыпался далёкий смех. Марк смотрел не на меня, а на свои сцепленные руки, словно слова, которые он собирался произнести, требовали от него особой сосредоточенности.

— Когда вы приехали в мастерскую, — сказал он, — я не знал, зачем вы пришли. Ради доказательств, из чувства вины или потому, что действительно хотели меня увидеть.

— Ради всего сразу.

— Именно это меня и пугает.

Я повернулась к нему, удивлённая тем, что человек, неизменно казавшийся спокойнее и увереннее меня, наконец признался в собственном страхе.

— Вас?

— Вы привыкли, что рядом есть человек, который заранее открывает двери, исправляет расписание, находит потерянные документы и делает так, чтобы неприятности исчезали до вашего появления. Я был очень удобным человеком, Марианна.

Моё имя он произнёс заметно мягче, и от этой непривычной интонации у меня болезненно сжалось сердце.

— Вы были лучшим помощником, которого я знала.

— И я больше им не буду.

В этих словах не было холодности — только ясная граница, проведённая мужчиной, который больше не хотел растворяться в моей жизни удобной и незаметной тенью. Я услышала её и поняла, что именно за эту внутреннюю твёрдость тоже люблю Марка, хотя пока ещё не могла произнести это слово вслух.

— Я не попрошу вас вернуться.

— Даже если совет предложит должность выше?

— Даже если они предложат вам мой кабинет.

Марк усмехнулся, и серьёзность на его лице на мгновение сменилась знакомой сдержанной иронией.

— Он мне не подойдёт. Слишком тяжёлый стол.

— А кресло удобное.

— Вы сидите в нём так, что этого никто не замечает.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение между нами становится легче, но Марк всё же не позволил этому короткому обмену шутками увести нас от главного.

— Я хочу построить своё дело. Не получить фирму от вас, не стать вашим советником с особым доступом, не проснуться однажды человеком, чью карьеру объясняют вашей постелью.

Последнее слово скользнуло по коже жаром — не потому, что прозвучало грубо, а потому, что воображение мгновенно нарисовало эту постель: светлую голову Марка на тёмной подушке, обнажённые плечи и мою ладонь, лежащую у него на груди. Я медленно выдохнула, прогоняя слишком яркий образ, и заставила себя слушать дальше.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он. — Пока только хотите понять.

Я вскинула брови, не привыкшая к тому, что он оспаривает мои слова с такой спокойной прямотой.

— Смело.

— Я больше не ваш подчинённый.

— И вам это нравится.

— Очень.

Теперь в его улыбке появилась молодая, почти дерзкая радость, словно вместе с идеально сидящим деловым пиджаком Марк наконец сбросил необходимость угадывать, где заканчивается его собственное мнение и начинается служебная обязанность.

Я любовалась им открыто, позволяя взгляду задерживаться на сильных пальцах, упрямом подбородке и широких плечах под светлым пуловером, но сильнее всего меня трогало то, что даже сейчас, желая меня так же явно, как я его, Марк говорил о будущем, а не пытался выиграть ещё один поцелуй.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда мои условия.

Он повернулся ко мне, и выражение его лица снова стало внимательным и серьёзным.

— Я не стану вас прятать, если между нами действительно будут отношения. Но не позволю использовать их ни как рекламу, ни как оружие. Вы не будете передавать мне сведения, которые получили благодаря прошлой должности, а я не дам вам заказ без конкурса.

— Согласен.

— И вы не исчезнете после первой ссоры, решив, что этим благородно освобождаете меня от неловкости.

Марк ненадолго замолчал, обдумывая мои слова так же тщательно, как прежде изучал самые сложные пункты договоров.

— Это уже не деловое условие.

— Разумеется. Деловые я формулирую мягче.

— Тогда встречное. Вы не будете решать за меня, что мне слишком трудно, опасно или унизительно быть рядом с вами.

Я почувствовала, как под рёбрами болезненно сжалось что-то живое и беззащитное, потому что именно это делала с Марком всякий раз, когда становилась холодной, и именно так когда-то любил меня Лучиано — заранее решая, какой риск мне можно позволить, а от какого следует защитить даже против моей воли.

— Согласна.

— И ещё одно.

— Вы начинаете злоупотреблять независимостью.

— Когда вам страшно, говорите, что страшно. Не вызывайте Бестужева на переговоры, не покупайте билет в Венецию и не прячьтесь за новым графиком.

При имени Олега пальцы Марка чуть сильнее сжались на колене, и эта тихая, почти воспитанная, но совершенно живая ревность неожиданно согрела меня. Я коснулась его руки, желая быть с ним честной до конца, даже если правда окажется неприятной.

— Ночь с Олегом была до нашего поцелуя.

Марк замер, а я, не собираясь оправдываться за собственный выбор, всё же не хотела строить нашу новую близость на недоговорённости, которая однажды неизбежно превратилась бы в недоверие.

— Я выбрала её сама, — продолжила я. — Он ничего не требовал. Я была ему благодарна, он был мне желанен, и это был честный секс двух взрослых людей. Но утром, когда Олег позвонил, я уже знала, что не хочу с ним будущего.

Марк долго смотрел на наши соприкасающиеся руки, будто именно в этом прикосновении пытался найти ответ, который боялся услышать вслух.

— А со мной хотите?

Вопрос прозвучал негромко, без нажима, и всё же за ним стояли месяцы его молчания, болезненное увольнение, одиночное расследование и сегодняшний белый цветок в его руке — всё то, что привело нас на эту скамейку и наконец позволило говорить друг с другом без должностей и притворства.

— Я хочу узнать, какое оно у нас может быть, — ответила я. — Не обещаю лёгкого. Но не собираюсь относиться к вам как к красивой ошибке.

Он поднял глаза, и я увидела, что боль в них не исчезла совсем, зато теперь стала открытой и честной, такой, от которой не хотелось защищаться привычной холодностью.

— Мне неприятно думать о нём рядом с вами.

— Я рада.

— Рада?

— Было бы обидно, если бы вы отнеслись к этому как к строке в отчёте.

— Я едва удержался, чтобы не сломать карандаш, когда вы сказали о его утреннем звонке.

— Вы даже это запомнили?

— Я замечаю всё, что касается вас.

Голос Марка стал ниже, и после серьёзного разговора желание вернулось не вспышкой, а медленным, вязким теплом, которое сгущалось от одной только фразы. Не отводя взгляда, я провела большим пальцем по его костяшке.

— Тогда заметили и то, что я сейчас едва держу руки при себе.

— Заметил.

— И что собираетесь делать?

Марк наклонился ко мне, однако остановился у самых губ, оставляя между нами расстояние не больше одного тёплого вдоха.

— Для начала пригласить вас на настоящее свидание.

— В парке, где я уже целовала вас до потери дыхания?

— Это была встреча. Свидание предполагает ужин, на котором вы не проверяете почту каждые три минуты.

— Невыполнимое условие.

— Тогда нам не по пути.

Я первой преодолела оставшееся расстояние, и хотя на этот раз поцелуй оказался короче, в нём уже не было вопроса. Марк обнял меня и крепко прижал к себе; его возбуждение заставило платье болезненно коснуться ставшей чувствительной груди, пульс участился, а ладони сами скользнули под край пуловера к горячей обнажённой коже на пояснице.

Марк шумно вдохнул, его рука легла мне на бедро и медленно поднялась по ткани чуть выше колена. Большой палец один раз прошёл по внутренней стороне бедра, заставив меня вздрогнуть и крепче прижаться к нему, но затем ладонь остановилась, и мы оба замерли на границе, которая теперь была уже не запретом, а обещанием близости, выбранной нами обоими.

— Если вы сейчас предложите отвезти меня в отель, — прошептала я, — я соглашусь.

Он прикрыл глаза и прижался лбом к моему виску, словно пытался удержать остатки самообладания в нашем смешавшемся дыхании.

— Я знаю.

— И?

— И всю ночь буду гадать, выбрали вы меня или просто спасались от того, что случилось за последние дни.

— Мы уже поговорили.

— Поэтому я не спрашиваю снова. Я просто хочу, чтобы завтра вы захотели меня не меньше.

Моя кожа отозвалась на это «завтра» сотней крошечных мурашек, потому что в его словах не было ни отказа, ни нравоучения — только спокойная уверенность мужчины, который не сомневался, что у нас будет продолжение.

Я медленно отстранилась и поправила волосы дрожащими пальцами; Марк, конечно, заметил моё волнение, однако не стал улыбаться, сохранив ту нежную серьёзность, с которой только что говорил о завтрашнем дне.

— Хорошо. Свидание. Завтра.

— Завтра у вас Бестужев в девять.

— Вы больше не ведёте мой календарь.

— Я помню его наизусть.

— Это пугает.

— А в десять тридцать совет по финансированию. Если Громов действительно отступит, договор в прежнем виде мёртв.

— Вы обещали не решать моих проблем.

— Не решать вместо вас. Но я могу предложить работу своей будущей компании.

Марк взял со скамейки ветку сирени, осторожно отложил её в сторону, а затем достал телефон и открыл файл с несколькими таблицами и картой участка. Я посмотрела на него с недоверием, не сразу поверив, что он действительно принёс расчёты даже на нашу первую встречу вне работы.

— Вы пришли на свидание с расчётами?

— Я пришёл на разговор. А расчёты оставил на случай, если вы меня не поцелуете.

— Чтобы утешиться таблицами?

— Они надёжнее людей.

Я легонько толкнула его в плечо, и Марк рассмеялся, перехватил моё запястье и снова поцеловал ладонь, на этот раз мягче, словно возвращая нас от цифр к тому, ради чего мы на самом деле встретились.

— Я отправлю вам файл, но посмотрите его утром, — сказал он. — Там модель без банка Лучиано и без внешнего управления. Земля делится на коммерческий контур и общественный. Школа, парк и берег речки переходят фонду, который нельзя заложить вместе с активами. Коммерческая часть финансирует реконструкцию поэтапно.

Файл появился на моём телефоне, и даже на маленьком экране я сразу узнала его точность: ни одного красивого обещания без подтверждающей цифры, ни одного обозначенного риска без продуманного выхода.

— Где вы нашли первоначальную кадастровую разбивку?

— В открытом архиве. Ракитин не учёл, что до объединения участков школа имела отдельный охранный статус.

— Олег потеряет почти треть ожидаемой прибыли.

— Чуть меньше четверти. Но получит долгий городской контракт и репутацию человека, который спас проект, а не снёс чужую память.

— Он скажет, что репутация плохо отражается в квартальном отчёте.

— Скажет. Потом согласится.

— Вы слишком уверены.

— Я видел, как он смотрит на вас.

В его голосе снова прозвучала ревность, теперь уже не спрятанная за безупречной вежливостью, и я заблокировала экран телефона, решив, что хотя бы несколько минут могу позволить себе думать не о проекте.

— А вы?

— Что я?

— Как смотрите на меня вы?

Марк поднялся и протянул мне руку, не отводя взгляда, который сам по себе уже был ответом.

— Так, что сегодня мне лучше проводить вас только до машины.

Я вложила пальцы в его тёплую ладонь, и Марк повёл меня по темнеющей дорожке к школе — не впереди, как помощник, указывающий путь, и не сзади, готовый подхватить, а рядом. Наши плечи время от времени соприкасались, и каждое будто бы случайное касание отзывалось во мне сильнее, чем недавний поцелуй, потому что в этой новой близости уже чувствовалось равенство.

У машины Марк открыл передо мной дверь, но не наклонился за последним поцелуем, хотя я видела, как трудно ему сохранять спокойствие: это выдавали напряжённая линия челюсти, рука, крепко сжавшая верхний край двери, и взгляд, снова и снова возвращавшийся к моим губам.

— Завтра в восемь, — сказал он. — Я пришлю адрес.

— А если у меня изменятся планы?

— Тогда предупредите. Я не ваш помощник и не обязан угадывать.

Я села в машину, но прежде, чем Марк успел закрыть дверь, взяла его за ворот пуловера и притянула к себе. Упершись одной ладонью в крышу, он ответил на поцелуй со всей страстью, которую до этого так бережно сдерживал, и я на несколько мгновений забыла, где нахожусь: его язык скользнул между моих губ, пальцы легли на затылок, а под тонкой тканью платья всё моё тело напряглось ему навстречу.

Я отпустила его первой, хотя для этого пришлось собрать остатки воли.

— До завтра, — произнесла я с трудом.

— До завтра, Марианна.

Машина плавно тронулась, а я продолжала смотреть в заднее стекло, пока светлая фигура Марка не исчезла за поворотом. Только тогда снова открыла присланный файл и увидела под расчётами название ещё не зарегистрированной компании — «Северов Аналитика», а ниже строку, от которой сердце забилось уже по совсем другой причине: «Независимая схема сохранения проекта».

До Петербурга было почти два часа дороги. Когда мы выехали из города моей юности, водитель спросил, не сопровождает ли нас серая машина, стоявшая у школьной ограды, но уже на первом перекрёстке она свернула, и я не придала этому значения. Я думала о завтрашнем свидании, о ладони Марка на внутренней стороне моего бедра и о том, что впервые за много лет возвращаюсь в петербургский отель не только с новым планом сделки, но и с обещанием, которое не хотела нарушать.

***

Если после этой главы Вам хочется ещё немного побыть со мной — ищите Маргарита Айс на Boosty.