Цикл был написан на заказ для одного из читателей. Заказчик любезно разрешил публикацию рассказов как на этом сайте, так и на других платформах на мое усмотрение.

Тема рассказов этого цикла не относится к моей “любимой тематике”. Но рассказы написаны. Тематика востребована)) на сайте. И чтобы рассказы не “лежали в столе” и возможно нашли своих читателей, они будут частично публиковаться на сайте.

Возможно кому-то покажется, что ситуации, описанные в рассказе нереальны. Что муж героини несколько туповат и близорук.)) Но такова была воля заказчика.

Каждая первая часть каждой главы будет публиковаться сначала на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) в свободном доступе, а потом уже на этом сайте.

Каждая вторая часть каждой главы будет публиковаться только на Boosty.

Солнце было нахальным и бестактным. Оно ворвалось в квартиру длинным, пыльным клинком, ударило прямо по стеклянной столешнице, где стояла чашка с недопитым чаем, и рассыпалось осколками ослепительного блеска по граням обручального кольца. Настя сидела неподвижно, завернувшись в плед. Кашемир, подарок Сергея, был нежен, как его объятия.

В ушах по-прежнему звенело, но теперь это был не густой звук пустоты, а высокий, тонкий писк, будто от далекого, но не выключенного прибора. Настя смотрела в окно, но видела не двор, залитый банальным утренним светом, а то самое окно. Тонированное, черное, холодное, как зрачок невидимого чудовища.

Память возвращалась не картинками, а тактильными вспышками, каждый удар которых она регистрировала с ледяной, клинической точностью:

— Холод паркета под щекой. Не просто прохлада, а пронизывающий до костей холод неодушевленного предмета, на который её бросили.

— Тягучая, уже застывающая плёнка на коже. Не просто сперма, а сперма, смешанная в единую отвратительную субстанцию с её собственными соками, мочой и пылью.

— Резкий, угловатый, вырезанный из светящегося прямоугольника двери в коридор. Не лицо, не выражение — только геометрия: линия плеч, квадрат торса, два холодных блика на стеклах очков. Узнавание прошло не через мозг, а через спинной хребет — мгновенным, парализующим спазмом. Сергей.

— Рука Жанны. Не лицо, а именно рука, дёргающая шнур. Механическое, безэмоциональное движение, которое могло стоить Насте всего.

— Собственный взгляд, отражённый в тонированном стекле на миг до того, как штора рухнула. Не ужас. Не страх. Паника. Чистая, животная, парализующая паника разоблачения. Та самая паника, которую она запрещала себе испытывать даже в самых жестоких руках.

Настя сделала глоток. Чай был уже чуть теплым, с привкусом трав и мёда — нарочитая, аптечная безвкусица новой, здоровой жизни. Он обжег не язык, а где-то глубже, в самом горле, вызвав призрачный рефлекс — память о другом, густом, соленом глотании. “На волоске, — подумала Настя, и её пальцы непроизвольно сжали чашку. — На самом краю. Одно мгновение, один поворот головы, чуть больше света — и всё бы рухнуло. Помолвка, будущее, фундамент...”.

Настин взгляд скользнул вниз, к руке. Кольцо. Бриллиант ловил солнце и дробил его на десятки холодных, ядовито-ярких зайчиков. Это был не символ. Это был артефакт. Магический кристалл, запечатавший внутри себя весь её прошлый ад и наложивший на неё заклятие будущего. Она провела подушечкой большого пальца по касту, ощутив мельчайшие неровности идеальной огранки. А под ним, под холодным золотом, кожа все ещё хранила память — едва различимый, желтоватый кровоподтёк, последний отзвук синяков «Лабиринта». Её секрет.

Настя анализировала Сергея теперь без тени сентиментальности, как инженер разбирает сложный, но предсказуемый механизм.

Плюсы: Наивность, граничащая со святостью. Рана от прошлого, которую она научилась ласкать, вызывая у него приступы слепой, защитной нежности. Деньги. Статус. Глубинное, почти детское желание верить в Добро, Красоту и Истину, воплощением которых для него стала она. Он хочет верить в сказку так сильно, что сам поможет ей замазывать любые трещины.

Угрозы: Наблюдательность (увидел же ту тень в окне!). Логика. Его мозг может сложить два и два, если дать ему улики. И самое главное — та секунда. Та жуткая, леденящая секунда в парке, когда его взгляд стал не любящим, а вопрошающим. Он усомнился. Он позволил тени из того окна проникнуть в их сказку. Это была его слабость, но и её вечная угроза. Она эту секунду в него вживила, как вирус. Теперь он будет бороться с ней, искупать её бесконечной преданностью, заливать её волнами своей любви. Идеальная ловушка для стража.

Настя поставила чашку. Фарфор издал чистый, высокий, почти кристальный звук о стекло. Звук хрупкого благополучия. Звук её новой клетки.

“Правила изменились, — констатировал Настин внутренний голос, лишенный интонаций. — Цель сместилась. Раньше я искала падение, чтобы почувствовать себя живой. Теперь у меня есть актив, который необходимо сохранять и приумножать. Риск должен быть калькулирован. Точечным. Стерильным”.

Жажда никуда не ушла. Она тлела в глубине таза, не угасая, а лишь приглушенная слоями льда и расчёта. Сергей... Его ласки были похожи на диетический зефир: сладкие, воздушные, но не дающие никакой пищевой ценности её чудовищному голоду. Ей нужна была грубость. Безличность. Боль, как подтверждение факта существования. Но теперь это не мог быть хаотичный обвал в пропасть. Это должно было стать хирургическим вмешательством.

Настя подошла к окну, став спиной к комнате, к начавшему обретать форму будущему «семейному гнезду». В отражении на неё смотрела женщина с лицом, на котором застыла задумчивость невесты, примеряющей на себя роль верной жены.

Её внутренний монолог оформился в безупречный, железный протокол:

1. Никаких следов. Ни синяков, которые нельзя скрыть одеждой. Ни запахов чужих духов, духов, вообще мужчин. Только её парфюм.

2. Никаких “приключений” в городе, где её могут узнать. Ничего рядом с работой, с его работой, с их общими местами. Только выезд. Командировки (она может их организовать). Поездки «к подруге». Предсвадебное путешествие — идеальный первый полигон.

3. Никаких закрытых клубов, никаких Артёмов, которые могут шантажировать. Только случайные, одноразовые связи.

4. Эмоциональная стерильность. Никаких намёков, никаких подарков, никаких переписок. Тело для тела. Удовольствие для подтверждения собственного существования. А потом стирание из памяти всего, кроме ощущений.

5. Алиби и легенда. Каждая её отлучка должна быть прикрыта безупречной историей для Сергея. Он должен не просто верить, он должен сочувствовать её «усталости после смены», «встрече с подругами», «необходимости отдохнуть одной».

Настя обернулась. На столе, рядом с чашкой, был открыт ноутбук. На экране — яркая вкладка: авиабилеты Москва–Батуми, фотография старой крепости на фоне бирюзового моря.

Настины пальцы сами потянулись к «чистому» телефону. Не к тому, что лежал на дне сумки. К новому с цветочным чехлом. Она набрала номер Сергея, предварительно отрепетировав в голове интонацию — лёгкую усталость, приглушённую радость, капельку деловой озабоченности.

Сергей ответил на втором гудке. — Насть? Всё хорошо?

В его голосе, как всегда, смесь заботы и той самой, всё ещё не зажившей, готовности к тревоге.

— Всё чудесно, Серёж, не волнуйся, — голос Насти стал бархатным, чуть приглушённым, будто она делится интимной тайной. — Я просто сижу, смотрю на это кольцо и думаю...

Она сделала паузу, дав ему предвкушение.

— О чём, родная?

— О том, как хочу сбежать. Не далеко. И не навсегда. Просто вдвоём. Куда-нибудь, где пахнет не больницей и не бетоном, а... морем. Солёным ветром. Где можно забыть обо всём, что было до... до нас.

Настя мастерски вплела в предложение намёк на его болезненное прошлое и на её собственную вымышленную «бурную жизнь». Это был крючок, на который он клевал безоговорочно.

— Я тоже об этом думал! — Сергей оживился, и Настя мысленно отметила его предсказуемую реакцию. — Но с проектом, ты же знаешь... Я не решался предложить, времени мало.

— А давай не будем ждать, пока его станет много? — её интонация стала игривой, но в основе лежал железный стержень решения. — У меня есть идея. Я уже посмотрела.

Настя позволила себе легкий, почти девичий смешок.

— Ты прости, что без тебя, но я так увлеклась... Батуми. Прямые рейсы. Там и старый город, и море, и горы рядом. Не Турция-Египет с толпами, а что-то... наше. Тихое. Для двоих. И там можем и расписаться. И сыграть свадьбу.

Настя произнесла «для двоих» с такой тёплой, убедительной нежностью, что сама почти поверила.

— Батуми? — Сергей задумался на секунду, и Настя услышала, как он листает что-то на своём конце, вероятно, календарь на телефоне. — Это же... Грузия. Там красиво, да. А ты билеты уже смотришь?

В его вопросе не было упрёка, только восхищённое удивление её «энергией».

— Смотрю, — подтвердила Настя, переводя взгляд на экран. — Есть очень хорошие варианты на следующую неделю. Я могла бы взять отпуск, у меня накопилось. А ты? Сможешь вырваться на десять дней? Проект-то ты уже сдал, герой.

Она польстила ему, напомнив о его успехе, и сразу же задала закрытый вопрос, предполагающий согласие. Техника работала безупречно.

Сергей вздохнул вздохом человека, которого мягко, но неумолимо вытаскивают из зоны комфорта в зону счастья.

— Знаешь... А почему бы и нет? Действительно, надо же как-то отметить. И правда, с тобой я ещё никуда не успел тебя свозить. Только давай я уже сам билеты...

— Не спорь! — мягко, но властно перебила Настя. — Пусть это будет мой маленький подарок. Предсвадебный. Я так хочу всё организовать сама. Для нас. Ты только скажи «да». И я пакую чемодан.

В её голосе зазвучала та самая «искренность», которую он обожал — решительная, заботливая, берущая на себя хлопоты.

Последнее сопротивление рухнуло. Сергей рассмеялся, сдавленно, с облегчением.

— Конечно, «да». Какое ещё может быть слово? Ты — чудо. Батуми так Батуми. Я в твоих руках.

“Именно так, — пронеслось у неё в голове ледяной вспышкой. — Именно в моих. Всецело и полностью”.

— Отлично! — голос Насти зазвенел поддельной, но убедительной радостью. — Тогда я сейчас всё бронирую и пришлю тебе подтверждение. Вечером расскажешь, что думаешь взять с собой? Я уже вся в предвкушении!

Они ещё минуту болтали о пустяках — о погоде, о том, стоит ли брать тёплые кофты. Настя излучала лёгкость и энтузиазм. И только повесив трубку, она позволила лицу расслабиться. Никакой радости. Только удовлетворение от выполненной задачи.

Уголки её губ, лишённые краски, дрогнули, превратившись в подобие улыбки. Не хищной, не циничной. А деловой. Улыбкой специалиста, приступающего к сложной, но хорошо оплачиваемой работе. Первый этап — убедить заказчика — был выполнен.

“Тихо, — прошептало её отражение в тёмном стекле окна, уже глядящеее в следующий вечер, в следующий ад. — Теперь всё будет очень-очень тихо. Я буду безупречной женой. А мой личный ад... он станет эталонным. Самый прочный, самый комфортабельный и самый насыщенный. Потому что я буду строить его вечно, кирпичик за кирпичиком, тайна за тайной. Неторопливо. Без суеты. Навсегда”.

Настя щёлкнула мышью. Звук оплаты картой прозвучал тихим, электронным щелчком замка на двери в её новый, тщательно спланированный кошмар. Билеты были куплены. Полигон ждал.

***

Воздух в ординаторской был густым, как недоваренный бульон, он вобрал в себя за ночь запахи стерильности, пота под синтетикой халатов, дешевого кофе из автомата и подспудного, вечного человеческого напряжения. Свет люминесцентных ламп дробился о стеклянные фаски шкафов с медикаментами, заливая всё вокруг мертвенным, операционным сиянием.

Настя стояла у окна, спиной к коридору, где уже начиналось утреннее шевеление. В руке картонный стаканчик. Она не пила, а просто помешивала ложкой остывшую жидкость, наблюдая, как на поверхности образуется и лопается бледная, маслянистая плёнка. Макияж был нанесён с ювелирной точностью: тональный крем лёг идеальным слоем, скрыв не столько синяки под глазами, сколько саму фактуру кожи, сделав её гладкой и безличной, как у дорогой куклы. Белый халат был безупречно застёгнут.

За её спиной возникло присутствие не просто человек, а сгусток специфической энергии, знакомой до тошноты. Она почувствовала его прежде, чем услышала голос.

— На посту шепчутся, — прозвучало прямо над её ухом, тихо, но с той интимной грубоватостью, что стирает личные границы. Артём. — Перешёптываются. Будто наша Настенька снова замуж собралась. Окончательно в порядочные дамы записываешься?

В голосе Артема не было ни злобы, ни даже насмешки. Было циничное любопытство коллекционера, наблюдающего, как редкий, испорченный экспонат пытаются выдать за фарфоровый оригинал. И под этим — тень того самого, почтительного страха, что остался после «Лабиринта». Он теперь видел в ней не просто доступную шлюху, а опасный, непредсказуемый элемент, способный и вознести, и уничтожить.

Настя обернулась не сразу. Дала своей паузе повиснуть, давая тишине в комнате стать ощутимой. Две медсестры у столика с бумагами замерли, стажёр у компьютера приглушил стук клавиш. Затем женщина повернулась, и её лицо озарилось мягкой, чуть усталой, но безупречно искренней улыбкой. Она говорила не Артёму, а всей ординаторской, звонко и чётко, как объявление по громкой связи:

— Да, Артём. Серёжа сделал мне предложение. Через пару дней улетаем в Батуми. Солнце, море... Там, наверное, и свадьбу сыграем. Скромно, по-семейному.

Эффект был мгновенным и точно рассчитанным. Лёд тишины треснул. Женские лица медсестры Лена и Галя, уже замужние, с вечными проблемами ипотек и мужей-лежебок, просияли той особой, немного завистливой радостью, которую испытывают к подруге, выбравшейся «из трясины». В их глазах мелькнул привычный сценарий: “Наконец-то человек нашел своё счастье!”. Стажёр застенчиво улыбнулся, представляя, наверное, романтику заката над морем. Настя стала для них на мгновение не «странноватой Настей», а героиней мелодрамы со счастливым концом.

На неё посыпались поздравления. Настя принимала их, слегка опустив глаза, изображая ту самую «счастливую растерянность», играя с бокалом невидимого шампанского в пальцах. Внутри же был не покой, а мертвенная, ледяная тишина поля после битвы. И под этой тишиной знакомое, назойливое, физическое желание. Секс с Сергеем был предсказуем, как молитва. Мягок, как поглаживание по шерсти. И совершенно лишён того животного, разрывающего душу огня, без которого её существование теряло всякий вкус. Перед глазами, поверх улыбающихся лиц коллег, на мгновение встал не образ, а ощущение из «Лабиринта»: тяжёлый, лишённый индивидуальности взгляд из-под маски, оценивающий её как мясо. Пальцы так сжали стаканчик, что хрупкий картон прогнулся.

“Терпеть, — пронеслось в голове формулой выживания. — Ещё чуть-чуть. Обыграй углы, отполируй образ до глянцевого блеска, сыграй идеал до конца титров. А потом... нужна новая сцена. Чистая, далёкая, безопасная. Где можно снова стать никем. Чтобы потом, вернувшись сюда, в этот халат, снова стать кем-то”.

Артём, пропустив её к столу, прошёл мимо. Когда их плечи почти соприкоснулись, его губы, пахнущие мятной жвачкой и кофе, коснулись её уха на долю секунды. Шёпот был таким тихим, что больше напоминал вибрацию воздуха:

— Смотри, «порядочная дама», не зачахни там от благополучия. Твоя дырочка... она привыкла к экстремальному режиму работы. Может, забастовать.

Настя не дрогнула. Не отвела глаз. Только зрачки её сузились на секунду, уловив вспышку в зеркале шкафа. Внутри же всё сжалось в тугой, сладкий и ядовитый комок — смесь ярости, презрения и того самого, запретного, липкого возбуждения. Артем был прав. И в этой его правоте заключалась вся гнусность и вся правда её мира. Она сделала глоток холодного кофе, смывая со слизистой привкус этой правды, и снова улыбнулась в ответ на очередное поздравление. Маска легла идеально.

***

Гул двигателей был не шумом, а плотным, бархатистым саваном, окутавшим салон. Светильники приглушили до синевы аквариумного дна, в которой лица пассажиров казались размытыми, нереальными масками. Настя сидела у иллюминатора. За стеклом лишь иногда виднелись одинокие, жёлтые огоньки далёких городов, будто кто-то ронял раскалённые угли на бархатную скатерть ночи.

В соседнем кресле спал Сергей. Дыхание было ровным, глубоким, детски безмятежным. Его очки аккуратно сложены в футляр, рука бессильно упала на подлокотник. “Фундамент, — беззвучно произнесла Настя, и это слово в её сознании обрело плотность и вес гранитной плиты. — Крепкий. Нерушимый. Слепой. Он любит всепоглощающей любовью. Верит с той наивной силой, что способна заставить усомниться в реальности самой лжи”.

Настя отхлебнула из пластикового стаканчика. Чай был тёплым и безвкусным, как жидкость для промывания ран. Но его тепло разливалось по желудку, и от этого внутреннего жара мысли становились ярче, острее, принимая чёткие, почти геометрические формы.

Она закрыла глаза, но видела не тьму, а ослепительную, выжженную солнцем набережную Батуми. Видела не волны, не пальмы, не архитектуру. Она видела мужчин. Смуглые, как старая бронза, тела. Глаза цвета маслин, в которых плавал не курортный рассеянный интерес, а плотский, темпераментный, почти осязаемый голод. Они стояли в её воображении не как люди, а как игровые фигуры на шахматной доске нового курортного поля.

План А: Турист. Одинокий, с книгой или ноутбуком, из другого города. Взгляд поверх солнечных очков, короткий разговор о волнах, улыбка. Вечером — «случайная» встреча в баре с видом на море. Два-три коктейля, смех, прикосновение руки к руке. Потом — его номер в отеле. Чисто, быстро, анонимно. Никаких имён. Секс, как контрактная услуга. Сергей в это время будет на экскурсии в пещеру Воронья или на дегустации вин.

План Б: Инструктор. Тело, как будто вырезанное из темного дерева. Руки, покрытые тонкими шрамами от тросов и ракушек. Инструктор по дайвингу, загорелый до черноты, с взглядом, знающим цену глубине и риску. Настя представляла, как руки, пахнущие резиной гидрокостюма и морем, грубо стягивают с неё купальник где-нибудь в качающейся на волнах лодке, пока её собственный муж фотографирует дельфинов. Боль от упирающегося в рыхлую деревянную скамью позвоночника. Солёный вкус его кожи на губах.

План В: Местный. Не туристическая обслуга, а настоящий грузин. Тот, чьи глаза не улыбаются вежливо, а пьют её, как крепкое вино. Тот, от кого пахнет мясом с мангала, потом и чем-то древесным, можжевельником или оружейным маслом. Он будет смотреть на неё не как на гостью, а как на женщину. С неприкрытой, древней похотливостью, в которой нет игры, есть только требование плоти. Он может быть водителем, хозяином маленькой винодельни, рыбаком. И он... может привести друзей. Не для оргии, нет. Для негласного, мужского ритуала обладания чужой женщиной, зашедшей на их территорию. Это был план, от которого внизу живота зарождалась не просто теплота, а тёмная, пульсирующая волна чистого, животного страха-желания.

От этих мыслей, от этой внутренней картографии разврата, между бёдер Насти стало тепло и влажно. Тонкая ткань коротеньких шортиков внезапно показалась невыносимо тесной, грубой. Настя едва слышно вздохнула, приоткрыв глаза. В иллюминаторе отражалось её собственное лицо — бледное, с подведёнными глазами, с губами, сложенными в нейтральную линию. И только в глубине зрачков, если бы кто-то вгляделся, можно было уловить тлеющий уголёк нездорового, жадного возбуждения.

”Да, — мысленно подтвердила Настя свой план, и слово это было похоже на первый глоток крепкого алкоголя. — Именно так. Никаких театров, никаких масок, никаких «Лабиринтов». Просто... чистый, грубый, безликий акт. Функция. Чтобы кожей, мышцами, каждой клеткой вспомнить, кто я на самом деле, когда с меня сдирают все эти слои — невесту, медсестру, порядочную женщину. А потом... вернуться к нему. К Сергею. К его нежным, почтительным прикосновениям. И чувствовать под этой нежностью, как под тончайшим шёлком платья, живёт, шевелится и дышит грязная, сладкая, моя единственная правда”.

Самолёт мягко качнулся в воздушной яме. Сергей, не просыпаясь, пробормотал что-то невнятное и повернулся на другой бок. Настя отпила последний глоток чая, поставила стаканчик и прижала лоб к холодному, дрожащему от вибрации стеклу иллюминатора. Внизу, в предрассветной дымке, уже лежала её новая игровая доска. И она с нетерпением ждала, чтобы сделать первый ход.

Шум в аэропорту Батуми был не московским, гулким и деловым, а густым, пестрым, липким, как переспевший фрукт. Он вбирал в себя гортанные переливы грузинской речи, смех, рёв таксомоторов, и сквозь него проступала основа — влажная, солёная жара, накатывавшая волной каждый раз, когда автоматические двери раскрывались навстречу ночи. Она не пахла городом. Она пахла морем, нагретым асфальтом и чем-то тёплым, пряным — то ли специями, то ли самой землёй.

Сергей стоял, сморщив лоб, тыча пальцем в экран смартфона. Навигатор показывал хаос синих и красных линий, а список бронирований на его экране был безжалостно пуст. «Дикарями» — это звучало романтично в городской квартире. Здесь, в этом тропическом хаосе, это означало быть голыми и беззащитными перед стихией гостеприимства, не оставляющей выбора.

Настя наблюдала за его суетой с видом отстранённого, слегка усталого ангела. Её одежда была простой до провокации: белая хлопковая майка без бюстгальтера, тонкая ткань которой не скрывала, а обрисовывала каждую деталь.

Тяжёлая, пышная грудь оттягивала материал, вычерчивая на нём чёткие, тёмные круги ареол и твёрдые узелки сосков, возбуждённых не желанием, а этой влажной, плотной жарой, обволакивающей тело, как чужая ладонь. Короткие, облегающие шорты из стрейча впивались в упругие бёдра, открывая длину стройных, чуть загорелых уже ног — от округлости икр до изящных, гладких коленок и тонких щиколоток. Она была упакована, как дорогой, доступный для обозрения товар на самой оживлённой полке.

Их заметили. Это было не случайностью, а законом джунглей.

Из тени колонны отделился молодой парень. Лет двадцати пяти, не больше. Высокий, с той естественной, жилистой подтянутостью, которую даёт не спортзал, а физическая работа. Чёрная футболка обтягивала рельеф груди и плеч, джинсы сидели как влитые. Но главное глаза. Тёмные, почти чёрные, живые, как горные ручьи. Они скользнули по Сергею — быстрая, деловая оценка «клиента» и тут же, будто сорвавшись, упали на Настю. Не скользнули, а прошли по ней, медленно, с непростительной откровенностью. Она почувствовала этот взгляд на коже, будто прикосновение: задержка на вздымающейся груди, на тёмных точках сосков, выпирающих под мокрой от жары тканью, плавный путь по изгибу талии, впивающимся шортам, открытым бёдрам, коленкам, икрам... Взгляд не скрывал интереса. Он им дышал. И только потом, будто вспомнив о приличиях, поднялся обратно к Сергею.

— Такси нужна? — голос был низким, с бархатным, приятным акцентом, превращающим согласные в что-то сладкое и вязкое. — Я помогу. Куда едете?

В машине, старой, но вымытой до скрипа «Тойоте», пахло мятным освежителем и старым кожзамом. Георгий ловко влился в поток, пока Сергей, смущённо, пытался объяс-нить их авантюру: мол, без брони, надеялись на удачу у моря.

Георгий покачал головой, и в зеркале заднего вида Настя увидела, как уголок его рта тронула снисходительная усмешка.

— У моря всё дорого и всё занято. Поздно вы, друзья. Сезон. Все умные люди бронируют за месяц».

Он говорил «друзья», но смотрел в зеркале на Настю. Его глаза ловили её взгляд, и в них читалось не сочувствие, а некое любопытство: “И что вы, такая... такая вся на виду, собираетесь делать теперь?”

Настя сделала то, что от неё ждали. Она с наигранным огорчением вздохнула, грудь под майкой тревожно качнулась. Она обменялась с Сергеем взглядом — широко открытые, «испуганные» глаза, легкое закусывание полной нижней губы. “Мы — уставшие, растерянные птенцы, выпавшие из гнезда. А я самая хрупкая, самая беззащитная из нас. Спасите-помогите”. Этот немой спектакль был адресован не столько Сергею, сколько тому парню за рулём, чьи тёмные глаза в зеркале стали пристальнее, а взгляд тяжелее, оценивающе.

Молчание в салоне стало густым, наполненным невысказанным предложением. Георгий снова посмотрел на неё в зеркало. На этот раз его глаза не скользили, а ощупывали. Они задержались на том месте, где тонкая ткань майки растягивалась между её грудями, намекая на глубокую, влажную тень ложбинки. Она не отводила взгляда, позволив ему смотреть. Это была её первая ставка в этой игре.

— Слушайте, — сказал он наконец, будто принимая решение. — У моего дяди большой дом. Не прямо на пляже, но рядом. В Гонио. Там римская крепость старая. У него есть домик для гостей. Он иногда сдаёт. Простенько, но чисто. И... своя территория. Уединённо.

Георгий сделал паузу, дав им прочувствовать последнее слово. — Может, вам туда?

Сергей начал что-то мямлить про «неудобно», «спасибо, но», но Настя уже протянула руку, коснувшись его предплечья. Её прикосновение было лёгким, но властным.

— Да, Георгий! — её голос прозвучал с облегчением, в котором была капля сладкой, притворной беспомощности. — Это было бы чудесно! Мы так устали с дороги... Правда, Серёж?

Настя повернулась к жениху, и её глаза сияли уже не тревогой, а подобранной надеждой.

Внутри же всё ликовало холодным, ясным торжеством. “Идеально. Не туристический муравейник, а глушь. Гостеприимство, из которого не так просто отказаться. Свой, патриархальный мирок, где правила пишет хозяин. И этот парень... он уже на крючке. Он не просто таксист. Он проводник. И он явно хочет провести меня куда дальше, чем в Гонио. Это даже лучше, чем я планировала”.

Георгий, встретив её взгляд в зеркале, едва заметно кивнул, будто подтверждая неглас-ную договорённость, о которой Сергей даже не подозревал. Машина свернула с проспекта. Охота началась. И добыча, сама того не ведая, только что сама указала охотнику путь к самому удобному загону.

Машина Георгия с глухим шуршанием съехала с гладкого асфальта на ухабистую грунтовку. Мимо проносились пыльные заросли ежевики, кривые стволы виноградных лоз. Воздух, врывавшийся в приоткрытые окна, изменился: ушла морская соль, её сменил густой, тёплый коктейль — сладковатый пар от влажной земли, резкий запах раздавленной мяты под колёсами и, как басовая нота, стойкий, жирный, невероятно соблазнительный дух жареного на углях мяса.

Они въехали во двор. Не в ухоженное пространство, а в царство, завоеванное жизнью. Двухэтажный каменный дом под черепичной кровлей стоял, как седой патриарх, обвитый до самого конька дремучим виноградом.

В распахнутой двери дома появилась фигура мужчины. Лет пятидесяти пяти, невысокий, но широкий в кости, с животом не дряблым, а солидным, как бочка хорошего вина. Его лицо, обветренное до цвета старой дубленой кожи, было обрамлено седеющей, жесткой щетиной, сливающейся с такими же седыми волосами на висках. Ворот клетчатой рубашки был расстёгнут, обнажая густую заросль на груди седую, курчавую, животную.

Но главное его глаза. Маленькие, глубоко посаженные, они не смотрели, они сканировали. Медленно, без малейшей спешки, будто оценивая скот на ярмарке. Он кивнул Георгию, мельком глянул на Сергея, затем его взгляд упал на Настю. И остановился.

Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд хищника на добычу. Его глаза, будто рентген, прошли по ней, составляя безмолвный, похабный отчёт:

Чувственный рот, слегка приоткрытый от жары. Полные, мягкие губы, на которых, как ему уже представлялось, блестит слюна и его собственная влага. “Хорошо делает минет. Знает, как расслабить челюсть”.

Тонкая, длинная шея — место для властной руки, чтобы прижать её голову вниз.

Грудь. Большая, тяжёлая, отчётливо выпирающая под тонкой тканью даже без помощи бюстгальтера. Взгляд мужчины задержался на крупных, твёрдых сосках, чётко проступавших сквозь мокрую от пота майку. Он уже видел, как они будут колыхаться, упруго подпрыгивая в такт, когда она будет сидеть сверху, на его сыне или племяннике, принимая в себя член, а он, будет стоять рядом и наблюдать.

Талия. Узкая, хрупкая на фоне этих бёдер. Идеальный захват. Удобно будет держать её, впиваясь пальцами в плоть, чтобы направлять, контролировать глубину, чувствуя, как её тело гнётся под его руками.

Бёдра и ягодицы. Широкие, ладные, обещающие мягкость и в то же время упругость. Он мысленно поставил её на колени, увидел, как эти ягодицы подаются назад, обнажая розоватую, уже влажную щель. Или — как они будут сжиматься, когда она будет принимать член в анус, стоя на четвереньках, а он будет шлёпать по этой налитой плоти ладонью.

Ноги. Стройные, с гладкими, красивыми коленками, которые будут тереться о про-стыни. Маленькие, изящные ступни, которые можно будет закинуть себе на плечи.

Весь этот осмотр занял секунды. Во взгляде мужчины не было ни восхищения, ни даже похоти в привычном смысле. Была тяжёлая, собственническая уверенность хозяина, увидевшего на своей территории роскошный, но совершенно очевидно предназначенный для использования предмет. Он пожимал руку Сергею — короткое, сухое движение. В его взгляде на жениха мелькнуло то, что Настя прочитала без труда: “Ботаник. Мягкотелый интеллигент. Не мужчина. И как такая красивая шлюха... досталась ему? Ну, это поправимо”.

А потом мужчина повернулся к Насте. Его кивок был особым. Будто ставил на неё клеймо: “Осмотрена. Одобрена”. Его голос, низкий, хрипловатый от сигарет и чачи, прогремел, как удар по котлу:

— Добро пожаловать в мой дом. Меня зовут Автандил. Я здесь хозяин. Жена, к сожалению, на небесах. Живу с сыном. Да вот, племянник летом помогает, тоже тут живёт.

Настя почувствовала, как по её спине, под липкой от пота тканью майки, пробежал не холодок, а целая гирлянда мурашек — знакомое, сладкое предвестие унижения. “Вдовец. Сильный. Грубый. Пахнет дымом, мясом, мужским потом. И он уже хочет меня. Яснее ясного. И не только он... Сын. Племянник. Уже трое. Все как я и мечтала в самолёте, только лучше. Не случайные прохожие, а своя, замкнутая система. Свой маленький „Лабиринт“ под открытым небом’.

Настя строила планы на молодого, горячего Георгия. Но этот... этот старый кабан с глазами бухгалтера в борделе... Это был вызов другого уровня. Это была не игра в соблазнение, а проверка на прочность перед лицом безоговорочной, примитивной власти. Она опустила глаза, изобразив ту самую «лёгкую застенчивость» невесты, попавшей в патриархальное логово. Но уголки её губ, скрытые опущенной головой, дрогнули, растягиваясь в едва уловимую, голодную гримасу. Адреналин ударил в кровь, смешавшись с тем самым, тёмным соком возбуждения.

Автандил, не дожидаясь ответа, грузно повернулся и повёл их через двор к небольшому, белёному домику. Внутри было чисто, аскетично и жарко. Одна большая комната, одна огромная кровать под пологом из марли, душащий запах нагретого за день камня.

— Отдыхайте, — сказал он, остановившись на пороге. Его массивная фигура заполнила дверной проём, отрезая путь к отступлению. — Потом купайтесь. А вечером... ко мне. Шашлык. Вино. Чача. Будете моими гостями.

Мужчина не спросил про их планы. Он объявил свое решение по ним. Его фраза прозвучала не как приглашение, а как ритуальная формула, часть древнего обряда гостеприимства, где отказ равносилен оскорблению, а согласие — молчаливому принятию всех его, хозяина, неписаных правил. Автандил ещё раз окинул Настю тем же тяжёлым, оценивающим взглядом, будто проверяя, услышала ли она не слова, а истинный смысл, скрытый между ними. Затем кивнул, развернулся и ушёл, оставив в комнате тяжёлый шлейф своего присутствия, смешанный с запахом жареного мяса и мужской уверенности.

***

Пляж был не курортной картинкой, а диким, каменистым языком, вдавленным в синюю, почти фиолетовую воду. Море здесь дышало глухо, шурша галькой, как старичок, перебирающий чётки. Настя скинула лёгкий сарафан, и под ним открылось её второе, боевое снаряжение — микро-бикини цвета кровавой охры, цвета старой, запёкшейся раны.

Ткань была не просто откровенной. Узкие треугольники на груди лишь подчёркивали её пышность, оставляя бока и глубокий вырез между грудями открытыми, а соски угрожали выскользнуть при каждом глубоком вдохе. Нижняя часть была ремешком и лоскутком, который скорее указывал на местоположение влагалища, чем скрывал его.

Настя знала эффект. Бледная, почти фарфоровая московская кожа, ещё не тронутая загаром, кричаще контрастировала с тёмно-красной тканью. На солнце она светилась, как молочный опал, каждый изгиб — от ключицы до ложбинки на пояснице, от округлости живота до линии бёдер — был выведен жирным, безжалостным контуром.

Она загорала сначала стоя, приняв классическую позу — рука на бедре, лёгкий прогиб, демонстрируя весь силуэт. Затем легла на полотенце, но не на живот, а на спину, подставив солнцу грудь и треугольник лобка. Сознательная, откровенная выставка.

Сергей, лежа рядом, косился на неё. Его смущение было сладким, почти гордым. “Вот она, моя невеста, смелая, прекрасная”. Он не видел провокации. Он видел дерзкую красоту.

— Настюш, пойду, покупаюсь, — сказал Сергей, и в его голосе звучало желание скрыть лёгкую, приятную неловкость.

— Иди, дорогой, — лениво ответила Настя, не открывая глаз, чувствуя, как её тело уже поёт от предвкушения.

Сергей побежал к воде, неуклюже переступая по гальке. Настя лежала, ощущая жар солнца на коже и другой, внутренний жар. И тогда солнце исчезло.

Тень, упавшая на неё, была не просто отсутствием света. Она была плотной, тяжелой, как шерстяное одеяло. Настя медленно приподняла веки.

Напротив, загораживая солнце, стоял Автандил. Он был в одних поношенных, коротких шортах, из-под которых откровенно выпирала массивная, не скрываемая тканью выпуклость. Его тело было покрыто густой, седой шерстью — на груди, животе, плечах, спине. Его тело не было просто ухоженным телом. Оно было телом хозяина, пахнущим потом, солёным ветром и землёй. Мужчина стоял молча, внимательно рассматривая лежавшую перед ним женщину, как осматривают приобретённый, но ещё не опробованный товар.

Настя не стала прикрываться. Вместо этого она медленно, с преувеличенной негой села, опершись на локти. Она сделала это так, чтобы её бёдра естественно раздвинулись. Поза была откровенной: колени врозь, упор на пятки. Маленький, мокрый от морской воды и её собственного возбуждения лоскуток бикини врезался в губы, обрисовывая их форму.

Автандил не сдвинулся с места. Он медленно, с глухим хрустом гальки под босыми ногами, присел. Он присел не рядом, а практически между Настиных ног, так близко, что она почувствовала исходящее от его тела тепло и уловила запах — смесь дешёвого мыла, пота и того самого жареного мяса. Его взгляд, невидимый за тёмными, отражающими её полуобнажённое тело очками, был осязаем. Его взгляд скользил от её ступней, по икрам, задерживался на внутренней стороне бёдер, изучал каждый сантиметр кожи, покрывающей лобок, задерживался на тёмном, влажном пятне на ткани, поднимался по плоскому животу, останавливался на её груди. На сосках, которые под этим взглядом предательски набухли и затвердели, отчётливо выпирая под тонкой материей. Мужчина рассматривал Настю, как мясник оценивает мраморность на срезе будущего стейка.

— Ну что, как вам море? — голос мужчины был низким, не несущим вопроса. Это была констатация. Он выдержал паузу, давая своему присутствию и её позе сказать всё остальное. — Вечером жду. Будет моя знаменитая чача и шашлык из ягнёнка. Соседи зайдут, народ у нас... весёлый.

Он сказал «весёлый», но в его голосе, в том, как он всё ещё не отрывал от неё глаз, сквозило иное: “Зрители соберутся. Главное действующее лицо — ты. Готовься к выходу на сцену”. Огонёк, вспыхнувший в щели между стеклом очков и его скулой, не оставлял сомнений.

Настя не отпрянула. Она, наоборот, сладко потянулась, выгнув спину так, что грудь подалась вперёд, а живот втянулся, ещё больше открывая ему вид на себя. Она посмотрела на него из-под опущенных, слегка влажных от морской воды ресниц, и её губы растянулись в томящуюся, благодарную улыбку:

— Спасибо, Автандил. Мы с удовольствием.

“Он уже собирает труппу, — лихорадочно пронеслось у Насти в голове. — Старый, волосатый режиссёр. Хочет устроить спектакль с одной актрисой и полным залом зрителей. Демонстрация трофея, инициация, праздник плоти... Ну что ж, синьор. Ваша игра. Мои правила. Играем”.

Автандил ещё раз, медленно, с наслаждением гурмана, провёл взглядом по её телу. Он задержался на её груди, на том, как соски упираются в ткань. Потом, без спешки, тяжело поднялся, костяшками пальцев по небрежности провёл по её голому колену — жест одновременно случайный и невероятно точный. Развернулся и ушёл, не оглядываясь, уверенный в её согласии, в её понимании, в её готовности.

Настя осталась сидеть, чувствуя, как по её внутренностям пробегает горячая, липкая волна. Возбуждение было острым, почти болезненным. “Меня сегодня будут ебать. Не просто трахать. Будут ебать. Долго. Со вкусом. С расстановкой. И не один. Ох, не один...”

Мысли путались, но одна была кристально ясна: “Серёжу надо как-то вывести из игры. Пусть идет спать. Ему на такое смотреть не надо”.

Из воды, фыркая и отряхиваясь, как большой, довольный пёс, выбежал Сергей. Он подошёл, капли падали с него на её разгорячённую кожу.

— Что-то ты вся раскраснелась, — сказал он, садясь рядом и обнимая её за плечи. — Солнце сильное. Надо быть осторожнее.

— Да, — прошептала Настя, прижимаясь к его влажной, прохладной коже, чтобы скрыть дрожь в собственном теле. — Солнце сегодня... беспощадное.

***

Сумерки во дворе Автандила были не просто временем суток, а особым состоянием. Воздух остывал, но не терял своей плотности, теперь он был пропитан ароматом древесного дыма, маринованного лука, жгучего перца и чего-то густого, мужского — смесью табака, пота и невысказанного, тлеющего ожидания.

Под старым ореховым деревом, чьи раскидистые ветви скрывали первые звёзды, стоял стол, заставленный не тарелками, а прямо на доски выложенными горами еды: грубый домашний хлеб, брынза, зелень, ломтики помидоров, и в центре — ещё не готовые, нанизанные на шампуры, куски ягнятины, обещавшие превратиться в главное событие вечера.

За столом уже сидели люди, образующие монолитную мужскую массу. Во главе, как патриарх на троне, Автандил. Рядом его видимо его сын. Лет тридцати, с лицом, будто высеченным из той же скалы, что и отцовское, но без морщин — только жёсткость. Его руки, лежащие на столе, были руками каменотёса или боксёра, широкие в кости, с выпирающими суставами и короткими, толстыми пальцами. Он молчал, но его тёмные глаза, лишённые отцовской насмешливой оценки, излучали голую, примитивную концентрацию. Он смотрел прямо, но все понимали, на кого направлен его взгляд. С другой стороны, как второе, более молодое и подвижное издание хозяина, сидел Георгий. Его взгляд уже не был украдкой-оценивающим. Теперь он был наглым, влажным, залипающим на каждом движении Насти.

И трое взрослых мужчин — соседи Автандила. Мужчины одной с ним породы: грузные, с густыми седыми бакенбардами и волосатыми, загорелыми руками, выпускавшими из-под рубашек, заросли на запястьях. Они громко смеялись, перебрасывались короткими фразами на грузинском, но их глаза, блестящие от предвкушения и чачи, работали синхронно, как радары.

— Давайте к нам! — голос Автандила прозвучал не как приглашение, а как команда, отдаваемая на плацу.

— Сейчас только переоденемся и я душ приму быстренько! — ответила Настя, и её голос прозвучал чуть выше обычного, с той искусственной, девичьей лёгкостью, за которой пряталась лихорадка.

В домике она раздевалась с дрожащими от нетерпения руками. Струи прохладной воды смывали соль и песок, но не могли смыть внутренний жар. Кожа под пальцами была горячей, чувствительной. Она представляла, как грубые, мозолистые, пахнущие дымом и вином руки будут сдирать с неё эту ткань. Как толстые мужские пальцы будут впиваться в её плоть, оставляя синяки. Как не один, а несколько голосов будут командовать, смеяться, стонать над ней.

Настя вытерлась наспех. Не надела лифчик. Её грудь, тяжёлая и отяжелевшая ещё больше от возбуждения, свободно покачивалась при движении. Соски, крупные и тёмно-розовые, стояли твёрдыми, почти болезненно чувствительными бугорками. “Пусть отдыхают, — подумала она с извращённой логикой. — И так лучше видно. Пусть смотрят на то, за чем пришли”. Натянула крошечные трусики из тончайшего кружева — скорее символ, чем преграда. И лёгкий, почти прозрачный сарафан, который застёгивался на одну пуговицу на шее и расходился от линии груди, открывая глубокий вырез и большую часть бёдер. Сандалии на босу ногу. Она была готова. Сергей, простой и не подозревающий в своих шортах и майке, ждал её у двери.

Когда они вышли, все разговоры за столом смолкли на секунду. Шесть пар мужских глаз устремились на неё.

Автандил, с тяжёлой театральностью, начал представлять: — Мой сын, Дато. Мои соседи — Гурам, Мераб, Зураб.

Мужчины кивали, их взгляды скользили по Сергею и намертво прилипали к Насте. В их взглядах не было вежливости. В них было простое похотливое желание увидеть то, что пока еще было скрыто под легким сарафаном.

Георгий смотрел на её грудь, жадно следя, как под тканью сарафана колышутся округлости, как чётко вырисовываются соски.

Дато изучал её бёдра и талию, его взгляд был тяжёлым и практичным, будто он прикидывал, как будет держать её за эти изгибы.

Соседи Автандила осматривали её как товар на прилавке: один — её ноги, другой — живот и лобок, третий — лицо и губы. Их взгляды были откровенно похотливыми, лишёнными даже намёка на смущение. Они мысленно уже ставили её на четвереньки, голую, между собой, представляя, как будут по очереди подходить к ней сзади и спереди.

От этого коллективного, почти осязаемого ощупывания у Насти закружилась голова. Желание быть желанной, объектом вожделения, было удовлетворено сторицей. Но теперь, в этой замкнутой мужской вселенной, проскальзывала острая, холодная тревога. Их взгляды были слишком синхронными. Они смотрели не как конкуренты, а как участники одной охоты, уже распределившие роли. Даже Сергей, сидящий рядом, казался не женихом, а случайным зрителем, не понимающим сути спектакля.

Влага стремительно проступила на её трусиках, сделав кружево тёмным и липким. Соски настолько затвердели, что терлись о ткань сарафана, и Настя знала, они отчётливо видны, два тёмных, вызывающих островка на бледной коже. Атмосфера за столом была густой, как неостывший асфальт. Гостеприимство, замешанное на чистом тестостероне, обещании силы и праве сильного. И она, Настя, была центром этого ритуала. Игрищем. Главным блюдом, которое ещё только собираются подать.

Застолье разгоралось, как угли под мангалом. Но пищей здесь была не только баранина. Главным блюдом, сочным и уже созревшим, была сама атмосфера, густая, пряная смесь предвкушения. Все, кроме Сергея, дышали этим воздухом, насыщенным запахом будущей, коллективной, разнузданной плоти. Это было знание, витавшее между ними, переданное взглядами, ухмылками, многозначительными паузами. Они уже мысленно разделили её, эту красивую блондинку, на зоны влияния: кто даст ей в рот, кто войдёт первым в ее пизду, кто войдет в ее анус. Они представляли, как она будет, скуля и подвывая от возбуждения, скакать на их коленях, как будет стоять на четвереньках, принимая в себя несколько членов сразу, как её губы оближут не только головки, но и мошонки, и даже... тёмные, волосатые круги анусов. Это был не сон, это был план на ближайший час.

И только Сергей, сияющий от простодушного внимания, видел лишь гостеприимных дядек и весёлую компанию. Для него звучали искренние, на его взгляд, вопросы.

— IT-специалист? О! Умная голова! — цокал языком Зураб, самый упитанный из друзей, его маленькие глаза исчезали в складках лица. — Весь мир на компьютерах держится. За умных мужчин — надо пить! Это наш тост! — и рюмка Сергея наполнялась вновь.

Узнав, что пара приехала для тихой, почти тайной свадьбы, Автандил развёл руками с видом искреннего оскорбления.

— Какая «скромная»? Нет! В Грузии так не делают! У Зураба, — он кивнул на улыбающегося толстяка, — магазинчик есть. Невесты со всего района у него платья берут. Ты, Настя, зайди завтра. Он тебе самое красивое подберёт. И скидку... особую сделает.

В его голосе, когда он сказал «особую», прозвучал такой неприкрытый, похабный подтекст, что Настя почувствовала, как по её спине пробежал холодок. «Особая скидка», видимо, будет оплачена не деньгами.

Тосты лились рекой, каждый — ловушка для Сергея.

— За красоту, которая осчастливила умного мужчину! — гремел Мераб, с густой, седой бородой. — Такая красота... она должна быть опьянённой только любовью! Но сегодня — пусть будет опьянённой и нашим вином!

— За то, чтобы дети были здоровыми и умными, как отец! — подхватывал Гурам, пристально глядя на грудь Насти, будто оценивая её потенциал для вскармливания. — Но сначала — чтобы жена была горячей, как наш шашлык! Пей, жених, за жар своей невесты!

Сергей, польщённый и сбитый с толку этой кажущейся искренностью, пил. Его лицо покраснело, речь стала замедленной, тягучей, взгляд утратил фокус и стал блуждать по звёздам. Он бормотал что-то о благодарности, о прекрасной стране, его голова клонилась к столу.

Настя наблюдала за этим с ледяной, хирургической точностью. “Пора. Он уже достаточно пьян чтобы спать беспробудным сном”. Она перевела взгляд с опьяневшего Сергея на Дато, а затем на Георгия. Её глаза, ясные и холодные, встретились с их горячими, жаждущими взглядами. Она едва заметно, но очень чётко кивнула в сторону жениха. Сигнал был понят мгновенно.

Георгий вскочил, будто только и ждал этого.

— Брат, ты устал с дороги, я вижу, — его голос был полон фальшивой заботы. — Голова кружится от нашего гостеприимства. Давай, помогу дойти, проветришься.

Сергей что-то пробормотал, пытаясь отказаться. Настя наклонилась, её губы коснулись его пылающей щеки в нежном, любящем поцелуе.

— Да, отдохни немного, родной, — прошептала она сладким, медовым голосом, который знал только он. — Я скоро приду. Мне ещё надо... поблагодарить хозяев.

Её слова «поблагодарить хозяев» прозвучали для остальных за столом как откровенный, условленный пароль. У Автандила дрогнула скула. Дато молча встал, взял Сергея под другую руку. Они подняли его, почти несущего ноги, и повели, нет, потащили прочь от стола, от огня, от смеха — в темноту, к гостевому домику, в объятия беспамятного сна.

Настя осталась. Одна. За столом с взрослыми, трезвыми, жаждущими мужчинами. Воздух, и без того густой, сгустился до состояния сиропа. Смешки стихли. Звяканье рюмок прекратилось. Было слышно только потрескивание углей и тяжёлое, возбуждённое дыхание.

Она медленно поднялась. Её движение было плавным, как у хищницы, покидающей укрытие.

— Мне нужно... переодеться, — произнесла она тихо, но так, чтобы слышали все. Её голос был немного хриплым. — В этом платье... очень жарко у огня.

Она увидела, как у Автандила дрогнула не только щека, дрогнул весь его массивный подбородок. В его маленьких глазах вспыхнул не просто огонёк, а целый костёр торжествующей, животной власти. Он молча кивнул, давая своё высочайшее разрешение.

Это был её выход на сцену. Занавес вот-вот должен был упасть. Акт первый — «Невинная невеста», был завершён. Начинался акт второй. И у него пока не было названия. Только действие.

Продолжение следует.

Добро пожаловать в мой канал на Boosty.

В своем канале на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) создана навигация по библиотеке моих рассказов.

В закрепленном посте (открыт для всех) есть теперь информация о всех циклах моих рассказов со статусами (Завершен/Продолжается/В стадии написания/В планах). Чтобы было удобно читать, каждый цикл оформлен отдельно (в навигации Библиотеки имеется ссылка на цикл) и содержит собственное оглавление с порядком глав.

Уже опубликованные рассказы из цикла про Настю можно найти в навигации по библиотеке CrazyWolf, в разделе «Настя. Анатомия падения.».

Появился новый цикл рассказов – “Рассказы вне серии”. В этом цикле в моем канале уже опубликован первый рассказ - “Камень на пляже”, который состоит их 2-х частей. Рассказ «Камень на пляже» был создан на основе оригинального текста «Море, солнце, чайки, валун, ложь» (автор: Darknesss). Мною было получено разрешение на творческую переработку его оригинального текста. За что ему большое спасибо.))