Дисклеймер: История выдумана, все совпадения соучайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

Среда, 1 июля. Дом, гостиная

Алиса спустилась в гостиную, чтобы взять из холодильника йогурт, и застала там сестру в весьма странном состоянии. Диана сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене — ту самую, где не было ни картины, ни трещины, вообще ничего, достойного такого пристального внимания. Поза была настолько потерянной, что Алиса остановилась на пороге, забыв про йогурт.

— Грустишь? — спросила она, присаживаясь рядом.

Диана ответила не сразу. Долго молчала, а потом тихо, будто через силу выдавла:

— Боюсь.

— Чего?

— Себя.

Алиса развернулась к ней всем корпусом.

— В смысле?

Диана оторвала взгляд от пустой стены и посмотрела на сестру. Глаза у неё были красные — не заплаканные, но близкие к тому.

— А если я её недостойна?

— Как это недостойна?! — возмутилась Алиса. — Ещё как достойна! Ты посмотри на себя! Ты спортивная, ты красивая, ты...

— Алис, — перебила Диана. — Она художница. Талантливая. Очень! А я? Что я умею? Драться и носить её на руках? Невелик талант.

Алиса открыла рот, но Диана уже продолжала — будто прорвало плотину, и слова, которые она слишком долго держала в себе, хлынули наружу:

— А что, если её чувства ко мне — это всего лишь благодарность? За то, что я её поддерживаю. За то, что мы её вытащили из грязи — кстати, это вообще не моя заслуга, а твоя. За то, что я говорю ей комплименты. Ты же знаешь, какая она. Она считает, что по гроб жизни обязана нам за всю нашу доброту. За каждую мелочь, которую мы для неё сделали. Ты думаешь, она забыла, как ты давала ей свои бутерброды? Как пришла в школу в дырявых джинсах, чтобы над ней перестали смеяться? Она помнит всё. И она из тех людей, которые будут страдать из чувства долга, даже если это делает их несчастными. Я боюсь увидеть это в её глазах. Увидеть, что моя любовь тяготит её. Что она принимает её, потому что не хочет меня обидеть. Потому что я столько для неё сделала, и она чувствует себя обязанной.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание.

— Я хочу видеть её счастливой. Не своей. Вернее — своей и счастливой. Ну, то есть... — она застонала и уткнулась лбом в колени. — А-а-а! Всё сложно!

Алиса смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Диана, откуда такие мысли?

— Оттуда, — глухо ответила Диана, не поднимая головы. — Всё, что у меня есть, — это моя любовь к ней. Моя забота. И всё. Я ничего не могу дать ей, кроме этого. Я обычная. Я не музыкант, как ты. Я не супер-красавица. Я не дочь олигарха. Я обычная, Алис. Самая обычная. И скоро моя забота станет привычной. Мои слова перестанут быть исключительными. Мои поцелуи станут рутиной. И что останется тогда? Ничего. Она увидит, что таких, как я, вокруг сотни. Готовых носить её на руках, говорить комплименты и бросать к её ногам всевозможные дары. И тогда — смогу ли я конкурировать с ними? С более талантливыми и красивыми?

— Что за бред?! — Алиса вскочила с дивана. — Инга любит тебя! Она смотрит на тебя так, как ни на кого не смотрела!

— Инга любит ТЕБЯ! — выкрикнула Диана, и в этом крике было столько боли, что Алиса замерла. — Тебя, а не меня! С того самого грёбаного дня! С момента вашего знакомства — она любит тебя! А я... я лишь та, кто даёт ей поверить в себя. Та, кто говорит «ты красивая» и смотрит на неё как преданная собачка. Это нужно ей сейчас. Но что потом, когда она поверит? Когда она поймёт, что достойна большего? Что я смогу дать ей тогда?

— Это тоже важно! — горячо возразила Алиса. — То, что ты делаешь, — это важно!

— Пока — да. А потом? Что я смогу дать ей, кроме этого? — Диана наконец подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Я хочу ей счастья, Алис. Настоящего. Огромного. Если для этого нужно будет её отпустить — я отпущу. Но я не смогу без неё. Больше не смогу. И я боюсь. Очень боюсь.

— Ты сейчас нагородила какую-то фигню, — тихо сказала Алиса и села обратно на диван. У неё не было слов — только растерянность и желание обнять сестру, убрать эти глупые, ненужные страхи, но она не знала как.

Диана издала нервный смешок.

— Наверное. Я дура. Твоя сестра — неуверенная в себе дура.

Они замолчали. Тишина длилась долго — минуту, две. В гостиной было слышно только тиканье настенных часов и далёкое шуршание листвы за окном. Алиса теребила край футболки и не знала, что ещё сказать. Диана сидела, привалившись к спинке дивана, и смотрела в потолок.

Потом Диана заговорила снова — тихо, почти шёпотом:

— Пообещай мне кое-что. Если ты когда-нибудь... если ты почувствуешь к Инге то же, что и я. Если ты вдруг поймёшь, что любишь её — по-настоящему, не как подругу. Ты заберёшь её. Не глядя на меня.

Алиса повернулась к ней так резко, что хрустнула шея.

— Что?!

— Ты слышала.

— Диана, я не смогу! Я не встану между вами!

— Не будет никаких «нас». Я тебе не конкурент. — Диана говорила спокойно, почти отстранённо, будто речь шла о чём-то давно решённом. — Не в её глазах. Я видела, как она на тебя смотрит. С тобой она будет счастливее. А я... я готова реветь в подушку, если она будет счастлива. Пообещай мне. Если ты...

— Ты точно дура! — взорвалась Алиса. — Полная, абсолютная дура! Давай мы будем решать этот вопрос, когда он реально встанет! А то ты сейчас противоречишь сама себе! Только что боялась её потерять — и уже готова отдать мне! Где моя сестра, которая не сдавалась никогда?! Где та Диана, которая отмудохала Годзиллу в два раза крупнее неё на городских соревнованиях по кикбоксингу?! Где тот человек, который четыре раза подряд бил по груше, пока не выбил для Инги дурацкого медведя?! Она бы сдалась после второго! Я бы сдалась после первого! А ты — нет! И вот ты сидишь тут и говоришь мне, что ты «неуверенная в себе дура»?!

Диана молчала, глядя на сестру.

— Ты правда думаешь, что она любит меня, а не... просто благодарна? — спросила она наконец.

Алиса выдохнула и уже спокойнее сказала:

— Я уверена. Она благодарит словами. А не... она бы не... — она запнулась, покраснела, но продолжила, — она бы не отдалась тебе из обычной благодарности. Ты же знаешь, какой ценой ей далось доверие после всего, что с ней делали. Она не стала бы ложиться с тобой в постель просто потому, что ты подарила ей карандаши и назвала её красавицей. Это не благодарность, Дин. Это любовь. Настоящая.

Диана уставилась в пол. Молчала минуту. Потом вдруг шмыгнула носом и сказала:

— Спасибо, сестрёнка. Я всё-таки полная дура.

— Ага, — согласилась Алиса. — Но ты наша дура. И ты нужна ей. Иди уже, проветри мозги.

— Пойду побегаю. Проветрю мозги, которых нет, — Диана встала и через силу улыбнулась.

— Вот и отлично. А я пока съем свой йогурт. И твой тоже!

— А там есть йогурт?

— Уже нет!

Когда дверь за сестрой закрылась, Алиса ещё долго сидела на диване, глядя в ту же точку на стене, что и Диана несколькими минутами раньше. Она думала о том, что любовь — сложная штука. Что её сестра и её лучшая подруга любят друг друга, но обе боятся. И что она сама, кажется, тоже запуталась в своих чувствах, и этот клубок становился только больше.

Но одно она знала точно: она никому не позволит разрушить то, что есть между Дианой и Ингой. Даже себе. Особенно себе.

— --

Среда, 1 июля. Школа, кабинет истории

Ольга сидела за своим столом, разложив перед собой учебные планы на будущий год, списки литературы и методички. В кабинете было тихо, и только из приоткрытого окна доносился шум листвы и голоса случайных прхожих. Летняя школа пустовала — ни учеников, ни коллег. Идеальные условия, чтобы спокойно поработать.

Но работа не шла.

Она поймала себя на том, что уже минут десять смотрит на одну и ту же строчку в тетради, не понимая ни слова. Мысли были далеко. Точнее — здесь, в этом самом кабинете, но на двадцать четыре часа раньше. Вчера. Игорь Егоров. Его дрожащие пальцы на её груди. Его расширенные зрачки за стёклами очков. То, как он кончил в ладонь, глядя, как она трахает себя стеклянной бутылкой. И его голос, полный обожания, когда он сказал: «Вы ещё очень даже красивая».

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встала вчерашняя картина: она, голая, у доски, он — на первой парте. Она помнила каждую деталь. Как воздух касался обнажённой кожи. Как влага стекала по внутренней стороне бедра. Как холодное стекло бутылки вошло в неё — и как она кончила.

От этих воспоминаний низ живота налился знакомым жаром. Она сжала бёдра и почувствовала, что уже влажная. Опять. Даже после всего, что было вчера. Даже после бурного секса с мужем ночью. Ей всё ещё было мало.

«Я ненасытная», — подумала она с чем-то похожим на гордость.

Она достала телефон — тот самый, с «левой» сим-картой, — и открыла сайт знакомств. Анкета «Лины» всё ещё висела там, и количество просмотров перевалило за несколько тысяч. Новых фото она не выкладывала уже больше недели — последние были те, где она на четвереньках и где имитация спермы на лице. Но комментарии продолжали приходить.

Она пролистала их, чувствуя, как пульс учащается.

«Лина, куда ты пропала? Я дрочу на твои сиськи каждый вечер. Вернись!!!»

«Старая шлюха, покажи ещё. Я хочу видеть, как ты кончаешь»

«У тебя такая глубокая глотка. Я бы хотел её опробовать»

«Мамочка, я скучаю. Когда новые фото?»

«Ты лучшая. Серьёзно. Твоё тело — искусство. Не пропадай»

Она читала и чувствовала, как возбуждение нарастает. Все эти люди — незнакомцы, возможно, её ученики, их отцы, случайные мужчины и даже женщины — смотрели на её голое тело. Хотели её. Дрочили на неё. И никто из них не знал, кто она на самом деле.

Она отложила телефон, встала, подошла к доске. Провела ладонью по её прохладной поверхности. Потом решительно расстегнула блузку и сняла её. Лифчик тоже долой. Юбка упала на пол. Трусиков, как обычно, не было.

Она осталась голой.

В пустом кабинете, залитом дневным светом, она села обратно за стол, широко раздвинула ноги и положила телефон перед собой. Открыла камеру. Сделала несколько фото — для Александра. Не такие, как вчера. Другие.

На первом она стояла у доски, но теперь не с мелком в руке, а с указкой, которой она указывала на какую-то дату — 1861 год, отмена крепостного права. Её тело было изогнуто в лёгком развороте, открывая грудь и бёдра.

На втором она стояла на четвереньках у доски, будто подбирая упавший мел. Спина прогнута, ягодицы раздвинуты, и все её похотливые дырочки на виду. Самый откровенный ракурс.

На третьем она стояла у окна, и свет падал на её грудь, делая соски тёмными и твёрдыми. Её могли бы увидеть с улицы. И это возбуждало её больше всего.

Для четвёртого она оседлала стул, развернула его спинкой вперёд и сфотографировала себя так, будто только что кончила: голова запрокинута, глаза закрыты, две руки на груди, ноги широко раздвинуты.

Она отправила эти фото мужу с короткой подписью: «Работаю над учебным планом. Отвлекаюсь. Думаю о тебе».

Потом отложила телефон и откинулась на спинку стула. Одна рука скользнула вниз — туда, где уже всё пылало.

Она начала мастурбировать. Пальцы раздвинули влажные складки, нашли клитор и принялись за привычные круговые движения. Она закрыла глаза и позволила фантазии унести себя.

Вчера. Игорь. Его глаза. Его дрожащие пальцы на её груди. Завтра — снова он. Она обещала ему «консультацию». И теперь, когда муж дал разрешение... Что она сделает? Она позволит ему больше, чем просто смотреть? Она позволит ему прикоснуться — по-настоящему? Взять её грудь? Войти в неё?

Она представила, как завтра он приходит. Как она садится перед ним на корточки и берёт его член в рот — как делала это с мужем. Он ещё девственник, она уверена. Он кончит быстро, но это не важно. Он кончит ей в рот, и она проглотит всё. А потом ляжет на стол и скажет: «Теперь ты. Иди сюда».

Она застонала, ускоряя пальцы.

Потом фантазия перескочила на другое. Что, если бы это был не только он? Что, если бы весь класс остался после урока? Что, если бы она, голая, стояла перед ними и читала лекцию, а они все — десять, пятнадцать мальчиков — сидели бы на партах и дрочили? И она выбирала бы одного за другим — сначала Кирилла, потом Мирона, потом того тихого мальчика с последней парты, у которого, наверное, самый большой член в классе, потому что самые тихие всегда оказываются самыми...

Она кончила с громким стоном, который эхом разнёсся по пустому кабинету. Тело содрогнулось, пальцы сжались внутри, и по ним потекло.

Но ей всё ещё было мало.

Она перевела дыхание и снова взяла телефон. На этот раз она открыла камеру и начала снимать видео. Крупным планом — свои пальцы между ног, своё лицо (только губы и подбородок), свой голос, хриплый от возбуждения:

«Я только что кончила. Представляла, как весь класс смотрит на меня. Как они дрочат. Как я выбираю одного за другим... И ты знаешь об этом. Ты разрешил мне. И от этого я хочу тебя ещё больше...»

Она отправила видео мужу, с подписью: «Ты делаешь меня счастливой. Даже издалека».

Потом она отложила телефон и снова начала мастурбировать. На этот раз она думала о том, что сделает с Игорем завтра. И о том, что муж, возможно, делает сейчас то же самое, глядя на её фото. И от этой мысли она кончила снова — тише, но глубже. И долго лежала, обессиленная, на учительском столе, уткнувшись лицом в учебные тетради.

Завтра. Завтра будет кое-что новое. Она ещё не решила, что именно. Но ей нравилось предвкушение. И ей нравилось, что муж знает. Что он не просто не против — он рад. Он хочет видеть её счастливой. И она была счастлива. По-настоящему, до самого дна.

— --

Среда, 1 июля. Утро.

Инга проснулась рано и сразу отправилась на работу. Подсобка кондитерской встретила её привычным запахом муки, ванили и акварельных красок. Она разложила на столе эскизы, фотографии десертов и чистые листы акварельной бумаги. Первая картина для «Фазана» была готова ещё в понедельник, и Александр её одобрил. Вчера она сделала последние штрихи и чистовую обработку картины. Теперь нужно было сделать вторую, третью и четвёртую — июль только начался, но времени было не так уж много.

Она работала вдохновенно, но мысли то и дело улетали к Диане. Вчера вечером они переписывались до полуночи. Диана писала: «Я скучаю. Когда ты приедешь?» — и Инга отвечала: «В пятницу. Осталось три дня». Три дня. Это казалось вечностью.

Она отложила кисть и задумалась. Диана. Алиса. Два имени, которые теперь всегда шли парой в её голове. Она любила их обеих — и от этого внутри всё переворачивалось. Она пыталась разобраться: что она чувствует? К кому? Почему?

Диана — высокая, спортивная, с рыжими волосами, которые в солнечном свете казались золотыми. Черты лица у неё были правильные, но не холодные: зелёные глаза, мягкая линия губ, лёгкие веснушки на переносице. Тело — подтянутое, с рельефными мышцами на животе и бёдрах, небольшая упругая грудь, которую Инга так любила целовать. В ней чувствовалась сила — физическая и внутренняя. Она была надёжной, как скала. Всегда рядом. Всегда готова подставить плечо. Она говорила мало, но каждое её слово было на вес золота.

Алиса — невысокая, стройная, с розовыми волосами, которые вечно растрёпаны. Лицо у неё было более живое, подвижное: глаза голубые, как у отца, и вечная усмешка в уголках губ. Тело — изящное, хрупкое на вид, но на самом деле крепкое. Грудь чуть больше, чем у Дианы, талия узкая, бёдра округлые. Она была как фейерверк — яркая, громкая, непредсказуемая. Всегда смеялась. Всегда подкалывала. Но за этой броней пряталась глубина, которую она редко кому показывала.

Диана любила Ингу тихо, преданно, без условий. Алиса любила Ингу как подругу — но так сильно, что иногда это было похоже на нечто большее. Или Инге это только казалось?

«Я люблю Алису, — думала Инга, глядя на черновой набросок будущей картины. — Это не прошло. Никуда не делось. Она — моя первая любовь. Та, что спасла меня когда-то. Но Диана... Я люблю Диану. Я хочу быть с ней. Я хочу просыпаться рядом с ней. Я хочу целовать её и знать, что она моя. Но Алиса...»

Она вздохнула и потерла виски. Её любовь к Алисе была похожа на свет далёкой звезды — недостижимый, но всегда видимый. А любовь к Диане была теплом костра, у которого можно согреться. Одна не отменяла другую. Но от этого было только сложнее.

Она снова взялась за кисть. Работа отвлекала.

— --

Инга работала над второй картиной — муссовым куполом с глянцевым покрытием. Но мысли о Диане не отпускали. Она снова и снова возвращалась к вопросу, который мучил её уже несколько дней: что она на самом деле чувствует?

«Я люблю Диану. Это точно. Но почему? Из-за того, что она меня любит? Из-за того, что она первая, кто спросил разрешения, прежде чем прикоснуться? Из-за того, что она дарит мне подарки и говорит комплименты? Или это что-то глубже? Что-то, что исходит от меня самой, а не отражение её чувств?»

Она отложила кисть и задумалась.

Она вспомнила их первую встречу. Диана не пыталась её спасти — это делала Алиса. Диана просто была рядом. Смотрела. Не вмешивалась. Она давала пространство, тихую надёжную опору. В отличие от Алисы, которая действовала ярко и решительно, Диана ждала. До последнего момента, пока не решилась сказать.

«Может, в этом и дело? — подумала Инга. — Алиса — моя спасительница. Она дала мне надежду. А Диана — моя любовь. Она дала мне веру в себя».

Вера в себя. То, чего у Инги никогда не было. Диана не просто говорила «ты красивая» — она делала так, что Инга сама начинала в это верить. Она не тащила её за руку, а шла рядом — достаточно близко, чтобы поддержать, но не настолько, чтобы заслонять свет.

«Я люблю её. Не из благодарности. Не потому, что она меня любит. А потому, что она — есть в моей жизни. И этого достаточно».

Эта мысль принесла облегчение. Но следом пришла другая: «А Алиса? Что мне делать с этой любовью? Она не уходит. Она всё ещё здесь. Я люблю их обеих — по-разному, но обеих. И это... нормально? — она тяжело вздохнула — Ненормально врать себе!».

Она ещё раз вздохнула и вернулась к работе. Муссовый купол ждал.

— --

Среда, вечер. Дом Инги

Дома было на удивление тихо. Отец как обычно сидел перед телевизором. Мать возилась на кухне, но без обычного раздражения.

Инга решила приготовить ужин — тот самый скандинавский суп с гречкой, который пробовала в «Фазане» и который тогда её потряс. Она запомнила каждую деталь, каждую нотку вкуса. Теперь хотела повторить — она по названию нашла рецепт в интернете.

Она уже знала, что основа супа — насыщенный мясной бульон. В оригинале использовали косулю, но в интернете писали что можно заменить говядиной. Инга решила взять индейку — она была дешевле и доступнее в ближайшем супермаркете. Бульон она сварила из индюшачьих голеней с кореньями. Теперь, стоя у плиты, она чувствовала себя почти профессионалом: сначала обжарила индейку, потом лук до золотистости и морковь, добавила специи и вино. Выпарила его и залила всё процеженным бульоном, бросила несколько горошин душистого перца, тимьян и варила мясо до мягкости. Потом промытую гречку и нарезанный мелким кубиком картофель. В конце, когда гречка стала мягкой, влила сливки — тонкой струйкой, помешивая, чтобы не свернулись и добавила нарезанный кольцами лук-порей. Украсила мелко нарезанным сырокопченым беконом.

Мать заглянула через плечо:

— Чего это?

— Суп. С гречкой и индейкой. Попробуй потом.

— Гречка в супе? — мать скривилась. — Странно. И продукты дорогие. Индейка эта... Лучше бы картошки нажарила.

Инга промолчала. Она уже привыкла к такому.

За ужином мать попробовала суп — осторожно, будто боялась отравиться. Проглотила. Потом ещё ложку. Потом замерла, глядя в тарелку, и сказала скупо:

— Вкусно. Неожиданно.

Отец зачерпнул ложку, попробовал и фыркнул:

— Болотная жижа какая-то. Гречка в супе — это не по-человечески.

Но через минуту попросил добавки. Потом ещё. А когда Инга убирала со стола, тарелка отца была пуста и вылизана до блеска — он даже хлебом подобрал остатки сливочного бульона. Ничего не сказал, уткнулся обратно в телевизор. Но это молчание было громче любых слов. Инга спрятала улыбку и ушла в свою комнату.

— --

Четверг, 2 июля. Сюрприз для Дианы

Идея пришла ночью. Инга проснулась в три часа утра и вдруг поняла: она хочет нарисовать Диану. Не портрет, как тот, что подарила раньше. Не быстрый набросок. А настоящую работу — живую, откровенную, интимную.

Она работала над двумя рисунками одновременно, откладывая основную работу для «Фазана» на потом. Это было её личное. Для Дианы. На выходные.

Первый рисунок: Диана обнажённая. Она лежала на кровати — такой, какой Инга видела её во время секса. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута, рыжие волосы разметались по подушке. Грудь вздымается. Соски напряжены до предела — тёмные, сморщенные от возбуждения. Губы приоткрыты в стоне. Одна рука сжимает край простыни, костяшки побелели. Ноги призывно раздвинуты, и между ними — влажный блеск, готовность, желание. Она была на грани оргазма — та грань, которую Инга так хорошо знала. Та самая секунда, когда мир исчезает, и остаётся только наслаждение.

Инга рисовала её с любовью. С той любовью, которую не всегда могла выразить словами. Она хотела передать в рисунке своё возбуждение — то, что чувствовала, когда видела Диану такой. Её красоту. Её страсть. Её доверие. Карандаш скользил по бумаге, и каждая линия была признанием.

Второй рисунок: Диана в парке. Инга взяла за основу их первое свидание — то, когда Диана выбила для неё медведя. Но на рисунке она изобразила её не в момент удара, а чуть раньше — когда Диана сидела на скамейке у колеса обозрения и смотрела куда-то вдаль. Солнечный свет падал на её лицо, рисовал блики в рыжих волосах, золотил ресницы. В этом рисунке была вся нежность, которую Инга испытывала. Та красота, которую она видела. Спокойная, уверенная, беззащитная в своей открытости.

Она закончила оба рисунка поздно вечером. Посмотрела на них и улыбнулась. Теперь нужно было дожить до пятницы.

— --

Четверг, вечер. Дом Инги

На ужин — котлеты по-киевски с картофельным пюре на топлёном молоке. Это было самое сложное блюдо из всех, что Инга готовила до сих пор. Масло нужно было заморозить, чтобы оно не вытекло из котлет при жарке. Панировка должна была лечь ровно. Масло для фритюра — строго определённой температуры. Она сделала всё по рецепту и подала на стол.

Мать попробовала:

— Котлета с маслом внутри? Никогда такого не ела. Вкусно, но жирно.

Отец съел первую котлету, буркнул: «Столовская отрава. Котлета как в общепите». Потом взял вторую, потом попросил третью, но Инга сделала только четыре штуки на всех, и третьей не было. Он нахмурился, но ничего не сказал.

Инга убирала со стола и думала: «Они никогда не похвалят меня. Но то, как они едят — это лучше любой похвалы».

Она написала Диане: «Последний день. Завтра увидимся. У меня для тебя сюрприз».

Ответ: «Я уже не сплю от нетерпения. Сюрприз? Какой?»

«Увидишь. Спокойной ночи. Люблю».

«И я тебя. До завтра».

Инга легла в кровать и прижала к себе плюшевого медведя. Завтра начиналась пятница. Завтра она увидит Диану. И всё будет хорошо..

— --

Четверг, 2 июля. Утро. Дом

Ольга проснулась рано и долго лежала, глядя в потолок. Александр еще спал рядом — она слышала его ровное дыхание. Сегодня была «консультация». Вторая встреча с Игорем. И сегодня она планировала пойти дальше. Муж знал. Муж разрешил. И от этого возбуждение смешивалось с совершенно новым чувством — не виной, а скорее ответственностью. Он доверился ей. Он дал ей свободу. И она не имела права предать это доверие.

Она тихо встала и прошла в ванную. Там, в шкафчике, среди косметики, лежала еще одна игрушка — не фаллоимитатор, которым она пользовалась раньше, а небольшой вибратор яйцевидной формы, с дистанционным управлением. Она купила его несколько дней назад, предвкушая этот день. Теперь, стоя перед зеркалом, она смазала его лубрикантом и осторожно ввела внутрь. Мышцы сжались вокруг силиконового яйца. Она еще не включала его — просто чувствовала, как он заполняет ее, и знала, что весь день будет ходить с этой тайной внутри.

Оделась тщательно: легкое летнее платье, никакого белья, туфли на маленьком каблуке, заколка в волосах. Обычная Ольга Андреевна. Учительница истории. Никто бы не догадался.

— --

14:00. Кабинет истории

Игорь пришел ровно в назначенное время. Постучал — тихо, как и в прошлый раз. Ольга открыла ему, заперла дверь на ключ и повернулась к нему.

Он стоял, теребя край рубашки, и не знал, куда деть глаза. Она видела, что он возбужден еще до того, как что-либо произошло — ширинка уже заметно топорщилась.

— Здравствуй, — сказала она спокойно. — Садись.

Он сел за первую парту. Ольга отошла к доске и начала раздеваться. Медленно, как и в прошлый раз. Платье соскользнуло с плеч и упало на стул. Она осталась обнаженной — только туфли и заколка. Игорь смотрел, не отрываясь. Его дыхание участилось.

— Сегодня, — сказала Ольга, подходя к нему ближе, — я кое-что покажу тебе. С самого начала.

Она раздвинула ноги и указала вниз. Игорь наклонился ближе, вглядываясь, и она увидела, как расширяются его зрачки. Из нее, между гладко выбритых половых губ, выглядывал тонкий проводок — хвостик вибратора. Она чуть надавила пальцами, и игрушка скользнула наружу на сантиметр, показав головку. Потом она ввела его обратно и нажала кнопку на пульте.

Вибратор ожил внутри нее. Тихий жужжащий звук наполнил кабинет. Ольга застонала, схватившись за край парты, и ее бедра чуть раздвинулись. Игорь смотрел, не в силах оторваться, как она мастурбирует игрушкой — медленно, дразняще, водя проводок туда-сюда. Она довела себя почти до пика, но остановилась.

— Позже, — выдохнула она. — Сначала урок.

И она начала лекцию. Как в прошлый раз. Голая, с вибратором внутри, она стояла у доски и рассказывала следующую тему. Но сегодня она была смелее. Она нагибалась, якобы за упавшей тряпкой, и замирала, давая ему рассмотреть свою попку, раздвинутые ягодицы, темную звездочку ануса и проводок, свисающий из влагалища. Она подходила к его парте, наклонялась над ним, и ее грудь почти касалась его лица. Она видела, как он борется с желанием прикоснуться — но Игорь держал слово.

— К доске, — сказала она наконец.

Он встал, ноги его явно дрожали. Он подошел к доске, и она встала рядом — так близко, что ее плечо касалось его рубашки. Она взяла мел и протянула ему.

— Расскажи мне о крестьянской общине, — сказала она и одновременно расстегнула его ширинку.

Ее пальцы скользнули внутрь, обхватили его член — горячий, твердый, с влажной от предэякулята головкой. Игорь замер, мел выпал из его руки и покатился по полу. Ольга начала медленно двигать ладонью — вверх-вниз, — растирая большим пальцем смазку по головке. Она чувствовала, какой он напряженный, и это было совсем не так, как с мужем — у мужа член был знакомым, родным, привычным. А этот был чужим. Юным. И от этой чуждости ее возбуждение только росло.

— Я жду, — сказала она, продолжая дрочить ему. — Крестьянская община. Говори.

Он попытался что-то сказать, но слова путались. «Крестьянская община... была... основой... аграрного строя...» — бормотал он, пока ее пальцы сжимали его член у основания. Она ускорила темп, и он замолчал, вцепившись в край доски.

— Продолжай, — приказала она.

— Не могу... — выдохнул он. — Когда вы... так...

— Ну хорошо, — она улыбнулась и отпустила его член. — Тогда иди сюда.

Она отвела его к учительскому столу, усадила на стул — впервые он сидел на ее месте, — а сама опустилась на корточки перед ним. Ее колени раздвинулись, открывая ему вид на вибратор, все еще торчащий из ее влагалища.

— Смотри, — сказала она и взяла его член в руку.

Второй раз за эти минуты. Теперь она рассматривала его ближе. Он был меньше, чем у мужа, но это было неважно. Важно было то, что это не муж. Что это другой человек. И она собиралась сделать то, что еще ни одна женщина для него не делала.

Она взяла в рот.

Сначала только головку — обвела языком, пробуя на вкус. Солоноватый. Не совсем как у мужа — другой. Более терпкий, что ли. Ее собственное возбуждение взлетело до предела. Она делала это. Она изменяла мужу. Реально. Физически. И он знал. И разрешил. И от этого было только горячее. Она взяла глубже — до середины ствола, насколько позволяло горло. Игорь застонал — громко, почти испуганно, — и его пальцы вцепились в подлокотники стула.

Она начала сосать. Медленно, ритмично, с каждым движением чуть глубже. Ее язык работал активно, обводя головку, скользя по уздечке. Одна рука массировала мошонку, другая сжимала основание члена. Она чувствовала, как он дрожит.

— Ольга Андреевна... я... я сейчас... — выдохнул он.

Он кончил. Быстро — наверняка, это был его первый в жизни минет. Сперма ударила ей в рот — горячая, густая, с терпким, мускусным вкусом. Совсем не как у Александра. Более резкая. Более... юная, что ли. Ольга замерла на секунду, чувствуя, как эта чужая жидкость наполняет ее рот. Потом сглотнула — медленно, пробуя. Проглотила всю до капли. Облизала губы.

— Вкусно, — сказала она, поднимая на него глаза.

Игорь смотрел на нее с выражением абсолютного потрясения.

Она встала, села на край стола, широко раздвинула ноги. Вибратор все еще был внутри. Она вытащила его — медленно, давая Игорю увидеть, как он выходит из ее влажного влагалища, — и бросила на стол.

— Тебе нравится твоя шлюха-учительница? — спросила она хрипло. — Хочешь потрахать мои старые блядские дырки? Или помять мои сиськи?

Игорь замотал головой — яростно, почти гневно.

— Нет! — выпалил он. — Вы не старая! Вы совсем не старая! И вы не шлюха! Вы... вы очень красивая. Самая красивая женщина из всех, кого я видел!

Ольга замерла. Она ожидала чего угодно — смущения, кивка, может быть, грязного комплимента. Но эта искренность — почти детская, идущая от самого сердца, — ударила ее куда-то глубоко. Он не врал. Он действительно так думал. И от этого ее собственное возбуждение смешалось с чем-то похожим на нежность.

— Иди сюда, — сказала она тихо.

Он подошел. Она взяла его руку и положила на вибратор, который все еще лежал на столе — мокрый от ее соков.

— Поиграй со мной, — попросила она, раздвигая ноги шире, чтобы он видел все: ее разбухшие половые губы, напряженный клитор, вход, все еще растянутый после игрушки. — Будь смелее. Трахай меня.

Он взял вибратор дрожащими пальцами. Поднес его к ее промежности и осторожно, очень осторожно, ввел. Ольга застонала.

— Сильнее, — сказала она. — Не бойся. Я не сломаюсь.

Игорь начал двигать игрушкой — сначала неуверенно, потом, чувствуя, как она подается навстречу, все смелее. Вибратор жужжал, входя и выходя с влажными звуками, заполнявшими кабинет. Ольга откинулась на стол и закрыла глаза. Она чувствовала его пальцы, сжимающие игрушку, чувствовала, как он старается, как хочет доставить ей удовольствие, и это было самым горячим из всего, что происходило.

— Вот так... да... еще... трахай меня, трахай сильнее... — простонала она, и волна оргазма накрыла ее — глубокая, мощная, сотрясающая все тело. Она закричала, не сдерживаясь, и ее ноги сжались вокруг его руки. Игорь замер, но продолжал держать игрушку внутри, пока спазмы не стихли.

Ольга открыла глаза. Дышала тяжело. Потом вынула вибратор — мокрый, блестящий от ее соков, — и поднесла его к губам. Медленно облизала его, глядя на Игоря поверх белого силикона.

— Теперь ты можешь потрогать меня, — сказала она. — Если хочешь.

Он протянул руки — робко, неуверенно. Ладони легли на ее грудь, сжали, гладили соски большими пальцами. Она откинулась на локтях и позволила ему исследовать ее тело. Его прикосновения были целомудренными, почти благоговейными. Он трогал ее так, будто она была музейным экспонатом, — и это было странно трогательно. Впервые за долгие годы кто-то, кроме мужа, прикасался к ней. И этот кто-то был мальчиком. Ее учеником. Ее Молчаливым.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Очень, — выдохнул он.

— Придешь еще на консультацию?

— Да... — он замялся. — А можно... завтра?

— Завтра я занята. Следующая «консультация» — на следующей неделе. Я напишу когда.

Она опустила глаза и заметила, что он снова возбужден — член стоял, багровый, сочащийся смазкой.

— Ты хочешь еще? — спросила она.

— Очень, — прошептал он.

Она встала со стола и опустилась на колени. На этот раз она не спешила. Она взяла его член в руку, поднесла к губам и дразнила — обводила языком головку, целовала ствол, облизывала мошонку, — а потом взяла глубоко в рот. На этот раз он продержался дольше. Она сосала его ритмично, с наслаждением, чувствуя, как он дрожит под ее губами, как его пальцы робко касаются ее волос, — и это было, наверное, самое развратное и одновременно самое нежное, что она делала в жизни. Не с мужем. С мальчиком. Со своим учеником.

Прямо во время минета она взяла со стола телефон и включила камеру. Сделала несколько кадров: его член у ее обнаженной груди, ее губы на головке, его член во рту — она смотрела в объектив, и в этом взгляде было всё: стыд, возбуждение, счастье.

Через минуту он кончил снова — ей в рот, на этот раз дольше, обильнее. Сперма заполнила рот, и она, глядя ему в глаза, открыла его — показывая белую жидкость на языке. Потом сглотнула. Медленно. Со вкусом.

Игорь, кажется, чуть не потерял сознание.

Она встала, поправила волосы и протянула ему влажную салфетку.

— Тебе пора.

Он оделся, все еще дрожа, и на прощание она коснулась его щеки:

— Мне тоже очень понравилось. Ты молодец. Иди.

Когда дверь за ним закрылась, Ольга села за стол и несколько минут просто дышала. Она сделала это. Она переспала с учеником — технически, может, и не полноценный секс, но минеты считаются. Она изменила мужу. И он знал. И он разрешил. И сейчас ей нужно было понять: не зашла ли она слишком далеко?

Она открыла чат с Александром и отправила ему два самых откровенных фото — те, где член у ее губ и во рту. И подписала:

«Я сделала это! Со своим учеником. Он кончил мне в рот. Я проглотила. Мне нужно знать: ты все еще хочешь, чтобы я продолжала? Или это слишком? Ответь честно. Я люблю тебя».

Ответ пришел через несколько минут. Александр писал:

«Я вижу твои глаза на этом фото. Ты счастлива. Это все, что мне нужно. Продолжай. И расскажи мне потом. Все, что захочешь рассказать. Я хочу знать. Я люблю тебя».

Ольга прижала телефон к груди и улыбнулась. Потом набрала еще одно сообщение:

«Ты самый удивительный муж на свете. Я расскажу тебе всё. Сегодня вечером. Готовься — это будет долгий разговор. И возможно, не только разговор».

Она оделась, поправила прическу и вышла из кабинета. Завтра — обычный рабочий день. А через неделю — еще одна «консультация». И она уже ждала этого. С тем же темным, пьянящим предвкушением, которое теперь стало частью ее жизни. Такой же неотъемлемой, как биение сердца.

— --

Четверг, 2 июля. Вечер. Дом

Ольга вернулась домой раньше мужа. Она успела принять душ, переодеться в лёгкий домашний халат и приготовить лёгкий ужин — салат и омлет. Александр приехал около восьми, уставший после долгого дня в кондитерской. Они поужинали вместе, говорили о пустяках — о завтрашних заказах, о том, что Катя освоила «Королеву Ингу» и теперь может делать её без необхомого контроля, о том, что девочки сегодня засиделись в гостях и, кажется, уже разошлись по комнатам.

Но всё это было лишь прелюдией. Оба знали, что главный разговор состоится позже — в спальне, за запертой дверью.

Когда Александр вышел из душа, Ольга уже ждала его. Она лежала на кровати, скинув халат, и свет ночника мягко обрисовывал контуры её тела. Александр замер на секунду, глядя на неё, потом улыбнулся:

— Ты сегодня особенно красивая.

— Я сегодня особенно счастливая.

Он лёг рядом, и она сразу прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как ладони скользят по спине, по бёдрам. Их губы встретились — сначала нежно, потом всё более жадно. Ольга села сверху и приняла его в себя, чувствуя, как он заполняет её до конца. Несколько минут они двигались молча — только дыхание, только стоны, только скрип кровати.

Потом Александр, тяжело дыша, спросил:

— Расскажи мне. Как всё прошло?

Она замерла на секунду, потом продолжила двигаться — медленно, глубоко.

— Ты правда хочешь знать?

— Правда. Всё.

И она начала рассказывать. Как пришла в кабинет. Как он вошёл — тот самый мальчик, тихий, застенчивый. Как она разделась. Как показала ему вибратор, который был в ней. Как читала лекцию, голая, с игрушкой внутри. Как нагибалась, давая ему смотреть. Как он стоял у доски, а она дрочила ему, и он путался в словах. А потом...

— Я взяла его в рот, — сказала она, и её голос дрогнул. — Впервые. Не тебя. Другого. Его член был... другой. Меньше, чем у тебя. И вкус — другой. Более терпкий. И когда он кончил, я проглотила всё. И знаешь, что я почувствовала?

— Что? — голос Александра был низким, почти хриплым.

— Я чувствовала, что ты со мной. Что ты разрешил. Что ты хотел, чтобы я это сделала. И от этого мне было... не стыдно. А хорошо. Очень хорошо.

Александр застонал и притянул её к себе. Поцеловал — глубоко, жадно.

— Ты невероятная, — сказал он.

Она снова начала двигаться быстрее. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти оставляли следы на коже.

— Ты не ревнуешь? — спросила она, чувствуя, как волна оргазма уже близко.

— Ревную. Но хочу, чтобы ты продолжала. Я хочу знать всё. Это... это заводит меня. Не знаю почему, но это так.

— Хорошо, — выдохнула она, — потому что я хочу ещё. Хочу трахнуть его по-настоящему. Чтобы он вошёл в меня. Чтобы...

Она кончила с громким криком, и Александр кончил одновременно с ней. Они лежали, пытаясь отдышаться, и Ольга чувствовала, как внутри всё ещё пульсирует.

— --

Она заснула почти сразу — умиротворённая, счастливая, с лёгкой улыбкой на губах. Александр лежал рядом ещё несколько минут, гладил её по плечу, думал о том, как странно и прекрасно изменилась их жизнь. Потом встал и пошёл в душ.

— --

Ванная комната. Случайность

Он шёл по коридору босиком, в одних домашних штанах, и мысли его были далеко. Дверь в ванную была приоткрыта, и оттуда слышался шум воды. Он толкнул её — и замер на пороге.

Алиса.

Она стояла под душем. Голая. Вода стекала по её плечам, по груди, по животу, по бёдрам. В ушах у неё были наушники, и она, кажется, что-то напевала — не слышала ни его шагов, ни скрипа двери. Розовые волосы намокли и потемнели, облепив шею и плечи. Она стояла к нему в профиль, и свет от лампы падал на её тело, обрисовывая каждый контур: небольшая упругая грудь с розовыми сосками, чуть напряжёнными от прохлады, плоский живот, гладко выбритый лобок, капельки воды, стекающие по бёдрам.

Александр не мог пошевелиться. Мысль о том, что нужно немедленно уйти — отвернуться, закрыть дверь, извиниться, — билась где-то глубоко, но тело не слушалось. Он стоял и смотрел на свою дочь. На ту самую, которую видел голой уже дважды — случайно и почти случайно. Но сейчас это было по-другому. Сейчас она была перед ним полностью, без всякой спешки, без прикрывающегося движения.

Воспоминания о сегодняшнем вечере — рассказ Ольги о мальчике, её голос, её возбуждение, — всё это отступило. Здесь, в этой ванной, существовала только Алиса. Её тело. Её кожа. Её беззащитная, обнажённая красота.

Она «заметила» его. Вздрогнула от наигранного испуга, вытащила наушники и повернулась к нему лицом. Теперь он видел её полностью — всю, с головы до ног. Грудь, живот, гладкий лобок, длинные стройные ноги. Она не сделала попытки прикрыться. Просто стояла и смотрела на него, и в её голубых глазах, так похожих на его собственные, не было ни страха, ни смущения.

Он смотрел на неё — и чувствовал, как в паху тяжелеет. Проклятое, невозможное, отвратительное и такое сильное желание.

— Ты забыла закрыть дверь, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло.

— Извини, — ответила она тихо.

Он повернулся и вышел. Прислонился к стене в коридоре и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Член стоял так, что было больно. Он видел её. Опять. Снова. И на этот раз — дольше, ближе, подробнее, чем когда-либо.

«Она моя дочь. Моя дочь. Господи, что со мной?»

— --

Алиса осталась в ванной. Она выключила воду, прислонилась лбом к холодному кафелю и попыталась выровнять дыхание. Тело дрожало. Колени подгибались. Она сделала это. Снова. На этот раз — специально. Она знала, что отец пойдёт в душ после секса с мамой. Она слышала их через стену. И оставила дверь открытой. Нарочно. И наушники — специально, чтобы «не заметить» его.

И он смотрел. Долго. По-настоящему. Она видела его лицо в отражении стеклянной дверцы душа — он не мог оторвать глаз. И это было именно то, чего она хотела. Чтобы он видел её. Чтобы он хотел её.

«Он хочет меня, — подумала она, и от этой мысли по телу пробежала дрожь наслаждения. — Он правда хочет. Я видела».

Она села в ванну и обхватила себя руками, всё ещё голая, всё ещё дрожащая. Перед глазами стояло его лицо — его расширенные зрачки, его приоткрытые губы, его член, который заметно напрягся под тканью домашних штанов. Она хотела его. До головокружения. До боли внизу живота.

«Когда-нибудь, — сказала она себе, — он не просто посмотрит и уйдёт. Когда-нибудь он не выдержит и переступит черту. И тогда...»

Она не стала заканчивать мысль. Просто встала, вытерлась и пошла в свою комнату. Ей нужно было снять напряжение. Срочно.

— --

Спальня. Продолжение

Александр вернулся в спальню на негнущихся ногах. Ольга не спала — она лежала, приподнявшись на локтях, и смотрела на него.

— Что случилось? — спросила она, заметив его состояние. — Ты бледный.

Он сел на край кровати и опустил голову.

— Я... я случайно зашёл в ванну. Там была Алиса. Она забыла закрыть дверь. Она была... — он запнулся. — Она была голая, Оль. Я увидел её. Я не хотел. Но я увидел.

Ольга помолчала. Потом спросила — и её голос прозвучал странно, не так, как Александр ожидал:

— И как она тебе?

Он поднял голову. Жена смотрела на него без гнева, без осуждения. С интересом.

— Что?

— Я спросила: как она тебе? Красивая?

Александр сглотнул. Врать было поздно.

— Очень красивая.

Ольга медленно села и положила руку ему на бедро. Её пальцы скользнули выше и нащупали его член — всё ещё твёрдый. Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде он увидел то, чего боялся и на что надеялся одновременно. Понимание. И возбуждение.

— Ты возбуждён, — сказала она. Это был не упрёк. Это была констатация факта.

— Оль, я...

— Не оправдывайся, — перебила она. — Я не злюсь. Я вижу. И я не боюсь этого. Наоборот.

Она села на него сверху и приняла его в себя — одним глубоким движением. Александр застонал, вцепившись в её бёдра.

— Ты хочешь её, — сказала Ольга, начиная двигаться. — Мою дочь. Нашу дочь. И я... я не против. Меня это не пугает. Меня это заводит.

— Ты серьёзно?

— Да. Я серьёзно. Если ты хочешь — думай о ней. Представляй её. Сейчас. Со мной.

И он думал. Ольга двигалась на нём, и её тело было горячим и влажным, но перед его внутренним взором стояла другая — молодая, стройная, с розовыми волосами и капельками воды на коже. И от этого он кончил с такой силой, какой не испытывал уже много лет. Ольга кончила следом, крича ему в плечо.

Они лежали, обнявшись, и молчали. Тишина была не напряжённой, а какой-то новой, наполненной всем, что они только что сказали друг другу без слов.

— Мы ненормальные, — прошептал Александр.

— Мы честные, — возразила Ольга.

Ольга закрыла глаза и улыбнулась. Она думала о том, что завтра, возможно, всё будет по-прежнему: завтрак, работа, дети, кондитерская. Но что-то изменилось. Открылась ещё одна дверь. И никто из них не знал, что за ней. Но оба хотели узнать.

— --

Пятница, 3 июля. Кондитерская «Сладкий дом»

Утро пятницы Инга встретила в подсобке. Она работала над второй картиной для «Фазана», периодически отвлекаясь, чтобы помочь Александру с особо крупными заказами. Сегодня Катя не вышла — у неё был выходной, и Александр справлялся с Олесей и второй продавщицей, Марго, которая как раз заступила на смену.

Инга была в ударе. Вторая картина — муссовый торт с зеркальной глазурью — почти закончена. Но мысли её то и дело улетали к Диане. Сегодня пятница. Сегодня она снова увидит её. И подарок, который она приготовила, лежал в папке — два рисунка, перевязанных лентой. Она мечтала увидеть лицо Дианы, когда та их откроет. Особенно первый — откровенный, интимный. Станет ли Диане неловко? Или она поймёт, что хотела сказать Инга этим рисунком?

Она так увлеклась этими мыслями, что забыла прикрыть набросок, над которым работала вчера вечером. Тот самый — с Дианой, обнажённой, на грани оргазма. Он лежал поверх стопки эскизов, ничем не прикрытый, прямо на краю рабочего стола.

Инга вышла в туалет — маленькую комнатку в дальнем конце подсобки.

Александр зашёл в подсобку через минуту. Ему нужен был дополнительный противень — один из тех, что хранились на полке рядом с Ингиным столом. Он взял его и уже собирался уходить, когда его взгляд упал на рисунок.

Он замер.

Это была Диана. Его старшая дочь. Обнажённая. Она лежала на кровати — её тело было изображено с поразительной точностью и любовью. Рыжие волосы разметались по подушке. Голова запрокинута в экстазе. Грудь вздымается, соски напряжены — тёмные, сморщенные от возбуждения, прорисованные с той анатомической честностью, которая не оставляла сомнений: художник видел это тело. Не воображал. Видел. Ноги призывно раздвинуты, и между ними — влажный блеск, готовность, желание. Одна рука сжимает край простыни. Она была на грани оргазма — той самой грани, которую Александр так хорошо знал по Ольге.

Он смотрел на рисунок, не в силах отвести взгляд. Его дочь. Обнажённая. Возбуждённая. Почти кончающая. И нарисованная — кем?

Ингой.

В голове у него что-то щёлкнуло. Инга нарисовала его дочь такой. Инга видела её такой. Видела обнажённой. Видела возбуждённой. Видела на грани оргазма. Значит...

Он аккуратно, стараясь не смотреть на рисунок больше необходимого, взял противень и вышел из подсобки. Вернулся к работе — машинально, не думая, что делает. Руки сами месили тесто, а мысли были далеко.

Диана. Инга. Они...

Он не был слепым. Он видел, как Диана смотрит на Ингу — с той особенной нежностью, которую не спутаешь ни с чем. Видел, как Инга краснеет, когда Диана входит в комнату. Видел, как они касаются друг друга — случайно, мимолётно, но слишком часто, чтобы это было просто дружбой. Но он не придавал этому значения. Или не хотел придавать.

Теперь перед ним было доказательство. Инга нарисовала Диану обнажённой и возбуждённой. Значит, они — пара. Его старшая дочь — лесбиянка. Или, как минимум, бисексуалка.

Он вспомнил своё воспитание. Строгое. Консервативное. Его собственный отец, узнав о чём-то подобном, наверное, выгнал бы дочь из дома. Или запер бы в комнате. Или... Александр не знал. Он никогда не задумывался об этом всерьёз. Это всегда было где-то там, с другими людьми. Не с его семьёй.

А теперь его дочь — лесбиянка.

Он попытался найти в себе осуждение и не нашёл. Потому что какое право он имел осуждать? Какое моральное превосходство мог предъявить он — человек, который одобряет секс своей жены с другим мужчиной? Который сам фантазирует о собственной младшей дочери? Который хранит в скрытой папке её откровенные фото и смотрит на них ночами? Если Диана — извращенка, то кто тогда он?

Он усмехнулся про себя. Горько. Честно.

«Я не имею права осуждать. И не хочу. Если она счастлива с Ингой — я поддержу её. Когда она решит открыться — я скажу ей это. А пока... пусть будет как есть».

Он выдохнул и вернулся к работе. Когда Инга вернулась из туалета, она сразу заметила, что Александр какой-то другой — более задумчивый, что ли. Но спрашивать не стала.

— --

Вечер. Дом

Когда рабочий день закончился, Инга замялась в дверях кондитерской.

— Дядь Саш... можно я сегодня у вас переночую?

Александр обернулся.

— Инга, — сказал он спокойно, — ты можешь даже не спрашивать. Тебе у нас всегда рады. Ты же знаешь. Когда ты перестанешь об этом спрашивать?

— Никогда, наверное, — она улыбнулась.

— Тогда я буду отвечать тебе одно и то же до конца жизни. Поехали.

В машине они ехали молча. Инга прижимала к груди папку с рисунками для Дианы. Александр думал о том, что вечером будет смотреть на старшую дочь другими глазами. И о том, что, возможно, когда-нибудь она расскажет ему то, что он уже знает. И он будет готов.

— --

Пятница, 3 июля. Вечер. Дом

Инга вошла в дом следом за Александром и сразу увидела Диану. Та стояла в дверях гостиной, будто ждала этого момента весь день. Рыжие волосы распущены, зелёные глаза сияют. Они встретились взглядами — и мир на секунду сузился до этого мгновения. Никто не смотрел. Александр уже прошёл на кухню, Алиса где-то наверху. Диана шагнула к Инге и, не говоря ни слова, прижала её к стене в прихожей. Их губы встретились — мягко, но настойчиво. Это был поцелуй-приветствие, поцелуй-скучание, поцелуй-обещание. Инга тихо застонала и запустила пальцы в рыжие волосы.

— Я скучала, — прошептала Диана, отрываясь. — Безумно!

— Я тоже.

— Позже, — Диана с трудом оторвалась от неё. — У нас весь вечер.

Они обменялись ещё одним быстрым поцелуем и разошлись, стараясь скрыть раскрасневшиеся лица.

— --

Кухня. Приготовление ужина

Александр уже стоял у плиты. Сегодня он решил приготовить утку с апельсиновым соусом — фирменное блюдо, которое редко делал дома. Инга вызвалась помогать. Она нареза́ла лук-шалот, помешивала соус и слушала его советы.

— Соус не должен кипеть, — говорил Александр, не оборачиваясь. — Как только закипит — апельсиновый сок теряет аромат. Пусть томится на самом маленьком огне. Видишь пузырьки по краям? Вот так. Идеально.

Инга смотрела на него — на его спокойные, уверенные движения, на то, как он пробует соус с ложки и кивает сам себе, — и чувствовала знакомую горечь. Почему её отец не такой? Её собственный папа сейчас, наверное, спал перед телевизором или кричал на мать. Он никогда не учил её готовить. Никогда не говорил «Ошибаться — это нормально». Никогда не хвалил.

Но следом пришла другая мысль: «Если бы мой отец был другим — я бы, наверное, выросла другой. И не встретила бы Диану. И Алису. И всё, что у меня есть сейчас, могло бы не случиться».

Эта мысль не утешала до конца, но помогала принять реальность такой, какая она есть. У неё была эта семья. Не по крови — по любви. И этого было достаточно.

— --

Ужин

За столом собрались все: Александр, Ольга, Диана, Алиса и Инга. Утка оказалась великолепной — нежной, с хрустящей корочкой и сладковатым соусом. Александр принимал комплименты сдержанно, но было видно, что он доволен.

Разговор тёк легко: вспоминали прошлогоднюю поездку на озеро, обсуждали планы на выходные, смеялись над историей о том, как Алиса в детстве пыталась покрасить кота акварелью. Инга слушала и улыбалась, но иногда чувствовала себя немного лишней — у них была общая история, в которой она не участвовала.

Диана, заметив её настроение, молча положила ей в тарелку кусочек сыра с голубой плесенью и капнула сверху мёда.

— Попробуй. Это сочетание.

Инга попробовала — и замерла. Сыр был специфическим, солёным, с характерной горчинкой, а мёд — сладким и цветочным. Вместе они создавали что-то совершенно новое. Контраст, который не спорил, а дополнял.

— Это... — она не могла подобрать слов. — Как такое возможно? Они же совершенно разные...

— В этом и секрет, — улыбнулась Диана.

Алиса пододвинула к ней вазочку с оливками и маслинами.

— Ты когда-нибудь пробовала?

— Нет. Я видела их в магазине, но...

— Пробуй.

Инга осторожно взяла оливку — зеленую, блестящую от масла. Откусила. Вкус был странным: солёным, с кислинкой и какой-то неуловимой пряностью. Непривычно, но приятно. Маслина оказалась мягче и маслянистее.

— Странно, — сказала она. — Но вкусно. Они такие... насыщенные.

— Это на любителя, — кивнул Александр. — Но ты, кажется, из этих любителей.

Потом на столе появились копчёные перепелиные яйца — крошечные, золотистые, с нежным ароматом дыма. Инга держала одно в пальцах и не могла поверить, что это едят. Она очистила его и положила в рот. Вкус был плотным, насыщенным, и копчёная нотка делала его почти деликатесным.

— Это как... как будто яйцо, которое спасли из пожара, — сказала она, и все засмеялись.

На десерт Диана торжественно выложила на стол экзотические фрукты, купленные специально для Инги. Личи — розовые, шершавые шарики. Манго — золотистое, истекающее соком. Гуава — зелёная, с розовой мякотью. И самый странный из всех — питахайя, ярко-розовый плод с зелёными «перьями».

Инга смотрела на них, как на сокровища.

— Это всё... съедобное?

— Да, — Диана улыбалась. — Ты столько всего пробуешь в «Фазане», но это — другое. Это специально для тебя.

Инга взяла личи. Диана показала как чистить и предупредила про косточку. Под розовой «скорлупой» оказалась белая полупрозрачная мякоть. Откусила — и зажмурилась. Вкус был нежным, цветочным, напоминающим виноград и розу одновременно.

— Оно как духи, — прошептала она. — Только съедобные.

Манго она пробовала однажды в «Фазане», но там оно было частью десерта. Здесь, свежее, сочное, оно казалось совсем другим — сладким до приторности, с ярким хвойным ароматом.

Гуава пахла так сильно, что Инга рассмеялась:

— Она пахнет, как целый сад. Как будто я откусила лето.

Питахайя оказалась самой странной. Внутри — белая мякоть с чёрными семечками, как киви, но вкус был гораздо мягче, почти неуловимый.

— Она красивая, — сказала Инга, разглядывая ломтик с розовой кожурой и белой серединкой. — Как инопланетный цветок. Вкус нежный, не ярки, но зато какая внешность.

— Как ты, — тихо сказала Диана, и Инга покраснела.

— --

После ужина. Первый рисунок

Когда с ужином было покончено, Инга принесла из прихожей свою папку. Сердце колотилось. Она достала первый рисунок — тот, где Диана сидела на скамейке в парке у колеса обозрения, — и протянула ей через стол.

— Это тебе, — сказала она тихо.

Диана развернула лист и замерла. Рисунок был живым. Солнечный свет падал на лицо, рисовал блики в волосах, золотил ресницы. Она смотрела куда-то вдаль — спокойная, сильная, умиротворённая.

— Это... — у Дианы перехватило дыхание. — Это я?

— Ты. В парке. В то воскресенье.

— Инга... — Диана не могла подобрать слов. — Ты видишь меня так?

— Так.

Ольга заглянула через плечо дочери и ахнула. Александр наклонился ближе и долго вглядывался в рисунок.

— Ты передала не просто внешность, — сказал он наконец. — Ты передала характер. Это Диана — такая, какая она есть на самом деле. Спокойная. Надёжная. Вдумчивая.

— Я просто нарисовала то, что видела, — пробормотала Инга, краснея.

Алиса выхватила рисунок из рук Дианы и долго рассматривала.

— Это офигенно, — вынесла она вердикт. — Серьёзно. Ты гений. Я всегда это говорила.

— Ты говорила, что я талантливая.

— Гений — это следующий уровень. Привыкай.

Инга улыбнулась и опустила глаза. Ей было неловко от такого внимания, но и приятно — очень приятно.

— --

Второй рисунок. Наедине

Позже, когда Ольга и Александр ушли в спальню, а Алиса демонстративно зевнула и сказала «ну всё, я спать», Диана и Инга остались вдвоём в комнате Дианы. Инга достала второй рисунок — тот, который прятала весь вечер.

— Это тоже тебе, — сказала она, и голос её дрогнул. — Только... это очень личное. Только для тебя!

Диана развернула лист. И замерла.

Она обнажённая. На кровати. Волосы разметались по подушке, голова запрокинута, губы приоткрыты в стоне. Грудь вздымается, соски напряжены до предела. Одна рука сжимает край простыни, костяшки побелели. Ноги призывно раздвинуты, и между ними — влажный блеск, готовность, желание. Она была на грани оргазма — та грань, которую Инга так хорошо знала.

— Это... — Диана не могла говорить. — Я... такая?

— Ты. Такая, какой я тебя вижу, — прошептала Инга. — Красивая. Страстная. Любимая.

Диана смотрела на рисунок, и что-то внутри неё рушилось и одновременно становилось на место. Все её сомнения — «любит ли она меня или просто благодарна?», «неужели я достойна такой любви?» — вдруг показались мелкими и глупыми. Вот доказательство. Инга видела её такой. Инга рисовала её с любовью. Такой, какой она была в моменты самой глубокой близости. Такой, какой она была только с ней. И если Инга могла нарисовать её такой — значит, она действительно её любила. Не из благодарности. Не из-за того что должна. А по-настоящему.

Но одновременно с этим накатил страх. Что я могу дать ей в ответ? Чем я могу быть достойна такой любви? Я хочу подарить ей вселенную. Я хочу сделать для неё что-то грандиозное, чтобы она знала — она для меня всё.

Диана бережно отложила рисунок и шагнула к Инге. Взяла её лицо в ладони и поцеловала — не нежно, как раньше, а страстно, глубоко, со всей силой чувств, которые переполняли её. Их языки встретились, и Инга застонала, вцепившись в плечи Дианы.

— Я люблю тебя, — прошептала Диана между поцелуями. — Я так тебя люблю. Я хочу, чтобы ты знала это. Всегда.

Они опустились на кровать, и Диана начала раздевать Ингу — медленно, с благоговением. Целуя каждый открывающийся сантиметр. Когда последняя вещь упала на пол, она отстранилась и посмотрела на неё.

— Ты прекрасна, — сказала она. — Я говорила это тысячу раз, и скажу это ещё миллион!

Инга лежала, чувствуя, как колотится сердце. Диана опустилась рядом и начала целовать её — не спеша, покрывая поцелуями лицо возлюбленной. Лоб. Веки. Кончик носа. Губы. Их она целовала долго, сладко, прежде чем спуститься ниже. Подбородок. Шея. Ямочка между ключицами — она задержалась там, и Инга застонала. Потом плечи. Руки. Она поцеловала каждый палец по отдельности, провела языком по ладоням. Потом вернулась к груди — и начала ласкать её губами и языком, посасывая соски, пока они не стали твёрдыми. Она покусывала их заставляя Ингу выгибаться навстречу.

— Я люблю твоё тело, — прошептала Диана. — Каждую его часть. Я хочу, чтобы ты это чувствовала.

Она спустилась ниже, покрывая поцелуями живот, рёбра, изгиб талии. Её губы скользнули по внутренней стороне бедра — сначала левого, потом правого. Инга дрожала, вцепившись в простыни. Диана раздвинула её ноги шире и наклонилась.

— Смотри на меня, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты видела.

И она начала ласкать её языком. Медленно, обводя каждую складочку, каждое чувствительное местечко. Клитор — она посасывала его, обводила языком, и Инга стонала всё громче. Пальцы Дианы вошли внутрь — сначала один, потом два, — и начали двигаться в такт языку. Инга кончила с громким криком, выгнувшись на кровати. Но Диана не остановилась. Она продолжала ласкать её — мягче, нежнее, — давая пройти спазмам, и через минуту Инга кончила снова.

— Я не могу больше... — прошептала она.

— Можешь. Ты сильная.

Диана ласкала её долго — живот, бёдра, снова грудь. Она целовала мочки ушей Инги и шептала в них: «Ты самая красивая... Ты моя... Я люблю тебя... Я хочу, чтобы ты чувствовала, как я люблю тебя...» — и от этого шёпота у Инги по коже бежали мурашки, а возбуждение взлетало до новых высот. Она чувствовала язык Дианы повсюду — на сосках, на шее, на ушах, — и каждое прикосновение отдавалось волной жара внизу живота.

Потом Диана перевернула её на живот и начала целовать спину — от шеи до копчика, каждый позвонок. Инга чувствовала её губы, её язык, её дыхание. Когда Диана дошла до ягодиц, она замерла.

Инга знала, что сейчас будет. И это самое смущающее из всего, что они могли бы делать. В первый раз, когда Диана предложила, Инга отказалась — слишком стыдно, слишком интимно, слишком грязно. Но сейчас она вдруг поняла что не сможет отказать.

— Ахх... — простонала она, уткнувшись лицом в подушку.

Губы Дианы коснулись её там — в самом запретном, самом стыдном месте, куда Инга никому и никогда бы не позволила прикоснуться. Язык скользнул по анусу — нежно, влажно, — и Инга застонала так громко, что Диана на секунду остановилась.

— Продолжай, — выдохнула Инга. — Пожалуйста...

Диана продолжила — медленно, ритмично, и с каждым движением языка Инга чувствовала, как возбуждение растёт. Это было стыдно. Это было невероятно. Она никогда не думала, что кто-то может прикасаться к ней так — с такой нежностью, с таким приятием. И от осознания этого по телу разлилось тепло. Она кончила — не так, как раньше. Этот оргазм был другим: глубоким, сотрясающим всё тело до кончиков пальцев, вырвавшим из горла долгий, хриплый стон. Она рухнула на кровать, пытаясь отдышаться. Диана легла рядом и обняла её.

— Ты... — Инга не могла говорить. — Это было... я не знаю, как описать.

— Тебе понравилось?

— Очень. Мне... мне было стыдно, но...

— Не надо стыдиться. Это я. Мы. Здесь нет ничего постыдного.

Инга прижалась к ней и спрятала лицо на её груди.

— --

Ванная. После

Позже, когда оба немного пришли в себя, Диана наполнила ванну и позвала Ингу. Они сидели в горячей воде, и Диана набирала в ладони гель и намыливала плечи Инги, её руки, спину. Её пальцы скользили по коже — нежно, ласково, без спешки. Она снова целовала её — лоб, виски, шею, плечи. Она обнимала Ингу и прижимала к себе, и снова и снова шептала:

— Ты красивая. Ты самая красивая. Я люблю тебя. Так сильно, что иногда мне кажется — я не выдержу.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала Инга. — И я... я всё ещё не верю, что это правда. Что ты у меня есть. Что это не сон.

— Это не сон, — Диана поцеловала её в затылок. — Это жизнь. Наша жизнь.

Они лежали в бурлящей воде, обнявшись, и молчали. В доме было тихо. И где-то глубоко внутри, под слоями старой боли и усталости, Инга чувствовала, как прорастает что-то новое. Уверенность. Счастье. Покой. Она была дома.

— --

Пятница, 3 июля. Ночь. Спальня Александра и Ольги

Дом затих, но в спальне наверху было жарко — в прямом и переносном смысле. Александр закрыл дверь и повернулся к Ольге. Она стояла у окна в лёгком халате, который тут же сбросила на пол. Под ним, как обычно в последние недели, ничего не было. Он подошёл и прижал её к подоконнику, целуя в шею, запуская руки в светлые волосы.

— Сегодня был долгий день, — прошептал он. — Я хочу тебя.

— Я тоже тебя хочу. Но... — она развернулась и посмотрела ему в глаза, — сегодня я хочу по-другому. Жёстче. Как ты никогда не делал.

Он прищурился. В её глазах горел тот самый огонь, который он уже научился распознавать.

— Как именно?

— Я хочу, чтобы ты трахал меня сзади. Именно трахал! И чтобы ты называл меня... словами. Грязными. Как шлюху.

У него перехватило дыхание. Они никогда не использовали такие слова в постели. Но весь этот вечер — его собственные мысли о Диане, о рисунке Инги, о том, что его старшая дочь, возможно, сейчас занимается любовью со своей девушкой в соседней комнате, — всё это разожгло в нём что-то тёмное и голодное.

— Иди на кровать, — сказал он низким голосом. — На четвереньки.

Она повиновалась. Опустилась на матрас, широко раздвинула колени и прогнула поясницу. Александр замер на секунду, глядя на неё — на её ягодицы, на влажный блеск между ног, на то, как она ждёт его.

— Ты шлюха, — сказал он, пробуя слово на вкус. — Ты ебливая пизда. Ты этого хотела?

— Да... — выдохнула она. — Ещё. Назови меня ещё.

Он подошёл сзади, взял её за бёдра и одним резким движением вошёл в неё. Она застонала — громко, не сдерживаясь.

— Шлюха, — повторил он, начиная ритмичные, глубокие толчки. — Похотливая блядь. Ты кончаешь с учеником, ты показываешь ему свою мокрую пизду, ты даешь ему в свой рот... Тебе нравится быть такой?

— Да! — закричала она. — Мне нравится! Я грязная! Я твоя грязная жена!

Он шлёпнул её по ягодице — звонко, с оттяжкой. Она застонала громче и подалась назад, насаживаясь на него. Он шлёпнул ещё раз — по другой ягодице. Красный след расцвёл на коже. Ольга всхлипнула от наслаждения:

— Ещё... еби меня и обзывай... я хочу...

Александр не заставил просить себя дважды. Он трахал её сильно, глубоко, и с каждым движением выдавал новые слова — те, которые они никогда не произносили вслух. И ему это нравилось. Ему нравилось видеть её такой — свободной от предрассудков, дикой, грязной, принадлежащей ему. И в то же время в его голове роились образы. Алиса. Та, что стояла в ванной, голая, с капельками воды на коже. И — впервые — Диана. Его старшая дочь. Та, чей рисунок он увидел сегодня в подсобке. Он представил, как она лежит на кровати — такая, как на рисунке Инги: голова запрокинута, соски напряжены, ноги раздвинуты. Представил, как она занимается любовью с Ингой — их сплетённые тела, их стоны. И это было неправильно. Совершенно неправильно. Но он ничего не мог с собой поделать.

Ольга в этот момент думала о своём. Перед её внутренним взором стоял Игорь. Его робкие пальцы на её груди. Его член у неё во рту. Она представила, как он берёт её сзади — так же, как сейчас муж. Как входит в неё — неумело, но горячо. И Александр сидит рядом и смотрит. И ему нравится. А потом она представила больше — весь класс. Она, голая, стоит перед ними, и они дрочат на неё. А потом — самое запретное. Алёшка. Её маленький сын. Он стоит в дверях и смотрит, как папа ебет маму. Видит, как член входит в её пизду. Видит каждую деталь. И она кончила от этой мысли! Сильно, до темноты в глазах! Внутри всё сжалось от осознания, насколько глубоко она пала. И насколько ей это нравилось.

Её возбуждение не прошло, оргазм лишь разжёг в ней пламя похоти. В порыве этого дикого возбуждения она вдруг выдохнула:

— Саша... я хочу... я хочу, чтобы ты выебал меня в жопу.

Александр замер. Они никогда не делали этого. Никогда даже не говорили всерьёз. Он смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её горящие глаза.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу. Я готова. Смазка в тумбочке.

Он потянулся к тумбочке, достал флакон лубриканта и выдавил на пальцы. Осторожно, медленно, начал смазывать её анус — круговыми движениями, давая привыкнуть. Ольга затаила дыхание. Когда его палец скользнул внутрь, она вздрогнула — ощущение было непривычным, немного болезненным.

— Продолжай... — прошептала она. — Я хочу попробовать.

Он добавил ещё смазки, затем приставил головку члена к тугому колечку мышц. Начал давить — медленно, очень медленно, глядя на её реакцию. Ольга зашипела от боли, но не отстранилась.

— Сильнее... я сказала — еби меня.

Он нажал. Головка вошла. Ольга застонала — низко, гортанно. Он замер, давая ей привыкнуть. Прошло несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и он двинулся дальше — медленно, по миллиметру. Она дышала часто и громко, но не просила остановиться. Когда он вошёл полностью, она замерла, дрожа.

— Как ты? — спросил он.

— Больно... но... подожди... уже проходит... — она чуть двинула бёдрами, пробуя ощущения. — Да... теперь хорошо. Теперь — еби меня. Еби как шлюху. Еби меня в жопу!

Он начал двигаться — сначала медленно, осторожно, но с каждым её стоном всё смелее. Она ругалась грязно, откровенно — такими словами, которых он никогда от неё не слышал. И это заводило его до безумия. Его жена, его правильная, спокойная Ольга, стояла на четвереньках и кричала: «Еби меня! В жопу! Как последнюю блядь!» — и кончала от этого. Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг его члена, как она дрожит и заходится криком.

И он кончил — глубоко в неё, в этот новый, запретный, невероятный канал. Излился с долгим, низким стоном, и рухнул на неё, прижимаясь грудью к её спине.

Они лежали, тяжело дыша. Он всё ещё был внутри неё, но уже мягчел. Она не двигалась, только тихо постанывала — не от боли, а от переполнявших её чувств. Наконец он вышел из неё и лёг рядом. Ольга перевернулась на спину и уставилась в потолок. По лицу её текли слёзы — но она улыбалась.

— Я не знала, что могу так, — прошептала она. — Я не знала, что мне это понравится. А тебе?

— Мне... — он взял её за руку, — мне кажется, я сегодня узнал о тебе что-то новое. И о себе.

— И как тебе?

— Невероятно! — ответил он.

Она прижалась к нему, положив голову на плечо, и они долго лежали молча, слушая, как за окном шумит ветер, и где-то в ванной журчит вода. И никто в этом доме не знал, что происходит за соседней стеной. Но, может быть, это и не было важно. Важно было то, что они наконец-то становились честными друг с другом. До конца. Во всём.

— --

Ночь с пятницы на субботу, 4 июля. Дом

Алиса не спала. Она лежала в своей кровати и слушала. Через стену доносились голоса родителей — не слова, но интонации: низкий, гортанный голос отца, высокие, прерывистые стоны матери. Ритмичный скрип кровати. Потом — шлепок, звонкий, как выстрел, и мать вскрикнула. Не от боли — от наслаждения.

Алиса запустила руку под одеяло. Пальцы нашли влажные складки и начали двигаться в такт звукам за стеной. Она представляла, как отец берёт мать сзади — она видела эту позу в порно, — как его бёдра вбиваются в неё, как мать стонет и просит ещё. Потом мать закричала особенно громко, и Алиса кончила — тихо, закусив подушку. Но возбуждение не ушло. Наоборот, стало острее. Ей хотелось чего-то опасного. Чего-то, что она ещё не пробовала. Она встала, накинула халат и на цыпочках спустилась на кухню. В доме было тихо — родители, кажется, закончили, из комнаты Дианы не доносилось ни звука. В кухне горел тусклый ночник.

Она налила себе стакан воды и залпом выпила. Холодная вода немного отрезвила, но не погасила жар внутри. Она осмотрелась. Её взгляд упал на венчик — стальной, с длинной деревянной рукояткой, закруглённой на конце. Тот самый, которым отец взбивал крем сегодня за ужином.

Не думая — или, наоборот, думая слишком ясно, — она скинула халат и осталась голой. Забралась на кухонный стол — тот самый, за которым они недавно ужинали всей семьёй, где ещё стояли крошки хлеба и забытая салфетка. Легла на спину, чувствуя прохладную поверхность столешницы под лопатками и ягодицами. Раздвинула ноги. Пальцы скользнули вниз — она уже была мокрой. Она мастурбировала быстро, яростно, но этого было мало. Ей нужно было больше. Она взяла папин венчик. Провела прохладным металлом по внутренней стороне бедра — мурашки побежали по коже. Потом осторожно, очень осторожно, приставила закруглённую рукоятку ко входу. Она была девственницей — технически. И не хотела лишать себя этого статуса случайным предметом на кухонном столе. Поэтому она не стала вводить глубоко. Только головку. Только чтобы почувствовать наполненность. Рукоятка скользнула внутрь на пару сантиметров — холодная, твёрдая, — и Алиса застонала, сжимая её пальцами. Она двигала ею медленно, представляя, что это не венчик. Что это отец. Что он вошёл в неё и теперь смотрит, как она лежит перед ним на столе, раздвинув ноги, и трахает себя его инструментом.

Она кончила — с громким стоном, который едва успела заглушить ладонью. Тело содрогнулось. Венчик выпал из пальцев и покатился по столу. Несколько минут она лежала голая, обессиленная, глядя в потолок. Потом услышала шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Она замерла. Сердце забилось где-то в горле. Отец. Это должен быть отец. Пусть это будет он. Пусть он застанет меня такой. Пусть увидит.

Но это была Инга. Она вошла на кухню босиком, в одной длинной футболке, и застыла в дверях. Её глаза расширились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга: Инга в проёме, Алиса на столе — голая, с раздвинутыми ногами.

— Прости... — выдохнула Инга, отступая. — Я... я хотела воды. Я не... я ничего не видела... Я сейчас уйду...

Алиса села, чувствуя, как краска заливает лицо. Ей было стыдно. Но одновременно с этим — возбуждающе. То, что Инга увидела её такой. То, что она не ушла сразу.

— Я... — Алиса хотела сказать «я сейчас оденусь», но Инга вдруг остановилась.

— Подожди, — сказала она тихо.

Алиса замерла.

Инга смотрела на неё. На её обнажённое тело в тусклом свете ночника. На розовые волосы, разметавшиеся по плечам. На грудь с напряжёнными сосками. На влажный блеск между ног.

— Я... — голос Инги дрогнул. — Я знаю, что это дико. Но... можно ты останешься так? Не надолго? И... посмотришь на меня.

Алиса не могла поверить своим ушам. Всегда стеснительная Инга, всегда прячущаяся, — просила её остаться голой и смотреть? Она не ответила. Просто кивнула.

Инга сняла футболку. Под ней ничего не было. Худое тело с выступающими ключицами, маленькая грудь с розовыми ореолами сосков, коротко подстриженные тёмные волосы на лобке. Она подошла к столу и легла на него — так же, как только что лежала Алиса. Раздвинула ноги. Её пальцы скользнули вниз и начали мастурбировать.

— Я всегда мечтала об этом, — прошептала она. — Сделать это перед тобой. Чтобы ты смотрела. Мне нравится твой взгляд.

Алиса стояла и смотрела, не в силах оторваться. Она впервые видела, как другая девушка мастурбирует перед ней. Впервые видела чужую киску так близко — влажную, раскрытую. И она возбуждалась. По-настоящему.

Она подошла ближе и взяла Ингу за руку. Инга сжала её ладонь, не прекращая двигать пальцами.

— Смотри! — прошептала она. — Смотри, пожалуйста! Смотри на меня!

Алиса смотрела. Потом протянула другую руку и коснулась соска Инги. Та застонала — громко, сладко — и подалась навстречу прикосновению. Алиса сжала сосок пальцами, чуть щипнула, и Инга застонала ещё громче.

— Ещё... — выдохнула она.

Алиса опустила руку ниже. Положила ладонь на киску Инги — горячую, мокрую, пульсирующую. Её пальцы скользнули по клитору и вошли внутрь. Инга зажала себе рот ладонью, чтобы не кричать. Алиса двигала рукой неумело, но старалась, и через минуту Инга выгнулась дугой и кончила — бурно, сильно, вжимаясь в её ладонь. Алиса чувствовала, как содрогается её тело, как мышцы сжимаются вокруг её пальцев, как она дышит часто и прерывисто.

Когда спазмы стихли, Инга открыла глаза и посмотрела на неё.

— Я мечтала об этом очень долго, — сказала она тихо. — Хоть на одну минутку... Спасибо... Теперь... мне хорошо. И стыдно. Диана... Я такая дрянь...

— Не говори, — Алиса покачала головой. — Ты не дрянь. Ты просто... у нас всё сложно.

Инга встала со стола. Она стояла перед Алисой — голая, уязвимая, — и смотрела ей в глаза.

— Я люблю Диану.

— Я знаю, — сказала Алиса и обняла её.

Впервые они стояли обнявшись — обе голые, грудь к груди. Инга прижалась к Алисе и закрыла глаза, чувствуя тепло её кожи, биение её сердца где-то рядом со своим.

— Я правда очень её люблю, — прошептала она. — И тебя тоже...

Алиса поцеловала её в щеку. Потом прошептала на ухо:

— Иди к ней. Люби её.

Инга отстранилась, кивнула и ушла. Алиса осталась на кухне одна. Она поднесла пальцы к лицу — те, что только что были внутри Инги. Они блестели от её соков. Алиса медленно облизала их. Вкус был странным — солоноватым, мускусным, незнакомым. Но не неприятным. Она посмотрела на свою руку и прошептала: «Я совсем схожу с ума».

— --

Инга скользнула в комнату Дианы. Та не спала — лежала на боку, глядя в темноту. Инга легла рядом и прижалась к её спине.

— Я только что была с Алисой, — сказала она тихо. — Мы... ласкались.

Диана замерла. Инга почувствовала, как напряглись её мышцы.

— Тебе было хорошо? — спросила Диана. Голос её был спокойным, только чуть дрогнул.

— Да.

— Это главное.

Инга прижалась крепче и зарылась лицом в её волосы.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Правда люблю. Прости меня... Ты — та, с кем я хочу быть. Та, без кого я не могу. Но Алиса...

Диана взяла её руку и положила себе на грудь, прямо над сердцем.

— Я знаю. Тебе не за что извиняться. Я чувствую твою любовь каждый раз, когда ты смотришь на меня. Я больше не боюсь.

Инга поцеловала её плечо. Диана повернулась к ней лицом. В тусклом свете из окна её зелёные глаза казались почти чёрными.

— Мне не важно, что ты делаешь, — сказала она тихо. — Лишь бы тебе было хорошо. Лишь бы ты была счастлива. Я люблю тебя. Не смотря ни на что. И хочу, чтобы ты знала это.

Инга поцеловала её — нежно, благодарно. Потом прижалась к ней и закрыла глаза.

Диана заснула первой, держа её за руку. Инга лежала и смотрела на неё — на рыжие ресницы, на расслабленные губы, на то, как мерно поднимается грудь.

— За что мне такое счастье? — прошептала она.

Диана, не открывая глаз, пробормотала сквозь сон:

— Это плата за всё плохое, что было раньше. Просто прими.

Инга поцеловала её пальцы — каждый по отдельности. Потом закрыла глаза и наконец провалилась в сон. Глубокий, спокойный, без сновидений.