Неделя превратилась в кошмарное однообразие. Яна вставала по будильнику, ехала в школу, вела уроки, возвращалась домой, ложилась рядом с мужем, который смотрел телевизор, пока она делала вид, что спит. Каждый вечер она ждала сообщения. Каждое утро проверяла телефон, едва открыв глаза. Фотограф молчал. Он не писал ей, не звонил, не напоминал о съёмке, и от этого тишина становилась ещё невыносимее. Она сама не заметила, как начала жить от одного дня до другого, считая, сколько осталось до конца недели, которую он отмерял на отдых ее попки.

Она поняла, как жизнь поменялась, и старая жизнь её больше определённо не устраивала. Раньше её устраивало всё: тихие вечера, проверка тетрадей, чай на кухне, размеренное дыхание мужа за стеной. Теперь это казалось пресным, пустым, будто кто-то выключил звук и оставил только серую картинку. Она ловила себя на том, что вспоминает не уроки и не дом, а холодный дерматин под спиной, жар софита, чужие руки, которые знали, чего хотят. И от этих мыслей становилось тошно и сладко одновременно.

Боль в попке постепенно утихала, но, стыдно признаться, ей стало намного тяжелее ходить в туалет. Потом стало легче, но ощущение внутри не проходило до конца. Тянущее, непривычное чувство, будто тело запомнило форму, которую в него вгоняли. Большой член фотографа так раздраконил её анус, что он теперь пытался привыкнуть. Яна ловила себя на том, что прислушивается к себе, к этому новому, странному чувству, и от этого краснела даже в одиночестве.

За два дня до конца срока она сама ему написала: «Ты как?» — и попыталась немного пообщаться. Ответ пришёл не сразу. Она успела трижды открыть чат, перечитать своё сообщение, подумать, что выглядит жалко, и всё-таки не удалить. Он ответил вежливо, но по делу, и особо не развивал диалог: «Нормально. Жду в четверг, как договаривались». И всё. Ни вопроса, ни намёка, ни единого лишнего слова. Яна написала «Хорошо» и пролежала полночи без сна, глядя в потолок и ненавидя себя за то, что ей хочется, чтобы он написал ещё.

Яна начала срываться на детях, которые начали бесить её своей тупостью. Она ловила себя на том, что повышает голос на девятиклассника, который не выучил стихотворение, что раздражённо отчитывает девочку за неверно поставленную запятую, что смотрит на класс и не видит ни одного лица, а только одинаковые, бессмысленные, скучные головы. Ей хотелось закричать на них, встряхнуть, спросить, неужели они не понимают, что есть вещи важнее их дурацких телефонов и сплетен. Но она сдерживалась, сжимала указку до побелевших пальцев и говорила ровным, ледяным голосом, от которого в классе становилось тихо.

Стало очевидно, что теперь жизнь, которую раньше она считала полной, её категорически не устраивает. Муж, школа, квартира, выходные у родителей, всё это было как старая одежда, из которой она выросла, но продолжала носить, потому что не знала, где взять другую. Она смотрела на себя в зеркало в учительской и не узнавала: те же светлые волосы, то же лицо, но в глазах появилось что-то новое, тёмное, голодное. И это новое требовало не тишины, не покоя, а того, что она испытала там, на девятом этаже.

За день до срока, после уроков, к Яне пришёл Семёнов старший. Она собирала тетради в сумку, когда в дверь кабинета постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл мужчина, высокий, плотный, в дорогом пальто, с короткой стрижкой и тяжёлым подбородком. Она знала его: отец Семёнова из одиннадцатого «Б», того самого, который вечно прогуливал и едва натягивал тройки. Он принёс букет цветов как извинение за то, как сын слабо учит предмет и иногда пропускает. Букет был дорогой, явно не с рынка, в плотной бумаге, с лентой. Юрий положил его на край стола и начал что-то говорить, про сына, про занятость, про то, что мальчик исправится.

Яна, обозлённая и недотраханная, сразу начала реагировать агрессивно, неверно воспринимая посыл папы Семёнова. Она не слышала его слов. Она видела только мужчину, который стоит слишком близко, смотрит слишком прямо, держится слишком уверенно, и в груди у неё поднялась злая, мутная волна. Она резко выпрямилась, сжала ручку в пальцах и спросила:

— Это правда ради сына или вы просто пришли подкатить свои шары к симпатичной учительнице? — Яна чувствовала какую-то дикую злобу сама не зная почему. - Если думаете, что достаточно прийти с букетом, чтобы трахнуть меня, то глубоко ошибаетесь.

— А с чем надо было прийти? — Юрий с едва заметной улыбкой парировал.

— Ну не знаю, — с улыбкой сказала Яна. - Хотя бы с планшетом...

Юрий не возмутился. Он залез в свою папку и достав iMac положил его на стол перед ней.

— Почти новый, — ничуть не смущаясь произнес мужчина.

Яна замерла. На столе, поверх тетрадей, лежал тонкий, явно дорогой планшет, и она смотрела на него, не в силах понять, что происходит. А Юрий уже пошел закрывать входную дверь на замок и совсем скоро вернулся.

Яна подняла голову, хотела что-то сказать, но Юрий уже возвращался к столу, и в его движениях не было ни шутки, ни нерешительности.

— Юрий, вы же не серьезно? — с заискивающей улыбкой произнесла она.

— Конечно серьезно, а вы что врали? Кажется учительница наоборот должна учить детей всегда говорить правду.

Она встала, чтобы что-то сказать, но он повернул её спиной и велел облокотиться на стол. Яна упёрлась ладонями в холодную поверхность, тетради сдвинулись, букет упал на пол, рассыпав лепестки. Она слышала, как он подошёл сзади, как задрал юбку, как спустил с неё трусики. Они скользнули вниз по ногам и остались у щиколоток. Она хотела возразить, но вместо этого только вцепилась в край стола, чувствуя, как он пристраивается сзади, как входит в неё, сразу, жёстко, без подготовки.

Он начал бесцеремонно двигаться в ней. Толчки были сильные, быстрые, без нежности, без слов, и стол под ней заходил ходуном, тетради полетели на пол, ручка покатилась к краю и упала. Яна стонала сквозь зубы, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и не могла поверить, что это происходит в её классе, после уроков, с отцом её ученика. Но тело отзывалось сразу, жадно, и она подавалась назад, навстречу, ловила каждый толчок, потому что именно этого ей и не хватало все эти дни.

Яна с грустью понимала, что это именно то, чего ей так не хватало. Она с сожалением подумала, что теперь она именно "такая". Можно прийти к ней в класс, загнуть её и бесцеремонно выебать. А она не будет против, она будет явно кайфовать от этого. От этой мысли стало горько и сладко одновременно, и она застонала громче, не сдерживаясь, не думая о том, что за дверью могут быть люди. Ей было всё равно. Она хотела, чтобы он не останавливался, чтобы трахал её сильнее, глубже, чтобы выбил из неё всю эту неделю, всю эту тоску, всю эту серую, пустую жизнь.

Юрий кончил довольно быстро, она не успела кончить. Он вжался в неё, замер, содрогнулся, и Яна почувствовала, как внутри разливается горячее. Он вышел почти сразу, отстранился, поправил брюки, задышал ровнее. Яна осталась стоять, упираясь в стол, с задранной юбкой и трусиками у щиколоток. Внутри всё горело, пульсировало, требовало продолжения, которого не будет. Она встала, медленно выпрямилась, и по её ногам начала вытекать сперма. Тёплые капли потекли вниз по внутренней стороне бедра, оставляя влажные дорожки.

Она взяла рукой пару спустившихся капель и облизала пальцы. Вкус был солёный, терпкий, чужой, и она слизнула его не поморщившись, глядя куда-то в стену, на расписание уроков, на портрет классика, который смотрел на неё с укоризной. Юрий поправил воротник, поднял с пола букет, положил его обратно на стол, рядом с планшетом. Яна натянула трусики, одёрнула юбку, провела ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое.

— Спасибо за планшет, — сказала она, и голос её прозвучал почти спокойно, только чуть хрипло.

А про себя подумала, что мог бы вообще-то еще и выебать нормально. Не кончать так быстро. Не оставляя её на самом краю, с горящими бёдрами и пустотой внутри. Она смотрела, как Юрий идёт к двери, отпирает замок, выходит, не оборачиваясь, и в кабинете снова становится тихо. Только пахло цветами, сексом и мелом. Яна села за стол, взяла планшет в руки, провела пальцем по холодному экрану. Завтра ей снова ехать на девятый этаж. И впервые за всю неделю она почувствовала, что жива.

Она сидела так долго, не двигаясь, чувствуя, как внутри ещё пульсирует чужое тепло, как медленно остывает кожа на бёдрах. Планшет лежал перед ней, холодный и тяжёлый, и она провела пальцем по экрану, не включая его, просто ощущая подушечкой гладкое стекло. Завтра четверг. Завтра девятый этаж, софит, дерматин, фотограф с его большим, терпеливым членом, который знал, чего хочет, и не спешил.

Она вдруг усмехнулась, одними губами, глядя на портрет классика. Стыдно? Наверное. Но стыд был где-то далеко, за слоем недельной тоски, за серыми вечерами, за мужем, который смотрел телевизор и не замечал, что жена возвращается домой с чужим вкусом на пальцах.

Яна поднялась, поправила юбку, собрала с пола тетради, подняла ручку. Букет так и остался лежать на столе, рядом с планшетом, и она машинально поправила ленту, будто это могло вернуть всё на место. Внутри всё ещё тянуло, ныло, требовало, и она сжала бёдра, ловя это ощущение, не желая, чтобы оно уходило.

Завтра. Она улыбнулась своему отражению в тёмном окне и выключила свет.