ОБЩАКОВАЯ ШЛЮХА

Промозглый ветер бил в оконные стёкла небольшого, кирпичного дома Димона, стоящего на отшибе, в глубине частного сектора. Стекло дребезжало, словно жалуясь на непогоду. 

Снаружи была ноябрьская грязь, ранние сумерки и тоска. Внутри своя вселенная. Было душно и жарко от раскалённой дровяной печки, которую Димон топил чуть ли не до красна. Дрова в печке прогорали быстро, и он то и дело подбрасывал новые поленья, не доверяя это дело никому.

В центре гостиной, за большим столом шла азартная игра в «Дурака». Засаленные от частого использования карты хлёстко шлёпались об стол. 

Сидели все свои: Димон во главе, на самом почётном месте. Он восседал в старом кресле с высокой спинкой, словно на троне. 

По правую руку от него сидел молчаливый и верный, как пёс, Стас. Он почти не пил, перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем. Каменное лицо не выражало абсолютно ничего. Казалось, он не играл, а просто присутствовал, выполняя функцию быть рядом.

По левую руку от Димона сидел Кирилл. Он был полной противоположностью Стаса. Самый молодой и живой в этой компании. Он то и дело перекладывал карты из рук в руки, не в силах усидеть на месте. 

Напротив, на простых табуретах, Паша и Сергей, уже изрядно набравшие градус. Их недавняя трусость, проявленная в гараже, сменилась искусственной развязностью. 

Они старались громко смеяться и слишком сильно хлопать картами по столу, пытаясь доказать свою принадлежность к этой стае.

— Твоя масть, Серёга, тащи, не ссы! — орал Паша, его лицо раскраснелось от алкоголя. Он шлёпнул картой по сукну, разбрызгивая капли пива.

— Ага, щас я тебе, блядь, всю колоду переверну, как в тот раз на хате! — хвастался Сергей, но его голос срывался на фальцет, а глаза бегали, выдавая неуверенность. Он боялся опозориться и сказать что-то не то, вызвав недовольство Димона.

Разговоры текли грязным потоком. Похабные шутки сменялись пьяными воспоминаниями о драках, о том, как кого-то «отоварили» в подворотне, или «развели» лоха на бабки. 

Обсуждали тёлок. Кто, кого и как трахал. Возбуждённые голоса перебивали друг друга, и каждый пытался перекричать остальных, доказывая, что его история самая крутая.

Всё это происходило под неусыпным взглядом Димона. Он пил мало, растягивая одну бутылку пива на весь вечер, больше наблюдая. Проницательные глаза скользили от одного лица к другому, считывая настроения. Он создал эту душную атмосферу и теперь изучал своих актёров, зная, что в такой обстановке любая маска рано или поздно спадает. 

И в центре этой мужской вакханалии, как прекрасный призрак, двигалась Лика. На её теле, от которого в жаркой комнате исходил едва уловимый пар, не было ничего, кроме крошечного, кружевного фартука. 

Ажурные кружева лишь подчёркивали то, что они якобы призваны были скрывать. Упругие округлости бёдер, изгиб тонкой талии и пышную грудь, чьи соски затвердели от  унизительного внимания. 

Она молча, словно скользя над землёй, подносила новые бутылки, убирала пустые и бесшумно расставляла тарелки с закуской. Нарезанное сало, солёные огурцы, квашеная капуста, чёрный хлеб, горчица в маленькой соуснице. Простая, грубая еда, которая так хорошо шла под пиво и водку в такие вечера.

На лице сияла профессиональная улыбка, маска гостеприимной хозяйки. В этом доме она была дорогим элементом интерьера, который безмолвно подтверждал статус и власть хозяина.

Паша, которого развезло от алкоголя, украдкой поглядывал на её обнажённую спину и ягодицы. Он сглотнул слюну, но промолчал, боясь нарушить негласные правила. Сергей, напротив, ухмыльнулся и громко чокнулся с Кириллом. Бутылки звякнули с резким стеклянным звуком.

— Ну чё, Кирилл, а твоя-то девушка так сможет? — крикнул он, показывая на Лику, и пытаясь казаться своим.

Кирилл, покраснев, отвёл взгляд в сторону, ему было неловко. Он дёрнул плечом, буркнул что-то неразборчивое и уставился в карты. Стас же не смотрел на Лику вовсе. 

Димон лениво протянул руку назад, словно ожидая, что нужный предмет сам окажется у него в ладони. Лика моментально подала ему новую, только что открытую бутылку.

Он взял её, и его свободная рука скользнула ниже, грубо шлёпнув её по обнажённой ягодице. 

— Молодец. Всё, свободна, — сказал он бесстрастным тоном, каким отдают распоряжение прислуге. — Иди в спальню. Приберись там и ложись. Скоро пацаны придут. Придётся тебя ещё разок... обслужить. Не расслабляйся.

Лика даже не вздрогнула. Её лицо озарилось искренней радостью. Глаза на мгновение оживились, будто она получила  высшую похвалу.

— Конечно, Димочка! Сейчас всё сделаю! —  Она сбросила фартук на спинку стула, как будто скидывая ненужную уже рабочую униформу, и, совершенно голая, с внезапно появившейся в походке вызывающей уверенностью, вышла из комнаты. 

Она шла, слегка покачивая бёдрами, будто демонстрируя себя в последний раз перед тем, как стать общим достоянием. Несмотря на то, что это стало уже привычным явлением в доме Димона, для парней её нагота всё равно оставалась зрелищем. 

Паша проводил её взглядом, полным животной похоти и злорадного торжества. Ему нравилось это унижение, эта абсолютная власть над тем, кто когда-то казался недосягаемым.

— Ну, царь, — обернулся он к Димону, разливая по стаканам мутную жидкость. Рука его двигалась широко, щедро плеская водку мимо стаканов. — Распоряжаешься, как на плантации? Хозяин барин, блядь.

Димон с наслаждением отпил из бутылки. Его холодные глаза сузились до щелочек.

— А то, — сказал он негромко, и бросил на Пашу и Сергея многозначительный взгляд, который мгновенно вернул их с небес на землю, указав им, что они здесь приглашенные гости, но не равные. — В моём доме мои правила. Всё чётко. По расписанию. — Он отставил бутылку и указал на Стаса и Кирилла. — Вы сегодня первые. На разогреве. Не разочаруйте. Чтоб всё было культурно. Поняли?

Стас молча кивнул. Каменное лицо не выразило ни волнения, ни предвкушения. Для него это была просто очередная задача, поставленная боссом. 

Кирилл же потупил взгляд. В его чутких глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, но он быстро подавил эту слабость.

Сцена была выстроена идеально, как шахматная партия. Димон демонстрировал абсолютный контроль над телом Лики, превращённым в инструмент для удовольствия, и над желаниями своих солдат, которых он поочерёдно допускал к «трапезе», поддерживая в них конкуренцию и зависимость. 

Это был маленький спектакль жестокости и покорности, где он был режиссёром и главным зрителем, а все остальные всего лишь статисты, чьи роли и сокровенные чувства он определял и направлял по своей воле.

Но самой покорной и самой желанной актрисой, в этом театре абсурда, была та, что только что вышла в спальню. 

Димон взял новую карту и бросил её на сукно стола.

— Ваш ход, — сказал он, глядя на Пашу. — Играем дальше.

***

Дверь в спальню отворилась с тихим скрипом. Массивная фигура Стаса заполнила проём, заслонив собой свет из коридора. 

Выражение его лица было пустым, как у человека, выполняющего рутинную, ничем не примечательную работу: как вынести мусор, закрутить гайку, или перенести ящик. Просто процесс.

Лика лежала на кровати в тщательно выверенной, вызывающей позе, заранее приготовленной для «обслуживания». Её, освещённое тусклым светом ночника, тело казалось высеченной из слоновой кости скульптурой. Увидев его, она томно прогнулась в спине, выгибая стан, и кокетливо поманила его пальцем, играя роль роковой соблазнительницы. Губы растянулись в привычной, сладкой улыбке.

Стас подошёл к кровати. Он не ответил на её улыбку и не сказал ни слова. Его глаза скользнули по её телу с тем же интересом, с каким смотрят на отвёртку или молоток. 

Он трахал её уже много раз. Счёт потерялся где-то после десятого. Новизна стёрлась, её тело перестало быть открытием, и стало привычным, как старые тапки. Первоначальный восторг, который был у всех в первый раз, давно прошёл. 

Лика для него была лишь одной из тёлок, которых они трахали с пацанами. Без той особенной ауры, которая окружала её раньше. Таких много: раздвигают ноги, открывают рты, стонут для вида. Разница только в том, что эта пользовалась странной благосклонностью Димона. 

— Подымись, — произнёс он лишённым каких-либо интонаций голосом. 

Лика, не теряя маски игривого ожидания, послушно приподнялась на колени, склонив голову к его поясу. Пальцы, с аккуратно подпиленными ногтями, быстро и ловко расстегнули ширинку. Она не смотрела ему в глаза, взгляд был прикован к цели.

Толстый, угрюмый член выпал перед её глазами и она немедленно взяла его в рот. Лёгкий запах мочи, пота и возбуждения ударил ей в ноздри. Она заработала быстро и отстранённо, также без единого намёка на личную заинтересованность. Голова двигалась вперёд и назад, как поршень в цилиндре. Губы сжимались ровно с той силой, чтобы доставлять удовольствие, но не травмировать. Язык работал отдельно, обводя ствол и дразня головку.

Никакой импровизации, никаких отклонений от отработанной схемы. Только то, что гарантированно работает, только то, что заставляет мужчин кончать быстрее и качественнее. Она знала своё дело и делала его хорошо, показывая чистую технику опытной минетчицы.

Столько раз она уже делала это с ним, с другими, в разных позах, в разное время суток, после разного количества выпитого. Тело запомнило всё: угол наклона головы, силу сжатия губ, ритм и глубину проникновения. Мышцы работали сами, без участия мозга. Можно было думать о своём, можно было вообще ни о чём не думать, рот сам делал своё дело, как заведённый.

Стас стоял не шевелясь, глядя в стену поверх её головы. Его дыхание оставалось ровным и размеренным. Он не касался её волос, не направлял ритм и не требовал большего. Было лень. Прямой и твёрдый, как штык, член просто выполнял свою функцию. 

Однако в его абсолютной отстранённости для Лики была своя привлекательность. Что-то завораживающее было в этом каменном спокойствии. Он просто использовал её, как используют общественный туалет. По назначению, стараясь не пачкать руки. Для него она была всего лишь дыркой, предусмотренной для слива спермы на этот вечер. 

Лика заработала ртом с отчаянной старательностью заправской шлюхи, вкладывая в каждое движение не только технику, но и тщетную надежду вызвать у этого каменного истукана хоть намёк на человеческую страсть. 

Её гибкий и опытный язык выписывал сложные узоры вокруг основания его члена, скользил по напряжённому стволу, облизывая каждый сантиметр. Кончик языка кружил вокруг головки, выписывая спирали, и пытаясь разбудить в нём хоть что-то. 

Потом она спускалась вниз до самых яиц.  Язык скользил по нежной, сморщенной коже мошонки. Она брала его яйца в рот, одно за другим, и смачно обсасывала их, втягивая в себя, перекатывая языком и чувствуя, как они поджимаются от удовольствия. Тёплая, солоноватая кожа, лёгкий запах пота и возбуждения заводили её саму.

Потом она снова поднималась к головке, старательно вылизывая по пути весь ствол, и погружалась ртом на всю длину члена, до самого основания, пока нос не утыкался в его густые лобковые волосы. 

Она задерживалась внизу, чувствуя, как член целиком заполняет её рот и упирается в горло, перекрывая дыхание. Потом медленно выходила обратно, наслаждаясь каждым движением и прикосновением языка.

Она старалась самозабвенно, до боли в челюсти. Ускоряла ритм, замедляла, брала глубже, ласкала языком. Пыталась поймать его взгляд и заглянуть в глаза, чтобы найти там хоть что-то живое. Она хотела доказать себе, что по-прежнему сохранила власть над мужской плотью, и что её искусство способно растопить лёд.

И её усилия увенчались успехом, вызвав в её измученной душе всплеск извращённой радости. Даже такой бесчувственный чурбан не в силах был полностью совладать с нахлынувшим чувством чистейшего, физиологического удовольствия. 

Непритязательный член Стаса окончательно налился стальной твердостью, пульсируя у неё во рту. Каждый мускул его мощного тела напрягся в ожидании разрядки. А сам он, прорвав плотину своего молчания, издал сдавленный стон. Он поднял ладонь и с неожиданной нежностью коснулся её щеки, проведя от скулы до подбородка. Для него, человека действия, не обременённого сантиментами, это было высшим признанием её мастерства.

Это вдохновило Лику, и она ещё усерднее начала насасывать его член. Губы сжались плотнее, а глубина заглота стала максимальной. Она брала его целиком, до спазмов в глотке, и задерживала член внутри, сжимая и массируя его горлом. Гладила его бёдра, ягодицы и везде, куда могла дотянуться. Хотела дать ему максимум, чтобы он запомнил её и захотел ещё.

Но ритуал был неумолим. Через несколько минут, ровно столько, сколько требовалось для завершения первой фазы, он грубо, без предупреждения, оттолкнул её голову от себя, развернул за плечи и уложил на кровать лицом вниз. Без пауз и без лишних слов. Она даже не успела понять, что происходит.

Стас коленом раздвинул её ноги, приподнял таз, устанавливая в нужную позицию и вошёл в неё сзади одним мощным, глубоким толчком.

Он чисто механически менял позы, крутил её как куклу. Сзади, сверху, сбоку. Вбивал член глубокими толчками, задирал её ноги кверху, входил под разными углами, доставая до самых глубоких мест. Двигался размеренно и размашисто. 

Каждый толчок достигал матки, заставляя тело Лики вздрагивать и выгибаться. Сила была звериной, он двигался абсолютно безэмоционально, как отбойный молоток, пробивающий асфальт.

Именно это полное отсутствие какого-либо личного отношения, где не было ни ласк, ни поцелуев, заставило тело Лики отозваться с неожиданной силой. 

Освобождённое от необходимости играть в «страсть», отключив мучительный внутренний диалог, тело откликнулось на мощную стимуляцию неконтролируемым оргазмом. С каждым ударом его члена о матку, он постепенно набирал силу, и потом произошёл взрыв.

Судорога прошла по всему телу. Мышцы влагалища сжались вокруг члена с нечеловеческой силой. Живот свело сладкой, тянущей болью. Лика по-звериному застонала и впилась руками в дешёвый атлас простыни. 

Это был триумф тела над разумом, физиологии над психологией. Позорный оргазм достигнутый в объятиях человека-робота, для которого её экстаз был просто побочным эффектом на пути к своему собственному удовольствию.

Стас, почувствовав её внутренние спазмы, даже не изменился в лице. Он не сбился с ритма ни на секунду. Не ускорился и не замедлился, чтобы продлить миг её экстаза. Просто продолжал трахать, как заведённый, вкладывая в каждый толчок всю свою грубую силу, пока его собственное тело не достигло разрядки. 

Он вышел из неё так же резко и без предупреждения, как и начал. Член выскользнул наружу, оставляя после себя тёплую, зияющую, пустоту. Стас встал с кровати, посмотрел на её распростёртое тело, и произнёс своё первое и последнее полноценное предложение за весь акт, разорвав гнетущее молчание.

— Встань передо мной. Хочу кончить тебе на лицо.

Он всегда так делал. Лика уже привыкла. Очередной, финальный пункт в отработанном до автоматизма алгоритме. Сначала минет. Потом основное действие в разных позах. И финал на лицо. Возможно, он считал это гигиеничным. Легче отмыть лицо, чем простыни. Возможно, так было принято в его понимании мужского доминирования.

Лика мгновенно подчинилась. Она встала с кровати на слабых, дрожащих ногах и опустилась на колени перед ним. Запрокинула голову и закрыла глаза, предоставив ему полный доступ к своему лицу. 

Стас надрачивал свой возбужденный член в кулаке, готовый взорваться в любую секунду. Лика, широко открыв рот, кончиком языка дразнила его головку. Каждое движение его руки подносило член к её лицу, и в эти секунды она быстро касалась его языком, стараясь побыстрее вызвать у него оргазм.

На её губы снова легла восторженная улыбка. В этот момент она не ощущала унижения. Унижение для неё давно стало синонимом любви.

Она чувствовала жгучую, извращённую востребованность, которая заставляла её сердце биться чаще, а дыхание становиться глубже. Тот факт, что этот молчаливый парень, выбирал для завершения акта именно её лицо, она воспринимала как знак того, что она хорошо выполнила свою работу.

Когда всё было кончено, и липкая жидкость медленно потекла по её лицу, она облегченно выдохнула, впитывая это ощущение. Густая сперма стекала по её лбу, вискам и щекам, затекая в уголки губ. 

Стас, не выразив ни малейшей эмоции, молча поправил одежду и застегнул ширинку. Он повернулся и вышел из комнаты так же бесшумно, как и вошёл. Дверь закрылась, оставив её одну, на коленях, с размазанным по лицу свидетельством её унизительной полезности.

Лика осталась сидеть на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Она провела кончиком языка по губам, смакуя солоноватый вкус мужчины. Вкус, который стал для неё таким же привычным, как вкус утреннего кофе. Она сглотнула, чувствуя, как он скользит по горлу вниз, и открыла глаза. Они сияли лихорадочным блеском, словно после триумфа.

Лика чувствовала себя желанной, полезной и остро необходимой. В её извращённой системе координат, выстроенной месяцами психологического насилия и патологической потребности в одобрении, этот акт был высшим подтверждением её статуса королевы.

Она обслужила самого преданного и неуязвимого бойца Димона, чью благосклонность было заработать невероятно трудно. И он получил от неё именно то, что хотел. Её тело и покорность. Лика снова доказала свою высшую ценность. Это была её валюта и сила в этой стае.

Она поднялась с кровати и подошла к тёмному окну, в котором смутно отражалась комната и её собственная фигура. Она улыбнулась своему отражению широкой улыбкой, полной гордости. 

Пальцами, размазала засохшую сперму по своему лицу, со странным наслаждением втирая её в кожу, как будто это был дорогой, элитный крем, дарованный за безупречную службу.

В этот момент она была на вершине. Она всё ещё была королевой, и её власть заключалась в способности быть безотказным инструментом для чужого удовольствия. Унижение стало её короной, а покорность скипетром. Это была её правда, и она была готова идти за ней до конца.

***

Лика, в ожидании следующего «пажа», подошла к старому тазику с водой, стоявшему на тумбе у стены. Эмаль на тазике облупилась, обнажая тёмные пятна ржавчины, но вода в нём была чистой и холодной. Она окунула в неё ладони, поднесла к лицу и начала смывать с кожи следы Стаса. Руки скользили по щекам, подбородку и губам, смывая белые разводы.

Лика смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна и кайфовала. Тело  наполняла тёплая, тягучая волна удовольствия. 

Кайф. Чистый, настоящий, ни с чем не сравнимый кайф от осознания своей развратности и глубины падения, которое она сама для себя превратила в пьедестал. 

«Какая же я блядь, — пронеслось в голове, и мысль эта была сладостной, как наркотик. — Настоящая, беспринципная, желанная блядь». 

Дверь снова бесшумно приоткрылась. В проёме, залитом светом из гостиной, возникла более лёгкая фигура Кирилла. Он вошёл как тень, крадучись, сразу же прикрыв дверь за спиной. 

Он молча подошёл к ней сзади, взял её за локоть, и мягко, будто боялся сделать ей больно, повёл к замятой кровати. В этом одном жесте уже был намёк на что-то иное, не укладывающееся в жёсткие, безличные рамки ритуала, установленного Димоном. 

Это был жест человека к человеку, мужчины к женщине, пусть и в этой извращённой ситуации.

— Ложись, — сказал он тихо, стоя уже перед ней. 

Он вглядывался в её глаза, ища в них хоть какой-то ответ. Связь, которую он, возможно, сам для себя выдумал. Для Лики это было незнакомо и потому опасно. Это нарушало её новый, чётко выстроенный миропорядок, где не было места ничему, кроме обычного траха.

Лика, удивлённая, но смутно польщённая этой неожиданной сменой сценария, послушно легла на ещё тёплую от тела Стаса простыню. Её влажная от умывания кожа холодела на воздухе, и каждое прикосновение ощущалось особенно остро. 

И тогда Кирилл начал делать то, чего никто из них, ни Димон, ни Стас, ни прочие не делал с ней никогда. Он опустился рядом с ней на колени, и его руки с легкой дрожью коснулись её плеч.

Он начал целовать её тело, словно боясь пропустить даже сантиметр её кожи. Мягкие и тёплые губы коснулись шеи, скользнули по хрупким ключицам и задержались на вздымающейся груди. 

Настойчивый язык обводил соски по кругу, заставляя твердеть их ещё сильнее. Потом втягивал их в рот, посасывал, отпускал и снова брал. Ритм менялся каждую секунду: то быстрый, то медленный, то глубокий, то поверхностный.

Лика прогнулась, грудь подалась вперёд, навстречу его губам, отдаваясь этим поцелуям, прикосновениям, и этому нежному ощущению. Из горла вырвался удивлённый стон. В ней появилась какая-то неуверенность, и девичья робость, которой не было уже несколько месяцев.

Кирилл намеренно избегал её губ, словно признавая какую-то незримую иерархию, где её уста были «священной» собственностью Димона, к которой он, Кирилл, не смел прикасаться. 

Но в этом самоограничении была и своя, извращённая нежность, молчаливое признание её как личности, некое уважение к призрачным границам, которых на самом деле в этой комнате уже давно не существовало.

Для Лики это было шоком от соприкосновения с чем-то давно забытым. После механического, функционального использования Стасом и садистского потребления Димоном, эти робкие, романтические ласки ощущались  как бесценный и неожиданный дар. 

Сквозь призму своего искажённого восприятия, ей казалось что он хочет её именно как женщину. В сознании, изголодавшемся по малейшему намёку на обожание, это укрепляло её ложное, но жизненно необходимое ощущение собственной «особенности». 

Она была желанна и ценима лично для него, и это делало её рабство более терпимым, даже сладостным.

— Ты мой сладенький... мой хороший... — прошептала она, запуская пальцы в его мягкие, непослушные волосы. Она не играла. Это была искренняя благодарность за крупицу нежности в мире, построенном на жестокости. 

Затем Кирилл, повинуясь внутреннему, невысказанному порыву, спустился ниже. Его губы оставляли горячие следы на её животе, чуть ниже пупка. 

Он задерживался на некоторых участках, слыша её учащённое дыхание. Лика лежала, раскинувшись, как на плахе. Её тело, привыкшее к грубым захватам и механическим толчкам, застыло в трепетном ожидании.

И когда его мягкий язык коснулся её клитора, Лика с тихим стоном поняла, что стремительно теряет контроль над всем своим тщательно выстроенным миром, где она была «королевой».

Первое прикосновение было невесомым, кончик языка едва скользнул по самому чувствительному месту. Кирилл водил языком медленно, выписывая круги. Он обводил и дразнил клитор, заставляя его набухать и твердеть. Потом накрывал целиком, втягивал в рот и посасывал с тягучей нежностью, от которой внутри всё сжималось и разжималось одновременно.

По её телу пробежала дрожь, мышцы живота напрягались и расслаблялись в такт его ласкам. Под языком этого мальчика, она вдруг почувствовала себя просто слабой, чувствительной женщиной. Ноги раздвинулись шире сами собой, а руки вцепились в его волосы, прижимая ближе и не давая отстраниться.

Он словно изучал её, совершая внимательное, учтивое служение. Каждое движение языка было вопросом, а её непроизвольные судороги и прерывистые вздохи ответом. 

Лёгкие и нежные пальцы скользили по внутренней поверхности её бёдер, лаская, но не сковывая, лишь усиливая ощущение доверительной открытости. Для тела Лики, за долгие месяцы научившегося отвечать на насилие и унижение судорожной разрядкой, эта утончённая ласка стала настоящим откровением. Её нервная система, настроенная на грубые раздражители, сначала не понимала, как реагировать. 

Но затем, словно ледяная глыба, начала таять под теплом его настойчивой нежности. Удовольствие накатывало  долгими, пронизывающими насквозь волнами. Оно растекалось горячим сиропом по всему телу, заставляя пальцы ног непроизвольно сжиматься, а кожу покрываться мурашками.

Она кончила первый раз тихо, с глухим, удивлённым стоном, но Кирилл не останавливался. Он лишь слегка изменил ритм, давая ей передохнуть, но не прерывая ласки. Он знал, что это только начало, и он может дать ей больше.

И тогда пришла вторая волна, более мощная и осознанная. Её крик был уже громче, и в нём слышалось отчаяние. Третья волна была уже болезненной по своей интенсивности, смесью наслаждения и экстаза. Удовольствие перехлёстывало через край. Тело не выдерживало этого наплыва. Слёзы выступили на её глазах и медленно потекли по вискам. Для её изголодавшейся души, высохшей от долгой жажды по малейшему признаку настоящей близости, это стало потрясением. 

Потом, когда её тело ещё трепетало от отголосков предыдущих оргазмов, Кирилл поднялся над ней. В полумраке комнаты его лицо было искажено сосредоточенным выражением. Он как будто колебался на пороге, зная, что следующий шаг навсегда что-то изменит между ними.

Он направил свой уже твёрдый и горячий от желания член к её влагалищу, которое всё ещё пульсировало от его ласк. С невероятно бережной осторожностью, он начал погружаться в неё. Головка преодолела сопротивление мышц и скользнула внутрь. Лика ощутила жар его плоти, входящей в её распахнутое лоно. 

Но это проникновение было лишено привычной грубости, и разрывающего напора. Оно было таким же неторопливым и осознанным, как всё, что он делал до этого. Каждый сантиметр его продвижения вглубь был ощутим, словно он пытался раствориться в ней.

Он смотрел ей в глаза, ища в них отражение своих собственных чувств, и хотел убедиться, что она чувствует то же, что и он. Его движения были плавными и глубокими, как любовные объятия. 

Член медленно входил в неё, заполняя собой всё пространство. Потом так же медленно выходил, чтобы через секунду снова погрузиться в её влажную, тёплую глубину. Ритм был завораживающим, напоминая дыхание.

Каждый раз, когда он достигал глубины, Кирилл на долю секунды останавливался, в той точке, где их тела соединялись максимально плотно, давая ей прочувствовать всю его полноту внутри, и эту их странную близость.

— Ты мне нравишься, Лика, — срывающимся от нахлынувших эмоций голосом, выдохнул он. Признание было абсолютно искренним и настоящим.

Он трахал её нежно и медленно, наслаждаясь  каждым погружением своего члена в её отзывчивую плоть, с желанием продлить мгновение и сделать его максимально полным, словно хотел растянуть это мимолётное соединение до беконечности. 

— Кирилл... — выдохнула она его имя, вплетая в него всю свою благодарность, удивление, и страх перед этой искренностью.

Его ритм был особенной, сладостной пыткой для Лики, чьё тело, разбуженное его ласками, теперь жаждало стремительного и оглушительного финала. Член невыносимо медленно выходил из её киски, и когда внутри оставалась только распухшая головка, Кирилл останавливался, делая томительную паузу. 

В эти секунды она непроизвольно сжимала его внутри себя, пытаясь удержать. Мышцы влагалища сжимались сами, повинуясь древнему, неконтролируемому рефлексу. Они обхватывали головку, массировали её и тянули обратно, умоляя не уходить. Лика не могла это контролировать. И тогда, сопровождаемый её тихим стоном, член снова неотвратимо утопал в её горячей влаге, как приливная волна.

Для Кирилла, возможно, самого человечного в этой банде, это был своеобразный акт спасения. В этих ужасных, гнетущих обстоятельствах, среди грубости и цинизма, он отчаянно искал крупицу настоящей интимности, попытку сохранить в себе последний оплот чего-то человеческого, что ещё не было окончательно растоптано и развращено. 

Его ласка и нежность были молчаливым доказательством самому себе, что он ещё не полностью превратился в такого же монстра, как те, кто его окружал. В её объятиях и ответных стонах он пытался найти подтверждение, что его душа ещё жива.

Лика обхватила его ногами и притянула к себе. Бёдра обвились вокруг талии, а пятки впились в ягодицы. Тела сливались и дышали в одном ритме, становясь единым целым, и они продолжали двигаться в этом бесконечном танце, спасая друг друга от тьмы, что подступала со всех сторон.

Позже, когда их слипшиеся от пота тела потребовали смены позиции, Кирилл бережно перевернул её. Ладони легли на её бёдра, развернув Лику с особой нежностью. 

Она оказалась на четвереньках, и её идеальная попка, подставилась ему, как спелый плод. В этой позе, выставленная напоказ, Лика чувствовала себя одновременно и униженно, и могущественно. 

И тогда Кирилл, наклонившись к её уху, с придыханием прошептал:

— Хочу попробовать твою попку, сладенькую... 

Он сказал это с искренним восхищением и желанием, признавая её физическое совершенство. Лика отозвалась на это с радостью и даже с азартом. Выгнув спину и подавшись ему навстречу, с вызовом демонстрируя свою готовность, она протянула назад руки и развела ягодицы в стороны. Это была её награда за его нежность. Дарение себя без остатка.

— Бери... всю... — выдохнула она с неподдельной страстью.

Кирилл на мгновение забылся, глядя на это чудо. В полумраке спальни розоватое, подрагивающее колечко мышц казалось нереально маленьким и совершенным. Потом он осторожно прикоснулся пальцами к её анусу, погладил и смазал слюной, готовя к вторжению. Провел головкой члена по её половым губкам, смазав член её соком, и только потом уперся членом в её сфинктер. Лика почувствовала его настойчивое, но не грубое давление.

Его вход в её анус был таким же мучительно нежным, и до крайности осторожным. Для него было важно, чтобы ей было хорошо. Он контролировал каждый миллиметр своего продвижения, стараясь не причинить ей ни малейшей боли. 

Кирилл ласково раздвигал руками её ягодицы, открывая взгляду доступную, тугую дырочку. Он завороженно наблюдал, как толстая головка его члена упирается в неё, а затем, под давлением, неотвратимо погружается внутрь, исчезая в её невероятно тесной глубине.

Лика выдохнула, когда он вошёл полностью. Кирилл стоял на коленях, прижавшись к ней, и гладил её спину, ягодицы и бёдра. Шептал что-то ласковое и успокаивающее, а потом, когда её дыхание выровнялось, и мышцы чуть расслабились, он начал двигаться. 

Первое движение было едва заметным, скорее намёк на движение, чем само движение. Член чуть вышел и чуть вошёл обратно. Лика подалась назад, навстречу его следующему толчку, и он вошёл глубже. Из её горла вырвался счастливый стон.

Лика закрыла глаза, отдавшись неспешному ритму. Она чувствовала каждое его погружение, от входа до самой глубины, от головки до основания. Кирилл наклонился, поцеловал её между лопаток и провёл языком по позвоночнику вверх, до самой шеи. Член глубоко и ритмично продолжал двигаться внутри неё. 

Он кайфовал и от физического ощущения, и от вида этого идеального тела, покорно принявшего его в самое сокровенное свое место. Его стоны были приглушёнными, но от этого лишь более искренними. 

Наклонившись над её спиной, он взял в свои руки её груди. Большими пальцами кружил вокруг набухших от возбуждения сосков, ласкал их и зажимал между пальцев, вызывая у Лики новые волны блаженства, которые смешивались с острыми ощущениями в заднем проходе. 

Два источника удовольствия накладывались друг на друга, и Лика с изумлением поняла, что её тело откликается на эту двойную стимуляцию мощными, идущими из самой глубины микрооргазмами. 

Волны удовольствия были короткими, но частыми, как пульс. Они возникали где-то в центре живота, в том месте, где сходились все нервы, и расходились по телу, заставляя дрожать каждую клетку. Они приходили сами, помимо её воли. Физиология была тут ни при чем, её клитор оставался не тронутым. 

Это был какой-то глубинный, психологический взрыв. Чувство полной отдачи, абсолютного доверия к этому мужчине и позволение ему самого интимного проникновения, всё это пробуждало в ней какую-то дикую, первобытную чувственность, для которой не было табу.

— Какая же ты сочная... какая красивая... Лика... — прошептал Кирилл сорванным голосом, когда волна наслаждения накрыла его с головой.

Он кончил обильно, с глубоким стоном, изливая всё своё семя в её натруженную, но принявшую его с такой готовностью попку. Горячие и густые струи спермы ударяли в самую глубину её ануса. Мышцы ануса пульсировали вокруг его члена, сжимались и выжимали последние капли.

Его тело обмякло на её спине, и губы прижались к её мокрой от пота коже между лопаток. В этот миг пацан и общаковая шлюха напоминали любовников, нашедших друг в друге призрачное утешение.

Кирилл нехотя отделил своё тело от её спины, будто разрывал невидимые нити. Он молча встал с кровати, ноги немного подкашивались. Начал одеваться, слегка смущенный, не смотря в её сторону.

Подойдя к двери, он обернулся у порога, взявшись за дверную ручку. Лицо его было искажено целой бурей эмоций. На нём читались растерянность, стыд за проявленную слабость, и главное, животный страх быть осмеянным и выгнанным из своей же стаи за проявление чего-то человеческого.

— Лик... — сказал он шёпотом и облизал пересохшие губы. — Только... чур, не говори пацанам... что я тебе... там... внизу... лизал. Ладно?

Он не мог подобрать нужных слов, они казались ему слишком грубыми или, наоборот, слишком нежными для этой ситуации. 

— Они не так поймут.

Эта просьба была совсем не лишней предосторожностью. В его мире, где царил культ грубой силы и цинизма, любое отступление от правил каралось безжалостно. Проявление нежности и внимания к женскому удовольствию считалось «слабостью», чуть ли не предательством. Он боялся, что его «нормальность» будет воспринята как уязвимость. 

Лика лежала на кровати, её тело было расслаблено и полно приятной истомы. Она наблюдала за его метаниями, и её лицо озаряла улыбка. В его страхе она снова увидела свою власть. Её «мальчик» доверял ей свой самый большой секрет.

— Конечно же не скажу, мальчик мой... — Она приподнялась на локте, и простыня соскользнула с её груди. — Это наш с тобой маленький, особенный секрет. Только наш.

Между солдатом и «общаковой шлюхой» возникла непредсказуемая связь, нечто вроде тайного заговора чувств. Близость, которой не должно было случиться.

Эта ниточка доверия, стала тончайшей, но очень опасной трещиной в монолите абсолютной власти Димона. Такие непредсказуемые, человеческие эмоции были подобны тлеющим уголькам в пороховом погребе. 

Кирилл кивнул, сглотнув ком в горле, и на его губах мелькнула мальчишеская улыбка, прежде чем он резко повернулся и вышел, притворив за собой дверь. 

***

В гостиной витал нездоровый дух перегара и невысказанного напряжения. Паша и Сергей, подогретые изрядной дозой алкоголя и тлеющей обидой, сидели на диване и наблюдали, как Стас и Кирилл по очереди с самодовольными ухмылками удалялись в спальню, откуда доносились сладострастные стоны. 

Каждый хлопок двери отзывался в них новым уколом ревности и ущемлённого самолюбия. Набравшись наглости, Паша, красный от выпивки и накипевшей злости, ткнул толстым пальцем в сторону приоткрытой двери, за которой скрывалась Лика.

— Димон, а мы что, не пацаны что ли? — сказал он, срываясь на фальцет, но уже без прежней уверенности. — Все уже сходили, по два раза, а мы как последние лохи сидим, на закуску смотрим? Давай, очередь наша. Мы ж с Серёгой... мы же свои, проверенные...

Димон, полулёжа в кожаном кресле, повернул к ним голову. Лицо было твёрдым и непроницаемым, как у строгого бати, которому предстоит проучить расшалившихся детей, не повышая голоса.

— А вы думаете, я забыл? — спросил он на удивление спокойно. — Прошлый ваш... визит к Лике? Без моего ведома? Когда вы решили, что можно без спросу?

Паша и Сергей переглянулись. Вся их наглость моментально испарилась, сменившись растерянной озадаченностью, как у школьников, пойманных с сигаретой.

— Дык... мы же... она сама... — начал Паша, бессвязно жестикулируя.

— «Дык» ничего, — Димон мягко, но с железной неоспоримостью перебил его. Он поднялся во весь рост, его фигура в полумраке комнаты излучала безраздельный авторитет. — Ребята, вы мои пацаны. Я вас ценю. Но у нас, как в любой уважающей себя организации, есть порядки. Я не какой-то жадный скряга, но именно я решаю, кто, когда и что делает. Поняли меня? Вы нарушили договорённость. Вышли за рамки.

— А откуда ты узнал-то? — буркнул Сергей, уставившись в пол.

Димон коротко хмыкнул.

— Я главный. Мне знать положено. У меня глаза и уши везде. Всё до смешного просто. — Он посмотрел на них строго, по-отечески. — За самоуправство полагается наказание. На Лику для вас бессрочный запрет, пока я лично не скажу иначе. Таков приговор.

Паша хотел было возмутиться, в его глазах вспыхнул огонёк протеста, но Димон спокойно поднял руку, и этот жест заморозил слова на его губах.

— Всё. Тема закрыта. Вы наказаны, но вы остаётесь в моей команде. Не заставляйте меня принимать более... жёсткие и окончательные меры. Всё ясно, солдаты?

Паша и Сергей молча и покорно кивнули. Горькая обида клокотала внутри, но прямой злости на Димона не было. В их извращённом понимании справедливости он был прав. Он был строг, но справедлив. Они понимали, что накосячили.

— Ладно... Поняли, папочка, — пробурчал Паша, потирая шею.

— Идите, водку свою допивайте, — Димон снисходительно махнул рукой, снова опускаясь в кресло, его миссия была выполнена. — И больше не поднимайте этот вопрос. Не портите атмосферу.

Паша и Сергей, понурившись, как провинившиеся псы, вернулись к своей выпивке. Они были наказаны, отстранены от «общего пирога», но не унижены публично. 

Димон мастерски сохранил лицо и власть, а они своё место в стае, пусть и на временном понижении. Сценарий был соблюдён, конфликт исчерпан без лишней крови и шума.