Дисклеймер: История выдумана, все совпадения случайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

16 июля, четверг. Дом

Ольга проснулась поздно — почти в десять. Александр уже уехал в кондитерскую, оставив на тумбочке записку: «Завтрак на плите. Люблю тебя». Девочки тоже разошлись: Диана — в спортзал, Алиса — гулять. Дом опустел, и тишина, которая обычно успокаивала, сегодня была какой-то особенно густой, обволакивающей, как вата.

Она встала, накинула халат и спустилась на кухню. Налила себе кофе, села у окна. Солнце заливало сад, птицы пели в кронах лип, соседский кот, как всегда, спал на крыльце. Обычное утро. Обычная жизнь. И внутри этой обычной жизни — она сама, Ольга Андреевна, сорокалетняя учительница, мать троих детей, которая вчера переспала с шестнадцатилетним учеником и получила от этого нереальное удовольствие.

Она отпила кофе и закрыла глаза.

«Я сделала это. Я трахалась с ним. Я реально трахалась с другим мужчиной! С мальчиком. Он кончил в меня. Наполнил меня спермой. И я кончила — сильно, как никогда. Представляя Алёшку. Нашего сына. Боже, какая же я шлюха!».

Она откинулась на спинку стула и позволила себе провалиться в воспоминания о вчерашнем дне. Это было не просто физическое удовольствие — это была трансгрессия, переход через такую черту, о которой она даже не думала два месяца назад. Ещё в мае она была обычной женой и матерью, которая тайно мастурбировала в школьном туалете и даже не думала выкладывать свои голые фото на сайт знакомств. Теперь она — женщина, которая это сделала, которая спит со своим несовершеннолетним учеником, обсуждает это с мужем и фантазирует о собственном сыне. Как она дошла до такой жизни?

Она попыталась проследить эту цепочку. Сначала — скука. Рутина. Ощущение, что жизнь проходит мимо. Потом — сайт знакомств, первое пьянящее чувство, когда незнакомцы смотрели на её голое тело и хотели её. «Молчаливый» — сначала просто ник, потом реальный мальчик, который признался, что дрочит на неё каждый день. Потом — первый раз, когда она показала себя ему вживую. Первый минет. Первая сперма во рту. И вот — вчера. Полноценный секс. Его член внутри неё. Его семя.

Самое удивительное — это её муж. Александр. Который внезапно поддержал её развратность. Не осудил, не оттолкнул. Он принял её такой. Даже более чем принял — он разделил с ней это! Он признался в своём желании к Алисе. Их брак, который ещё недавно трещал по швам от скуки и недосказанности, теперь стал чем-то совершенно иным. Открытым. Честным. Извращённым — да. Но живым. Очень живым.

«Куда мы движемся? — спросила она себя. — Что будет дальше? Я продолжу спать с Игорем? Он будет приходить раз в неделю, я буду давать ему то, чего он хочет, а вечером рассказывать Саше? А что потом? Игорь захочет большего? Публичности? Или, наоборот, ему надоест и он перестанет приходить? А я? Я захочу кого-то ещё? И что будет с Алёшкой — что, если мои фантазии пойдут дальше? Что, если я не смогу остановиться только на фантазиях?»

Этот вопрос заставил её замереть. Она снова прокрутила в голове тот момент — когда Игорь был внутри неё, и она закрыла глаза и увидела Алёшку. Своего сына. Восьмилетнего мальчика, который ещё верит в Деда Мороза и спит с плюшевым медведем. Его лицо. Его глаза. Его голос: «Мама, я тебя люблю». И от этой картины внутри всё сжалось — но не от отвращения. От возбуждения.

Она запустила руку под халат. Пальцы скользнули по животу, ниже, к уже мокрой щели. Она была мокрой — от одних только мыслей. Она начала мастурбировать — медленно, круговыми движениями, — и снова увидела его. Алёшку. Как он заходит в её комнату. Как видит её голой. Как она берёт его руку и кладёт на свою грудь. Как он смотрит — не понимая, но чувствуя что-то новое, что-то, что заставляет его маленький член твердеть. И она наклоняется и берёт его в рот...

Она кончила с громким, протяжным стоном, который разнёсся по пустой кухне. Её тело содрогнулось, пальцы сжало внутри, и она замерла, тяжело дыша. Потом открыла глаза и уставилась в потолок. Оргазм отступил, но мысли остались.

«Я извращенка. Я хочу собственного сына. Муж знает об этом и его всё устраивает. Потому что он сам хочет собственную дочь. И мы вместе — пара извращенцев, которые растят троих детей. Одна из этих детей — лесбиянка. Другая, готова отдаться отцу. И это... нормально? Почему я испытываю возбуждение, а не ужас?»

Она задумалась о Диане. Старшая дочь. Спортсменка, отличница... лесбиянка. Когда Диана призналась ей — там, на кухне, дрожащим голосом, — Ольга устроила спектакль, потому что не знала, как реагировать иначе. На самом деле она даже не была шокирована. Она уже догадывалась. И сейчас, сидя в пустой кухне с мокрыми пальцами в себе и мыслями о сыне, она вдруг поняла почему она так легко приняла ориентацию дочери. Потому что у неё самой не было морального права осуждать. Каким образом она, женщина, которая спит с юным мальчиком, своим учеником, и фантазирует о своем сыне, могла бы сказать дочери «это неправильно»? На каком основании? По какому праву?

«Диана — лесбиянка. Она любит Ингу. Но я не осуждаю. Я не имею права осуждать. И Саша тоже — он так легко это принял не потому, что он такой прогрессивный. А потому, что у него у самого рыльце в пушку. Он хочет Алису! Знает, что это неправильно и все равно. И поэтому он не осуждает Диану. А может и осуждает, но не вслух. Но все же принимает её ориентацию. Мы все в одной лодке. Все четверо — извращенцы, которые любят не тех, кого «положено». И это нас объединяет».

Она встала, налила себе вторую кружку кофе и снова села у окна.

«А что насчёт Инги? — подумала она. — Эта девочка — такая же извращенка как они или... Да, она лесбиянка и любовница моей старшей дочери. Но делает ли это её извращенкой? Особенно на фоне нас с мужем. Она выбралась из такого дерьма... Так радуется, что вошла в нашу семью. Но что будет если она узнаёт правду о нас? О том какие мы на самом деле?»

Ладно Инга, а как их дочери отреагируют, когда узнают каким развратом занимаются их родители?! Алиса, вероятно, воспримет это хорошо, возможно даже обрадуется — ведь это означает что её секс с папой не разрушит семью. А вот Диана... То, что она лесбиянка, не делает её ненормальной. В её картине мира любить можно только одного! Одну. И измена — это отвратительно! Как она воспримет маму-шлюху? А отца, который это поощрает? Будет презирать? Отвернется? Или примет это?

Ольга снова отпила кофе и задумалась. Диана... С Дианой всё было иначе. Диана всегда была самой правильной из них. Самой честной. Самой принципиальной. Она никогда не врала, никогда не изворачивалась, всегда говорила правду в глаза, даже если эта правда была неприятной. Вспомнить хотя бы, как Диана призналась в своей ориентации — с каким страхом, с какой дрожью в голосе, как будто ожидала, что её сейчас выгонят из дома, но была готова к этому! Готова была взять ответственность за свои слова, за свою ориентацию. Столкнуться с последствиями. Для неё её собственная «извращённость» была источником боли, стыда, и она долго не могла принять себя. А когда наконец приняла — это было ради любви, ради Инги. Это была попытка Дианы защитить её. Принять удар на себя! И это было правильно. Такова была Диана – готова пострадать сама, но защитить тех кого любит. А любила она отчаянно и преданно! В картине мира Дианы любовь могла быть только такой — единственной, верной, навсегда.

«А тут я, — подумала Ольга с горькой усмешкой. — Её мать. Которая трахается со своим учеником, фантазирует о сыне и получает от мужа разрешение на измены. Как Диана это воспримет? Она ведь видит нас с Сашей как образец хорошей семьи. Двадцать лет брака, трое детей, никаких скандалов. Она думает, что мы — обычные родители, которые просто немного странные. Идеальная семья. А на самом деле её отец хочет трахнуть её сестру, а мать — шлюха, которая кончает от мысли о собственном сыне. Как она это переварит?»

Ольга представила реакцию Дианы. Не крик, не истерику — Диана никогда не кричала. Она просто посмотрит на мать своими зелёными глазами — и в них будет не осуждение, а что-то намного худшее. Разочарование. Чувство, что её предали. Что всё, во что она верила, — ложь. Что её семья, которую она считала опорой, — это просто клубок извращенцев, которые трахаются с кем попало и притворяются нормальными. Ольга содрогнулась от этой картины. Диана могла отвернуться. Могла замкнуться. Могла решить, что раз уж её мать — шлюха, а отец — извращенец, то им нельзя доверять. Что её собственная любовь к Инге — такая же грязная. Что всё это — одно большое, грязное болото.

«Но с другой стороны... — Ольга задумалась. — Диана ведь тоже умеет прощать. И защищать тех кого любит, даже если эта любовь неправильная. Она полюбила Ингу хоть та и девушка. Она рискнула признаться нам в этом, хотя могла потерять все. Может быть, она и нас сможет простить? Может быть, она поймёт, что мы не идеальны, но мы всё равно её любим? Что мы — её семья, какой бы странной эта семья ни была?»

Она отпила ещё кофе. Он уже остыл, но она не замечала. Мысли текли дальше.

«Я не хочу, чтобы Диана страдала. Я не хочу, чтобы она думала, что наш брак — это ложь. Наоборот — наш брак сейчас крепче, чем когда-либо. Мы с Сашей наконец-то честны друг с другом. Мы делимся самым стыдным. Мы поддерживаем друг друга в этом. И если бы Диана смогла это понять... Если бы она увидела не грязь, а свободу... Может быть, она бы даже обрадовалась за нас? Может быть, она бы поняла, что мы не просто "родители", а живые люди со своими желаниями? И что эти желания не делают нас плохими?»

Она вздохнула. Это было бы идеальным исходом. Но Ольга не была уверена, что он возможен. Диана — не Алиса. Алиса сама была извращенкой. Она сама хотела запретного и поэтому могла бы принять запретное в других. Диана же... Диана была другой. Её извращение — если это вообще можно было назвать извращением — заключалось только в том, что она любила женщину. В остальном она была кристально чиста. И именно эта чистота могла помешать ей понять родителей.

«Но все же! — вдруг подумала Ольга с неожиданной решимостью. — Я не могу вечно это скрывать. Рано или поздно правда выйдет наружу. Слишком много ниточек. Слишком много секретов. И когда это случится — я должна быть готова. Я скажу им всё. Я признаюсь во всем! Да, мы извращенцы. Но мы всё равно ваши родители. И мы всё равно их любим. И мы всегда будем рядом — какими бы странными и неправильными вы бы нас ни считали. Потому что мы — семья. И в нашей семье — свои правила. Правила честности. Правила приятия. Правила любви. Пусть даже такой.»

Она допила кофе и решительно поставила чашку на стол. Солнце уже поднялось выше и заливало кухню золотым светом. Птицы за окном всё так же пели. Кот всё так же спал на крыльце. Ольга вдруг поняла, что, несмотря на все свои страхи, она не жалеет ни о чём. Она впервые в жизни была собой, той кем хотела быть. И если её дочери когда-нибудь узнают об этом — что ж, пусть узнают. Она встретит их реакцию с достоинством и примет последствия.

— --

16 июля, четверг. Кондитерская «Сладкий дом»

Александр стоял у рабочего стола, сегодня он делал крем. Собственно всю работу делал миксер, а ему оставалось только следить за ним и добавлять ингредиенты. Самое время подумать.

Сегодня мысли крутились вокруг Алисы. О том разговоре в коридоре, когда она, голая, стояла перед ним. Он до сих пор чувствовал её сосок, упирающийся в его ладонь. Её дыхание на его шее. Её голос: «Я всегда готова для тебя, папа». И его собственное желание — дикое, неуправляемое, которое он тогда подавил, но которое никуда не делось.

Он хотел её. Каждую ночь, ложась спать, он прокручивал эту сцену в голове: как она встаёт перед ним на колени, как берёт в рот, как он входит в неё — медленно, потому что она ещё девственница. И каждый раз он кончал — либо с Ольгой, думая об Алисе, либо в душе, торопливо, со стыдом, который, впрочем, уже почти прошёл.

Ольга знала. Это не будет изменой. Но вопрос оставался: готов ли он? Готов ли переступить эту черту — уже не в фантазиях, а в реальности? Он не знал. Он боялся. Но желание становилось сильнее с каждым днём.

Он выключил миксер и задумался о Диане. Раньше он никогда не смотрел на старшую дочь так — она была просто его ребеноком, любимой, но без какой-либо примеси. Всё изменилось после того, как он увидел тот рисунок Инги. Обнажённая Диана, на грани оргазма, с раздвинутыми ногами и запрокинутой головой. Этот образ врезался в память, и теперь он нет-нет да и всплывал перед глазами.

Он думал о её ориентации. О том, что год назад он, наверное, пришёл бы в ужас, узнав, что его дочь — лесбиянка. Консервативное воспитание, которое он получил, говорило, что это неправильно, что это извращение. Но теперь... Теперь, после всего, что случилось с ним самим, какое право он имел осуждать? Человек, который трахая свою жену, представляет младшую дочь, не может осуждать старшую за то, что та любит женщину. Это было бы лицемерием. И он это понимал. Но кроме этого понимания было и то, что пришло в его жизнь совсем недавно — Ольгины «измены» и его возбуждение от них!

Поэтому он принял ориентацию Дианы. Не просто смирился — действительно принял. И теперь, когда он думал о ней и Инге, он не чувствовал отвращения. Наоборот — ему было любопытно. Как они вместе? Что они делают? Он представлял их тела сплетёнными — их страсть, их секс. И эти мысли... возбуждало его.

Инга. Её хрупкая, мальчишеская фигура. Маленькая грудь, выступающие ключицы, худые бёдра. Такая не похожая на женственные формы Ольги или юную, но уже женственную Алису. И всё же в ней была своя красота — странная, необычная, но манящая. Он видел её голой — мельком, в подсобке, когда она переодевалась. И эти воспоминания были манящими.

Он думал о том, как она выглядит в постели. Возбуждённой. Кончающей. Он не видел этого, но воображение дорисовывало: её голова запрокинута, короткие тёмные волосы, и так все время взлохмаченные, в беспорядке, губы приоткрыты в стоне, а между раздвинутых ног — голова его старшей дочери. И эта картина заводила его сверх меры.

Она была любовницей его дочери. И это было... странно. Но и удивительно. Каким-то образом эти неправильные по всем параметрам отношения, естественным образом вписались в их семью и не казались чем-то из ряда вон. Как будто Инга и Диана были созданны друг для друга.

Александр убрал крем в холодильник и вытер руки. Пора было поговорить с ней.

— --

Чуть позже. Подсобка

Инга собирала свои вещи. Она уже закончила эскизы для меню и теперь складывала карандаши в пенал. Когда Александр вошёл, она подняла голову и улыбнулась — но улыбка тут же угасла, когда она увидела его лицо. Слишком серьёзное.

— Дядь Саш? Что-то случилось?

— Ничего. Просто хочу поговорить. Я присяду?

Она кивнула, и он сел на соседний стул. Несколько секунд молчал, подбирая слова.

— Инга, это о вас с Дианой, — сказал он наконец. — О ваших отношениях.

Инга побледнела. Её пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели.

— Я... — она запнулась. — Я понимаю. Вы считаете, что это неправильно. Что это извращение. Что мне больше не место в вашем доме. Я...

— Стоп, — перебил Александр. — Ничего такого я не сказал.

Она замолчала, глядя на него огромными, испуганными глазами.

— Я не буду врать, что считаю это нормальным, — продолжал он. — Я воспитан иначе. Мои родители, если бы узнали о таком, отреклись бы от меня. Но... — он помолчал. — Я не мои родители. И после всего, что случилось за последние месяцы... — он не стал уточнять, что именно случилось, — я больше не имею права осуждать. Никого.

Инга слушала, затаив дыхание.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не против. Я одобряю. Ты... ты прекрасная девушка, Инга. Талантливая. Очень красивая — и с каждым днём становишься только красивее. Ты, наверное, лучший выбор, который Диана могла сделать. Я вижу как вы счастливы и мне этого достаточно.

— Вы правда... не против? — прошептала она.

— Правда. Но есть кое-что ещё. — Он наклонился ближе. — Твои родители. Если они узнают... ты ведь понимаешь, что они вряд ли отнесутся так же спокойно?

Инга опустила глаза:

— Я знаю. Я боюсь этого. Каждый день.

— Так вот. Если случится худшее — если они узнают и не примут, если тебе понадобится куда-то уйти... Ты можешь прийти к нам. Не «переночевать». Жить. На совсем. Мы с Ольгой уже говорили об этом, и она согласна. Ты часть семьи, Инга. И мы своих не бросаем.

Инга ничего не сказала. Она просто сидела и смотрела на него, и вид у неё был такой, будто она вот-вот расплачется.

Александр вдруг усмехнулся:

— И ещё кое-что. Я тебя все же выгоняю.

Она вздрогнула, лицо её стало совсем испуганным.

— Что?

— Выгоняю. Из этой подсобки. Я выкупил соседнее помещение — помнишь, там раньше был магазин тканей? — Он усмехнулся, глядя на её вытянувшееся лицо. — Ремонт, освещение — и там будет целая комната для тебя. Твоя мастерская. Не уголок среди мешков с мукой. Настоящая студия.

— Дядь Саш... — она не могла подобрать слов. — Я... вы... это...

— Будешь рисовать свои картины в нормальных условиях. И, может быть, даже учеников брать. Когда-нибудь.

Инга вдруг засмеялась — сквозь слёзы, которые всё-таки потекли.

— Вы меня напугали! Я думала, всё, конец.

— Прости, не удержался, — он улыбнулся. — Так ты согласна переехать в новую мастерскую?

— Я... да. Конечно, да. Спасибо. Я не знаю, что ещё сказать... Спасибо. За всё. За то, что вы меня не выгоняете. За то, что принимаете. За то, что даёте шанс.

Александр встал и положил руку ей на плечо:

— Ты заслужила этот шанс. И ещё много чего заслужила. Не забывай об этом.

Инга вытерла подступившие слёзы рукавом толстовки и улыбнулась. Тепло, искренне. В груди словно наступила весна — стало так тепло и легко.

— Я запомню, — сказала она. — Обещаю.

— Вот и славно! — Александр ободряюще улыбнулся. — Готова ехать в "Фазан"?

— --

16 июля, четверг. Дом, комната Алисы

Алиса разбирала корзину с чистым бельём, которое мать выстирала ещё вчера. Она лениво перебирала футболки, носки, полотенца, пока в руках не оказались кружевные трусики — кремовые, на несколько размеров больше, явно не её и не Дианы. Мамины. Должно быть, попали по ошибке. Она хмыкнула, покрутила их на пальце и направилась в спальню родителей, чтобы положить на место.

В спальне было тихо и солнечно. Мама вышла в магазин. Алиса открыла ящик с бельём — тот самый, где мать хранила лифчики, трусики, чулки. Она аккуратно сложила трусики и положила их на место, но тут её рука наткнулась на что-то твёрдое. На что-то, чему явно не место среди нижнего белья. Она сунула руку глубже и нащупала гладкий пластиковый корпус. Телефон. Старенький, с потёртым экраном — мама ходила с ним год назад, пока не купила новый. «Левый», — догадалась Алиса. Она сама держала такой для своих делишек, так что сразу поняла. Её неуемное любопытство кольнуло где-то в груди.

Она нажала кнопку — экран загорелся. Пароля не было. Ай-яй-яй, мама.

На экране горела страница сайта знакомств. Анкета «Лины, 36». И фотография.

Алиса замерла. Голая женщина. На снимке не было лица — кадр обрезан чуть выше подбородка, так что видны были только губы, подбородок, шея, груди и ниже. Но Алиса узнала эту фигуру мгновенно. Полные бёдра, округлый живот с лёгкими растяжками после родов, большая грудь с тёмными ореолами сосков. И родинка на левом бедре — приметная, в виде сердечка, она видела её сотни раз, когда мать ходила по дому в нижнем белье или переодевалась. А ещё — интерьер. Покрывало на кровати, прикроватная тумбочка, рисунок обоев. Это была спальня её родителей. Эти снимки были сделаны здесь, в этом доме, этой самой комнате!

«Это мама. Господи, это моя мама».

Ольга Андреевна, учительница истории, мать троих детей, лежала на кровати с широко раздвинутыми ногами. Это не та женщина, которую Алиса знала всю жизнь! На фото была... шлюха. Грязная, похотливая, прекрасная. Огромная грудь. Гладко выбритый лобок. И мамины пальцы, ласкающие во влажную вагину. Алиса узнала их — руки, что гладили её по голове в детстве, что завязывали банты. Теперь они мастурбировали. На камеру.

Алиса почувствовала, как сердце ухнуло в пятки, а затем — подскочило к горлу. Первой реакцией был шок. Чистый, незамутнённый шок. Её мать выставляет себя голой перед незнакомцами! Хочет, чтобы на неё смотрели. Чтобы её хотели.

А потом пришло возбуждение. Горячее, острое, совершенно неожиданное. Алиса смотрела на обнажённое тело матери, и между ног становилось горячо и влажно. Она сама сидела на этом сайте. Она тоже выкладывала свои фото. Она тоже получала от этого удовольствие. И теперь она поняла: мама — такая же. Мама тоже извращенка. Мама тоже эксгибиционистка. Мама тоже хочет, чтобы на неё дрочили незнакомцы.

«Мы с ней похожи, — пронеслось в голове. — Господи, мы с ней похожи больше, чем я думала».

Она пролистала анкету дальше. Там были ещё фото. Более откровенные. Мать на четвереньках — выставляет на показ свои дырочки. Мать с чем-то похожим на сперму на лице — здесь кадр был так же обрезан, захватывая только губы и подбородок, но Алиса узнала изгиб челюсти. Подпись: «Кончи мне на лицо».

Алиса закусила губу. Её пальцы дрожали, но она не могла оторваться. Она залезла в память телефона — в галерею. Там было ещё. И на этих фото лицо не было скрыто! Это точно была она! Фотографии, которые мать не выложила на сайт. Самые откровенные. Снятые явно для кого-то конкретного — наверное, для папы. Мать в школьном кабинете, голая, у доски. Мать на учительском столе, с раздвинутыми ногами. Мать с... с членом во рту.

Алиса сглотнула. Это был явно не папин член! Он был юным. Это был член подростка.

Она открыла сообщения. Переписка с кем-то, подписанным как «Молчаливый». И там был ещё больший шок! «Я твой ученик. Узнал тебя по фигуре». «Я дрочу на тебя каждый день». «Я хочу увидеть тебя вживую». И ответы матери — сначала осторожные, потом всё более откровенные. А потом — подробности. Когда. Где. Как. И главное — приглашения на «консультации».

В голове Алисы начал складываться пазл. Те обрывки разговора, которые она слышала, подглядывая за родителями. Как папа называл маму «шлюхой» — и та стонала от удовольствия. Как она рассказывала ему про «ученика», про «консультацию», про то, как она «взяла в рот». Тогда Алиса думала, что это просто грязные фантазии, которые они озвучивают в постели. Теперь она поняла: это была не фантазия. Это была реальность. Мать трахалась с учеником — с кем-то из школы, с кем-то, кто, может быть, сидит с ней, Алисой, на соседней парте. И отец знал. Не просто знал — одобрял. Возбуждался на это!

«Родители — свингеры, — подумала Алиса. — Или что-то вроде. Папа разрешает маме трахаться с другими. И ему это нравится».

Эта мысль должна была вызвать отвращение. Вместо этого она вызвала... надежду. Если папа принимает маму такой — распутной, грязной, извращенной, — может быть, он примет и её? Может быть, он всё же исполнит её, Алисы, мечту?

Её родители — извращенцы. Их жизнь пропитана этой тёмной, запретной похотью. И это означало, что у неё есть шанс.

Алиса аккуратно положила телефон на место, под стопку белья — туда, где он лежал раньше. Она решила пока никому ничего не рассказывать. Ни Диане. Ни Инге. Ни тем более маме. Она хотела сначала всё обдумать. Она открыла свой телефон и быстро нашла мамину анкету на сайте — это не сложно, зная имя и аватар. Алиса решила следить за её постами. Это было... волнующе. Она будет знать, что мать выкладывает новые фото. Будет видеть их. Может даже решится оставить комментарий.

Она вернулась в свою комнату, села на кровать и только тогда заметила, насколько сильно возбуждена. Трусики намокли. Соски напряглись. Она закрыла глаза и попыталась понять, что чувствует. Шок прошёл. Осталось возбуждение. И не только от того, что она узнала про родителей. А от того, что она увидела мать голой. По-настоящему голой. Не мельком, не случайно, а нарочно — выставленной напоказ. И это зрелище её завело.

«Я возбуждаюсь на собственную мать, — подумала Алиса. — Я хочу папу. Я хочу Ингу. Я хочу Диану. Я хочу... всех. Я извращенка. Но, кажется, это у нас семейное».

Она легла на кровать и запустила руку в трусики. Пальцы скользнули по влажным складкам. Она закрыла глаза и представила мать — такой, какой видела её на фото. Голой. Развратной. Прекрасной. И отец смотрит на неё. И они вместе...

Алиса застонала и ускорила пальцы. Оргазм накатил быстро — острый, яркий, сладкий. Она кончила с мыслью о том, что её семья — самая извращённая, самая грязная, самая прекрасная семья на свете. И она была счастлива быть её частью.

— --

16 июля, четверг, вечер. Ресторан «Золотой фазан»

Инга стояла в кабинете Елены Викторовны и чувствовала, как дрожат колени. Александр, как всегда, был рядом — молчаливый, спокойный, надежный. Перед ними на большом столе лежали картины. Инга долго думала, но все же решила привезти ту, что забраковали в прошлый раз. Она её переделала, получилось нечто новое, как ей думалось, интересное. Но сейчас, с каждой минутой, ей казалось что это было зря. Из-за блесток картина стала хуже. И вообще все отвратительно!

Елена Викторовна рассматривала картины долго. Очень долго. Инга считала секунды по ударам сердца — раз, два, три... Она переминалась с ноги на ногу, сцепляла и расцепляла пальцы, кусала губу. И с каждым ударом сердца нервничала все больше. Наконец управляющая подняла глаза и сказала:

— Вот эта, — она указала на новую версию персикового тарта, — то, что я просила. Цвета ярче, персики сочнее. Тени легли правильно. Композиция стала динамичнее. Хорошая работа. Очень хорошая. А эта... — она взяла в руки старую версию с блестками, чуть повернула её к свету, и блестки заиграли, рассыпая микроскопические искры, — а это уже не просто хорошая работа. Это находка. Текстура. Объём. Блеск. Как вам это пришло в голову?

— Я... я увидела, как украшают пирожные кандурином, — пробормотала Инга. — И подумала: а что, если попробовать на картине? Это случайно получилось. Я не специально.

— Многие гениальные вещи сделаны случайно, — Елена Викторовна чуть улыбнулась. — Я забираю обе. Новая прекрасно встанет в основную витрину. А эта, с блестками, пойдёт в VIP-зал. Там можно выставить освещение под таким углом, что ваши персики будут играть идеально.

Инга открыла рот, но слова не шли. Елена Викторовна тем временем уже открыла ящик стола и достала конверты — один за другим.

— Давайте посчитаем. Основной заказ: пять картин по пятьдесят тысяч. Итого двести пятьдесят. Премия — за то, что уложились в срок, как и обещала. И дополнительная картина — я плачу за неё отдельно и по двойной ставке. Сто тысяч. Итого — четыреста тысяч рублей.

В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что Инга слышала, как бьётся её сердце. Четыреста тысяч. Эта цифра не укладывалась в голове. Она смотрела на конверты и не могла пошевелиться. Четыреста тысяч — это больше, чем её мать зарабатывала за год! Это сумма, которую она никогда в жизни не держала в руках. Даже не видела.

— Это... это слишком много, — прошептала она. — Вы... вы ничего не перепутали?

— Инга, — Елена Викторовна посмотрела на неё строго, но с тёплой улыбкой, — я никогда ничего не путаю в расчётах. Это цена вашего труда. И она справедлива. Ваш талант стоит гораздо больше. Следующий заказ будет оплачен выше. Кстати, о следующем заказе. Вы когда-нибудь расписывали стены?

Инга моргнула, всё ещё пытаясь переварить происходящее.

— Стены? Нет. Никогда.

— У меня есть знакомый. Он открывает пиццерию. Ему нужен художник для внутреннего оформления — роспись стен, картины, меню, всё в едином стиле. Я прекомендую вас. Если хотите — попробуйте свои силы. Материалы предоставят. Распишете пробный фрагмент, и если получится — возьмётесь за проект. Если нет — ну, значит, нет.

— Я... — Инга перевела взгляд на Александра, ища поддержки. — Я не знаю. Я никогда...

— Попробуй, — сказал он. — Ты уже попробовала то, чего никогда не делала, и посмотри, что получилось. Стены — это просто большой холст. Ты справишься.

— Я боюсь, — честно сказала она. — Очень боюсь.

— Это нормально, — кивнула Елена Викторовна. — Все боятся. Но вы попробуйте. Хотя бы фрагмент. Я дам вам контакты.

Инга глубоко вдохнула, задержала дыхание на секунду, выдохнула.

— Я попробую.

— Вот и отлично.

Инга взяла конверты со стола, но не ушла. Она мялась, переступая с ноги на ногу, явно пытаясь решиться на что-то. Александр, уже взявшийся за ручку, остановился и вопросительно поднял бровь.

— Инга?

— Я... можно ещё вопрос? — она посмотрела на Елену Викторовну и тут же отвела глаза. — Это не по работе. Это личное.

Елена Викторовна откинулась на спинку кресла.

— Слушаю.

— У вас... у вас есть дресс-код? — выпалила Инга и тут же пожалела об этом. Вопрос прозвучал глупо, по-детски.

— Дресс-код? — управляющая приподняла бровь. — В каком смысле?

— Ну, для посетителей. Чтобы войти. Нужно быть в вечернем платье? Или в костюме? Или... — она запнулась.

Елена Викторовна чуть улыбнулась.

— У нас нет строгого дресс-кода. Но настоятельно рекомендуется не повседневная одежда. Вечернее платье, выходной костюм, что-то в этом роде. Большинство гостей приходят именно так. А почему вы спрашиваете?

Инга глубоко вдохнула.

— Я хотела привести сюда родителей. На ужин. За свой счёт, конечно. — Она сжала конверты в руке, будто они могли придать ей смелости. — В эти выходные. Или в следующие. Когда у вас будет свободный столик.

В кабинете повисла тишина. Елена Викторовна смотрела на Ингу — и в её глазах читалось что-то, чего Инга не ожидала. Не удивление. Не снисходительность. Скорее — понимание.

— Вы хотите показать родителям, где работаете, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да. — Инга сглотнула. — Ну, не совсем работаю. Рисую. Но они... они не верят. Что я чего-то стою. Что мои картины висят в настоящем ресторане. Что мне за них платят. Я хочу, чтобы они увидели. Своими глазами.

— И чтобы попробовали десерты, которые вы рисовали, — добавила Елена Викторовна.

Инга кивнула, не поднимая глаз.

Елена Викторовна помолчала. Потом открыла ежедневник и пробежалась взглядом по странице.

— В эту субботу и воскресенье у нас все столики забронированы. — Инга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Но я найду вам столик.

— Что? — Инга подняла глаза.

— Я сказала: я найду вам столик, — повторила Елена Викторовна спокойно. — У нас есть резерв на такие случаи. Для особых гостей и экстренных случаев. В субботу, в семь вечера. Устроит?

— Но... — Инга растерялась, — вы же сказали, что всё забронировано...

— Я управляющая, — отрезала Елена Викторовна с той же полуулыбкой. — Я могу кое-что решать. Тем более для художника, чьи картины украшают мой ресторан. Кстати, о картинах — когда ваши родители увидят их на стенах, они, возможно, поймут. А возможно, и нет. Но вы должны попробовать.

Инга стояла, не в силах вымолвить ни слова. Александр, стоявший рядом, мягко коснулся её плеча.

— Она согласна, — сказал он за неё. — Спасибо, Елена Викторовна.

— Пожалуйста. — Управляющая снова взглянула на Ингу. — И не волнуйтесь насчёт дресс-кода. Если ваши родители придут в обычной одежде, их пустят. Но если вы хотите, чтобы вечер был особенным, я бы советовала что-то нарядное. Для вашей мамы — платье. Для отца — хотя бы пиджак. Это создаст настроение. В конце концов, они идут в лучший ресторан города. — Она сделала паузу. — Я распоряжусь чтобы повара постарались для вас особо тщательно. Как для ВИП-гостей.

— Я... я не могу... — начала Инга.

— Можете, — перебила Елена Викторовна. — Я же говорила: вам надо быть увереннее и ценить себя! Так что не спорьте с администрацией.

Инга закрыла рот. Александр улыбнулся и подтолкнул её к двери.

— Спасибо, — выдохнула она на пороге.

— Не за что. Жду вас в субботу. С родителями.

Когда они вышли из ресторана, Инга прислонилась к стене и несколько минут просто дышала. Александр стоял рядом и молчал.

— Она сказала даёт мне ВИП-столик.

— Я слышал.

— Дядь Саш... — Инга подняла на него глаза. — Это правда? Или я сплю? Эти деньги... Это огромная сумма!

— Ты не спишь. — Он улыбнулся. — Привыкай. Ты теперь художник, с которым считаются. У тебя появляется репутация.

Инга прижала конверты к груди и зажмурилась. Потом открыла глаза и сказала:

— Мне нужно купить маме платье. И папе — костюм. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас?

— Да. У меня теперь есть деньги. — Она потрясла конвертами. — И я хочу, чтобы они выглядели достойно. Чтобы они не стеснялись. Чтобы всё было... По высшему разряду!

Александр посмотрел на неё и кивнул.

— Тогда поехали. Я знаю хороший магазин. Ещё успеваем.

— --

17 июля, пятница, ранее утро. Дом, комната Алисы

Алиса лежала на кровати, закинув ноги на стену, и смотрела в потолок. Наушники с кошачьими ушками, подаренные Ингой, лежали рядом — она пыталась слушать музыку, чтобы отвлечься, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же — к маминой анкете на сайте. К этому тёмному, извращенному секрету.

Весь вчерашний день она ходила сама не своя, переваривая. Сегодня было легче — шок прошёл, уступив место холодному, расчётливому анализу. Алиса умела так: отключать эмоции и думать, как стратег. Она делала так, когда планировала свои провокации с отцом, и сейчас, когда в руках у неё оказалась информация похлеще любого оружия, она собиралась использовать её с умом.

«Мама трахается с кем-то сильно младше себя. Папа знает об этом. Он называет её шлюхой и возбуждается от того, что она ему «изменяет». По моему это называется свингеры. Или куколды. Или... А не важно!».

Она прокрутила эти факты в голове ещё раз. Они не вызывали отвращения. Они вызывали азарт. Потому что теперь она знала: её отец — не моралист. Он не из тех, кто ужаснётся при мысли об измене. Он уже переступил эту черту, разрешив жене трахаться с подростком. И если Ольга смогла убедить его, что секс с учеником — это нормально, то, может быть... может быть, Алиса сможет убедить его, что секс с дочерью — тоже?

«Но почему он тогда уходит? — спросила она себя. — Каждый раз, когда я перед ним голая, когда я предлагаю ему себя, он уходит! Я вижу, что он хочет меня! Но он уходит. Что его держит?»

Раньше она думала, что его держит мораль. Что он считает инцест чем-то запредельным, через что нельзя переступить. Но теперь, зная о его согласии на мамины измены, она уже не была в этом уверена. Мораль тут явно была не при чём.

«Может быть, он боится не инцеста как такового, — размышляла она, — а последствий? Что я потом пожалею? Что это разрушит наши отношения отца и дочери? Что мама, даже сама будучи настолько развратной — не простит? Что это разрушит семью?»

Если так, то задача упрощалась. Ей нужно просто доказать ему, что последствий не будет. Что она не пожалеет. Что всё будет хорошо.

«Как мне это сделать?»

Она села на кровати и обхватила колени руками. Идеи начали складываться в план — пока ещё смутный, но уже различимый.

— --

17 июля, пятница. Торговый центр «Акварель»

Ольга вышла из дома в приподнятом настроении. Сегодня она собиралась сделать то, что давно откладывала: купить новое бельё. Не простое, не повседневное, а такое, от которого у Александра перехватит дыхание. И, может быть, не только у него. Она уже предвкушала, как зайдёт в примерочную, скинет одежду, наденет что-то кружевное, полупрозрачное — и сделает несколько снимков для мужа. Это было так возбуждающе, что заводило её не меньше, чем предвкушение секса.

Магазин белья встретил её прохладой и тонким ароматом духов. Ольга выбрала несколько комплектов: один — чёрный, лаконичный, с кружевными полупрозрачными чашечками лифчика; второй — красный, вызывающий, почти вульгарный; третий — нежно-розовый, с кружевными вставками. Она заперлась в примерочной, скинула платье и начала примерять.

Чёрный сел идеально. Ольга повертелась перед зеркалом, поправила бретельки, выгнула спину — и осталась довольна. Она достала телефон и сделала первое фото: рука на бедре, взгляд в объектив, губы чуть приоткрыты. Второе: она наклонилась вперёд, демонстрируя декольте. Третье: развернулась спиной, показывая кружевные трусики, которые почти ничего не прикрывали. Она отправила снимки Александру и подписала: «Выходные будут жаркими. Выбирай, в чём меня трахнуть».

Потом примерила красный. В нём она чувствовала себя особенно развратной. Снова фото — на этот раз более откровенные: она села на скамейку в примерочной, раздвинула ноги, сфотографировала себя снизу, сдвинув трусики в сторону, открывая себя. Отправила.

Розовый комплект — последний. Но уже порядком возбудившись, Ольга решила пойти дальше. Она надела только лифчик — кружевной, полупрозрачный, с тонкими бретельками, — а трусики оставила лежать на скамейке. Встала перед зеркалом, поправила волосы, а затем медленно, глядя на своё отражение, раздвинула ноги и поднесла телефон ниже. Сделала фото. Её гладко выбритая киска, влажная от возбуждения, была видна во всех деталях. Она отправила снимок Александру с подписью: «Хочу, чтобы ты смотрел на меня. Хочу, чтобы ты хотел меня. Я твоя шлюха».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Ты невыносима. Я хочу тебя прямо сейчас. Красный. Обязательно красный. И розовый тоже. С нетерпением жду вечера!». Ольга улыбнулась, спрятала телефон и, купив все три комплекта, вышла из магазина.

Но она не пошла к выходу. Возбуждение, подогретое фотосессией, требовало продолжения. Ольга заметила вывеску секс-шопа в дальнем конце галереи и, поколебавшись секунду, направилась туда. Она вошла в него с чувством, средним между любопытством и смущением. Ольга никогда не бывала в таких местах — все свои игрушки заказывала через интернет, тщательно заметая следы. Здесь же всё было выставлено напоказ: кожаные маски, плети, наручники, вибраторы всех форм и размеров. В воздухе пахло ароматическими свечами и чем-то ещё, неуловимо пряным.

— Добрый день, — раздался голос за спиной. — Я могу вам помочь?

Продавщица была молодой — лет двадцати пяти, не больше. Короткая стрижка, пирсинг в носу, татуировка на запястье. На бейджике значилось «Лика». Двигалась она легко, уверенно, как человек, который давно и без стеснения работает с «деликатными» товарами.

— Я... — Ольга замялась, но потом взяла себя в руки. Она — взрослая женщина. Она имеет право покупать что хочет. — Мне нужно что-то... особенное. Бельё. Но не обычное. Что-то, что... ну, вы понимаете.

Лика улыбнулась — не покровительственно, а тепло, понимающе.

— Для особого случая? Или на каждый день?

— Для любовника, — честно ответила Ольга. — Чтобы он... удивился.

— Тогда вам сюда. — Лика провела её к дальней стойке, где висели комплекты из кожи и латекса. Ольга замерла перед выбором. Особенно её внимание привлёк один — тонкие чёрные ремешки, перекрещивающиеся в замысловатом узоре. Он выглядел как одежда — и одновременно как её отсутствие.

— Это «Покорность», — сказала Лика, проследив её взгляд. — Очень популярная модель. Кожа натуральная, мягкая, но держит форму. Регулируется по фигуре. Хотите примерить?

— Да, — выдохнула Ольга.

В примерочной она сняла платье и оставшись лишь в белье. Она взяла в руки кожаные ремешки и вдруг поняла, что не имеет ни малейшего представления, как их надевать. Где верх? Где низ? Какой ремешок за что цепляется?

— У вас всё в порядке? — голос Лики раздался из-за шторки.

— Я... — Ольга замялась, чувствуя себя полной дурой. — Я не совсем понимаю, как это... как оно...

Шторка чуть приоткрылась.

— Хотите, я помогу? — спросила Лика, и в её голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Только профессиональное участие.

Ольга колебалась секунду. Потом кивнула:

— Да. Помогите.

Лика вошла в примерочную и задёрнула шторку за собой. В небольшом пространстве стало вдруг тесно, и Ольга остро ощутила свою полуобнажённость. Она стояла перед незнакомой молодой женщиной в одном кружевном лифчике и трусиках, а та спокойно, будто имела дело с манекеном, разбирала кожаные ремешки.

— Сначала снимаем вот это, — сказала она, кивая на Ольгино бельё. — Оно будет мешать. Комплект надевается на голое тело.

Ольга сглотнула. Потом расстегнула лифчик и спустила трусики. Осталась полностью обнажённой перед этой девушкой. Лика не отвела глаз, не смутилась. Она просто взяла первый ремешок и начала оборачивать его вокруг талии Ольги.

— Вот так... теперь этот — через плечо... под грудь... а этот — по бёдрам...

Её пальцы скользили по коже Ольги — легко, но уверенно. Она поправляла ремешки, затягивала пряжки, касалась то ключицы, то живота, то внутренней стороны бедра. Прикосновения были деловыми, но от каждого из них Ольгу бросало в дрожь. Она чувствовала, как соски напрягаются, как внизу живота разливается знакомый жар.

— Вы очень красивая, — вдруг сказала Лика, тихо. — У вас потрясающая фигура. Не каждая женщина в вашем возрасте может похвастаться такой.

— Мене сорок один, — сказала Ольга, и её собственный голос прозвучал хрипло.

— Вы выглядите моложе, — Лика улыбнулась и провела пальцами по ремешку, огибавшему грудь Ольги. Костяшки чуть задели сосок, и Ольга вздрогнула. — Простите. Не специально.

«Специально», — подумала Ольга. И от этой мысли возбуждение стало только острее.

Лика продолжала возиться с ремешками, но теперь её движения стали другими — более медленными, более... ласкающими. Она поправила пряжку на талии, и её ладонь скользнула по животу Ольги. Поправила ремешок на бедре, и её пальцы задержались на коже чуть дольше. Ольга чувствовала, как её тело предаёт её: соски напряглись до предела, влага потекла по внутренней стороне бедра. Она знала, что Лика это видит. И Лика действительно видела.

— Вам идёт, — сказала она, отступая на шаг и разглядывая Ольгу. — Очень. Кожа подчёркивает всё, что нужно. Ваш любовник будет в восторге.

— Вы думаете? — голос Ольги дрогнул.

— Уверена, — Лика шагнула ближе. — Вот здесь только... — она потянулась к ремешку, пересекавшему грудь Ольги, и чуть сдвинула его. Её пальцы снова задели сосок, и Ольга тихо застонала.

— Чувствительные? — спросила Лика почти шёпотом.

— Да... — выдохнула Ольга.

Лика больше не притворялась, что поправляет ремешки. Она положила ладонь на грудь Ольги и мягко сжала. Ольга застонала громче и подалась навстречу. Тогда Лика шагнула за её спину, обхватила ладонями плечи, провела по ним, спустилась к талии, к бёдрам. Одна рука легла на живот Ольги, другая скользнула ниже — туда, где кожаные ремешки обрамляли гладко выбритый лобок.

— Вы такая влажная, — прошептала Лика ей на ухо. — Вам это нравится, да?

— Да... — простонала Ольга.

Пальцы Лики скользнули по складочкам, обвели клитор, и Ольга застонала. Лика приняла этот стон как приглашение. Её пальцы начали двигаться — медленно, круговыми движениями, лаская клитор. Ольга вцепилась в стены, чтобы не упасть. Она смотрела в зеркало на себя — на своё тело в кожаных ремешках, на свои раздвинутые ноги, на Лику стоящую у неё за спиной. Это было самое развратное зрелище в её жизни.

Лика ускорила движения. Её пальцы вошли внутрь — сначала один, потом два. Ольга застонала громче. Она чувствовала, как приближается оргазм. Лика, почувствовав это, вдруг намотала её волосы на кулак и резко потянула назад. Голова Ольги запрокинулась. Боль смешалась с возбуждением, и этого оказалось достаточно. Она кончила — с громким, сдавленным криком, который потонул в шуме музыки, игравшей в зале. Её тело содрогалось в руках Лики, мышцы сжимались в пустоте, и она чувствовала, как по бёдрам течёт.

Несколько секунд они стояли молча. Потом Лика осторожно отпустила её волосы и отступила на шаг.

— Простите, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Мне показалось, что вам это нужно. Я... иногда я слишком увлекаюсь.

Ольга обернулась. Лика стояла, опустив глаза, и на её щеках проступил румянец. Татуировка на запястье — какая-то птица — чуть подрагивала в такт пульсу.

— Это было именно то, что мне нужно, — сказала Ольга тихо. — Даже больше. Я надеюсь, что не доставила вам... неудобств.

— Что вы! — Лика подняла глаза и улыбнулась — на этот раз не профессионально, а искренне. — Мне... мне очень понравилось. Вы такая отзывчивая. И очень красивая. Правда.

Ольга почувствовала, как краска заливает щёки. Она только что кончила в руках молоденькой продавщицы в примерочной секс-шопа, и они обе делали вид, что это нормально. Но, кажется, это и было нормально — для той жизни, которую она теперь вела.

— Можно вас попросить ещё кое о чём? — спросила она, всё ещё тяжело дыша.

— Конечно.

— Сфотографируйте меня. В этом... в этом белье. Для мужа, — Ольга протянула девушке свой мобильник.

Лика взяла телефон и сделала несколько снимков. Ольга в одних кожаных ремешках — грудь открыта, промежность доступна, тело ещё блестит от влаги после оргазма. Она смотрела в камеру с довольным выражением лица.

— Вашему мужу очень повезло, — сказала Лика, возвращая телефон. В её голосе проскользнула нотка, которую Ольга сразу уловила — лёгкое разочарование. Как будто Лика надеялась на что-то, но не оправдалось.

— Знаете, — ответила Ольга, убирая телефон в сумку, — ещё неизвестно, кому повезло больше. Ему со мной — или мне с ним. Ведь муж разрешает мне быть развратной. С кем я захочу.

В глазах Лики промелькнуло понимание. Она улыбнулась — хитро, как женщина, которая только что узнала что-то важное.

— Тогда у вас идеальный брак, — сказала она.

— Почти, — Ольга улыбнулась в ответ.

Она оделась, поправила волосы, взяла комплект и подошла к кассе. Лика пробила покупку и вдруг достала из-под прилавка карту — бонусную, с золотым тиснением.

— Возьмите, — сказала она. — Это карта постоянного покупателя. Скидка десять процентов на все следующие покупки. А на обороте... — она перевернула карту, и Ольга увидела номер телефона, написанный маркером, —. ..другие бонусы. Если захотите.

Ольга взяла карту и посмотрела на номер. Потом подняла глаза на Лику.

— Ради таких бонусов, — сказала она с лёгкой улыбкой, — я обязательно зайду ещё. И, возможно, не раз.

Лика чуть покраснела, но выдержала взгляд.

— Я буду ждать.

Ольга вышла из секс-шопа, с отличным настроением. Ещё одно эротическое приключение, о котором она расскажет вечером мужу, и которое может вырасти в нечто большее — карточка с номером Лики была бережно спрятана в кошелек. Ольга никогда не пробовала с девушкой и сейчас это было спонтанно, неосознанно. Она ещё не поняла как к этому относиться, с одной стороны влечения к девушкам она не испытывла, а с другой — противно ей не было. Оргазм был сильный и сладкий, пальчики Лики были нежны и умелы, но хочет ли она испытать это еще раз? Или нечто большее? Ответа у неё пока не было. Но номер она сохранит!

— --

Ольга решила немного прогуляться по торговому центру, наслаждаясь ощущением лёгкго возбуждения после оргазма. И тут она увидела их — Игоря и его мать. Они шли по галерее второго этажа — Игорь, как всегда опрятно одет, в рубашке под галстук, и рядом с ним женщина лет тридцати семи, симпатичная, с короткой стрижкой и спортивной фигурой. Оксана Владимировна, мать Игоря. Ольга знала её только заочно — видела на родительских собраниях. Но сейчас, увидев её вблизи, Ольга отметила несколько деталей.

Во-первых, Оксана выглядела младше своего возраста. Во-вторых, она была довольно привлекательной: правильные черты лица, стройные ноги, подтянутая фигура — возможно, в прошлом спортсменка, подумала Ольга. И, в-третьих, она была немного похожа на саму Ольгу. Рост, лицо, прическа, цвет волос. Только грудь существенно меньше. Ольга поймала себя на странной мысли: Игорь влюбился в неё потому что она похожа на его мать, о сексе с которой он мечтает.

Они столкнулись почти лицом к лицу у витрины книжного магазина. Игорь замер, увидев Ольгу, и его лицо мгновенно залилось краской. Он опустил глаза, пробормотал: «Здравствуйте, Ольга Андреевна». Оксана обернулась, узнала учительницу и вежливо улыбнулась.

— Ольга Андреевна! Какая неожиданность. Добрый день!

— Добрый день, Оксана Владимировна, — Ольга улыбнулась в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Игорь, рада тебя видеть.

Игорь пробормотал что-то невразумительное и уставился в пол. Оксана, не замечая его смущения, обратилась к Ольге:

— А мы тут за учебниками для летней подготовки. Вы же знаете, Игорь у нас отличник, но я считаю, что повторение никогда не помешает. Правда, Игорь?

— Да, мам, — выдавил он.

— Кстати, об успеваемости, — Ольга решила поддержать разговор. — Игорь очень старается. Особенно на дополнительных консультациях. Я им очень довольна. Он так внимательно слушает... так впитывает каждое слово. Редкий ученик.

При слове «консультации» Игорь чуть не поперхнулся воздухом. Оксана же расцвела:

— Ой, спасибо вам большое! Вы так много с ним занимаетесь. Он мне рассказывал. Говорит, вы ему... очень помогаете.

Ольга посмотрела на Игоря — тот, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Она улыбнулась ещё шире:

— Ну что вы, это моя работа. Игорь очень... способный. Иногда даже удивляет меня своей... энергией. Такой пыл. Такая отдача. Я бы сказала — взрослая отдача. Не как у других мальчиков его возраста.

Оксана кивнула, и Ольге вдруг показалось, что в её глазах мелькнуло что-то. Гордость? Или...

— Он вообще у меня очень ответственный, — сказала Оксана, и её голос стал чуть мягче, интимнее. — Иногда я думаю, что он слишком быстро повзрослел. Уже не ребёнок. Почти мужчина. Я даже не знаю, кто из нас кого опекает. — Она коснулась плеча сына. Ольга заметила, как пальцы матери хотели коснуться его щеки, но в последней момент она сдержалась.

— Дети растут так быстро, — согласилась Ольга, и её собственный голос приобрёл лёгкий оттенок двусмысленности. — Иногда оглядываешься — и понимаешь, что перед тобой уже не ребёнок, а... кто-то совсем другой. Не мальчик, а мужчина.

Оксана посмотрела на неё — и в этом взгляде, как показалось Ольге, промелькнуло понимание. Или это была лишь игра воображения?

— Да, — сказала Оксана тихо. — Иногда самое ценное оказывается ближе, чем мы думаем. Прямо у нас под носом. — Она бросила короткий взгляд на сына, и Ольга готова была поклясться, что в этом взгляде было что-то, кроме материнского.

«Она хочет его, — пронеслось в голове у Ольги. — Боже мой, она правда хочет его. Или... мне это только кажется? Может, это проекция? Может, я вижу в ней свои собственные желания?»

Она перевела взгляд на Игоря. Тот стоял, втянув голову в плечи, и, кажется, не замечал подтекста, который витал между двумя женщинами. Но Ольга заметила, как его пальцы чуть дрожали, сжимая пакет с книгами. Он понимал. Он чувствовал напряжение. И, возможно, для него это было таким же возбуждающим, как и для неё.

— Ну что ж, — сказала Ольга, решив, что сцена затянулась и пора откланяться, — мне пора. Приятно было повидаться, Оксана Владимировна. Игорь, наши.. консультации, ещ не закончены. Не опаздывай на следующую.

— Я приду, Ольга Андреевна, — ответил он, и в его голосе она услышала то самое обещание, которое он давал ей в кабинете.

Они разошлись. Ольга шла к выходу из торгового центра, и мысли её путались. Она только что встретила мать своего юного любовника. Женщину, которая, возможно, сама хочет собственного сына. Или, может быть, это только плод её воображения, разгорячённого возбуждением? Она не знала. Но одно было точно: эта встреча заставила её сердце биться быстрее, а между ног вновь стало горячо и влажно. Она уже представляла, себе следующую встречу с Игорем и как он будет её трахать.

Она ускорила шаг. Домой. К мужу. К их общей, извращённой, прекрасной жизни.

— --

17 июля, пятница. Утро. Дом

Диана проснулась с чётким планом на день. Вчера Инга попросила помочь с выбором платья, в котором её мать пойдёт на субботний ужин в «Фазан». Костюм для отца она купила накануне вместе с Александром, но платье найти не смогли — всё было не то. Поэтому сегодня, в пятницу, они решили отправиться втроём: Инга, Алиса и она сама. Правда у Дианы на утро была назначена тренировка с тренером, отменить которую она уже не могла. Поэтому Диана предложила Инге пойти с Алисой, а она присоединится позже.

— Я быстро, — пообещала она Инге, по телефону. — Разомнусь, душ — и сразу к вам.

— Мы тогда начнём без тебя, — улыбнулась Инга. — Но без твоего вкуса нам не справиться. Ты же знаешь, Алиса выберет что-нибудь розовое и блестящее.

— Розовое и блестящее — это классно! — крикнула Алиса, которая была рядом и слышала весь разговор.

— --

Спортзал «Атлант»

Тренировка была интенсивной — тренер гонял её до седьмого пота, и Диана была благодарна за это. Когда тело работает на пределе, голова отключается, а ей нужно было отключиться. Последние дни были слишком насыщенными: разговоры с Алисой, близость с Ингой, мысли о родителях, которые всё чаще казались ей... странными. Она пока не могла сформулировать, что именно её беспокоит, но интуиция подсказывала: что-то происходит.

После тренировки она, как обычно, пошла в душ. И там, в дальнем углу, под самой слабой лейкой, снова стояла она. Та самая женщина с татуировкой-лотосом на плече. Короткая стрижка, спортивная фигура, лёгкая улыбка. Она будто ждала её. Именно её!

Диана замерла. Сердце пропустило удар. Женщина, заметив её, улыбнулась шире и медленно, очень медленно, провела ладонями по своему телу — по груди, по животу, по бёдрам. Её пальцы скользнули между ног. Она смотрела на Диану в упор, и в этом взгляде было приглашение. Молчаливое, но предельно ясное: «Давай. Я ждала тебя. Поиграем».

Диана почувствовала, как внутри просыпается знакомая тяга. Тёмная, горячая, требовательная. Её тело помнило эти ощущения: как она стояла под душем, как смотрела на эту женщину, как показывала себя ей. Это было запретно, стыдно — и именно поэтому так сладко. Сейчас она могла бы повторить. Могла бы остаться. Могла бы получить свою порцию острого удовольствия — и никто бы не узнал.

Но она вспомнила об Инге. О том, что Инга ждёт её в торговом центре. О том, что у них важное, особенное дело. О том, как Инга волнуется перед завтрашним ужином. О том, что она, Диана, нужна ей — не как любовница, а как опора. Как человек, на которого можно положиться.

«Я не могу. Не сейчас. Инга важнее».

Она выключила воду, взяла полотенце и, обернувшись им, повернулась к женщине. Та всё ещё стояла под душем, но её рука замерла, а в глазах мелькнуло разочарование. Диана покачала головой — спокойно, без неприязни, почти извиняясь. «Не сегодня».

Женщина смотрела на неё несколько секунд. Потом её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. Она поднесла к губам свои пальцы — мокрые, блестящие от собственных соков — и медленно облизала их, не сводя с Дианы глаз. Потом подмигнула и отвернулась, оставшись стоять под душем в одиночестве.

Диана вышла из душевой, и только в раздевалке позволила себе выдохнуть. Она сделала это. Она отказалась. Она победила свою похоть. Пусть это была маленькая победа — но она доказала себе, что мжет контролировать свои желания, а не идти у них на поводу. Что есть вещи важнее тёмных, стыдных удовольствий.

Она быстро оделась и вышла из спортзала.

— --

Торговый центр «Акварель»

В ТЦ было многолюдно — пятница, все готовились к выходным. Диана шла по галерее второго этажа, высматривая вывески магазинов с платьями, как вдруг замерла. У витрины секс-шопа она увидела мать. Ольга стояла спиной, и её лица не было видно, но Диана узнала бы эту фигуру из тысячи. Мать что-то покупала там. Расплатившись, она вышла с большим пакетом. Раскрасневшаяся и взволнованно оглядываясь по сторонам. Она явно не хотела, чтобы её кто-то видел. Она поправила сумку и быстрым шагом направилась к эскалатору.

Диана не стала её окликать. Просто стояла и смотрела, как мать исчезает в толпе. В голове крутились вопросы. Что мать делала в секс-шопе? Что купила? Почему выглядела такой... смущённой и одновременно довольной? Раньше Ольга не интересовалась такими вещами и подобные магазины обходила десятой стороной. Эта перемена настораживала. Сначала эти стоны по ночам, которые Диана слышала сквозь сон. Они стали более громкими, более откровенными. Потом то, как родители стали смотреть друг на друга — более... голодно, что ли. А теперь — секс-шоп. Что-то происходило в их семье, и Диана пока не понимала, что именно.

Она встряхнула головой, отгоняя мысли. Сейчас не время. Сначала — Инга. Платье. Завтрашний ужин. А загадки родителей подождут.

Она достала телефон и набрала Алису.

— Вы где?

— В парке у ТЦ! — в трубке слышался смех и какой-то шум. — Мы тут мороженое едим! Инга выбрала какое-то экзотическое. Попросила максимально странное, представляешь?

— Представляю, — Диана улыбнулась. — Я сейчас подойду. Ждите.

Она убрала телефон и быстрым шагом направилась к выходу. Мысли о матери она отложила в дальний ящик. Но не забыла. Она знала: рано или поздно этот ящик придётся открыть. Но сегодня — сегодня она хотела просто быть с теми, кого любит. С Ингой. С Алисой. С семьёй, которую она выбрала.

— --

17 июля, пятница. Парк у торгового центра

Инга и Алиса сидели на скамейке в тени старого клёна и ели мороженое — Инга какое-то экзотическое, судя по её лицу жутко кислое, Алиса — шоколадное с кусочками клубники. День был тёплым, солнечным, и настроение у обеих было лёгким. Инга рассказывала про «Фазан», про Елену Викторовну, про то, как та назвала её картину «бриллиантом», и про бешеные деньги, которые до сих пор не укладывались у неё в голове. Алиса слушала, кивала, смеялась над Ингой, которая морщилась каждый раз кусая мороженое.

Они не заметили, как к ним подошли.

Компания из четырёх парней — лет по семнадцать-восемнадцать, спортивные, наглые и их улыбки не предвещали ничего хорошего. Тот, что повыше, с коротким ёжиком и в растянутой майке, остановился прямо перед скамейкой и широко улыбнулся.

— Девчонки, скучаете? Может, познакомимся?

Инга замерла. Её пальцы, державшие стаканчик с мороженым, побелели. Она слишком хорошо помнила этот тон. Слишком хорошо помнила, что обычно следует за такими «знакомствами». Её тело напряглось, готовясь к бегству, но бежать было некуда — парни стояли полукругом, перекрывая путь к аллее.

— Мы не скучаем, — отрезала Алиса, и её голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Мы ждём сестру. Так что идите куда шли.

— Ой, какие мы грубые! — протянул второй, пониже, с татуировкой-паутиной на локте. — Мы же просто хотели познакомиться. Чё, нельзя?

— Нельзя, — сказала Алиса. — Мы заняты. Проваливайте.

Третий, коренастый, с бычьей шеей, хмыкнул и сплюнул на землю.

— Да вы чё, лесбухи что ли? — он осклабился. — Так мы сейчас вас разлесбияним! Покажем, что такое настоящие пацаны!

Он протянул руку к Алисе, пытаясь схватить её за плечо, но та отдёрнулась. Инга вжалась в спинку скамейки. Её дыхание стало частым, поверхностным, перед глазами поплыли обрывки старых воспоминаний — другие руки, другие голоса, то, что случилось с ней давно и о чём она никогда никому не рассказывала. Страх парализовал её. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Только смотрела, как парень тянется к Алисе, и внутри всё холодело.

— Эй! — раздался голос, и все обернулись.

Диана стояла в нескольких шагах, поставив спортивную сумку на землю. Она была одета в свободные штаны и спортивный топ. Её поза не предвещала ничего хорошего. Зелёные глаза сузились, и в них горел злой огонь.

— Эй, настоящие самцы диких гамадрилов! — громко и отчётливо произнесла она. — Вы чё, друг друга больше не удовлетворяете? Сдулись отсюда, пока руки целы. А то дрочить потом нечем будет.

Парни переглянулись. Тот, что повыше, шагнул к ней.

— Опа! А ты чё, главная лесбуха? Командирша отряда?

Диана улыбнулась — мило, хищно, как лиса будущему обеду.

— Я считаю до трёх, — сказала она спокойно. — Раз.

— Да пошла ты! — выкрикнул высокий и замахнулся.

Он не успел. Диана перехватила его руку, вывернула кисть — парень взвыл от боли — и нанесла короткий, мощный удар в челюсть. Хрустнуло. Парень рухнул на землю, даже не успев понять, что произошло. Его голова мотнулась, и он затих — без сознания, с окровавленным ртом.

Трое других на секунду замерли, ошарашенные. Тот, что с татуировкой, рванулся к Диане, замахиваясь, но она была быстрее. Нырок под руку, и резкий удар коленом в солнечное сплетение — парень согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй удар — схватив за волосы, опять же коленом, но в нос, и оттолкнула в сторону, парень полетел кубарем на асфальт. Третий попытался напасть сбоку, но Диана, среагировала быстрее, встретив его прямым ударом ноги в живот и добавив хук справа в ухо, противник полетел в кучу мусора у скамейки. Четвёртый поднял руки и отступил назад.

— Я сказала — сдулись, — повторила Диана, и её голос был ледяным. — Бегом.

Они побежали. Спотыкаясь и прихрамывая, бросив своего главаря, который остался лежать на земле без сознания. Диана брезгливо посмотрела на него.

— Биомусор, — презрительно выплюнула она и перевела взгляд на сестру и Ингу.— Пойдёмте отсюда. Быстро.

Она подхватила сумку, взяла Ингу за руку и повела их к выходу из парка. Алиса шла следом, всё ещё дрожа, но с горящими от восхищения глазами.

— --

Туалет в торговом центре

Инга не плакала — пока. Она шла, держась за руку Дианы, и молчала. Но когда они зашли в туалет на первом этаже, и Диана закрыла дверь на защёлку, её начало трясти. Сначала мелкой дрожью, потом крупной, и наконец она разрыдалась — громко, взахлёб, закрывая лицо руками.

— Инга, Инга, тише, — Диана прижала её к себе, гладила по спине, по волосам. — Всё. Они ушли. Они больше не тронут тебя. Я здесь. Я рядом.

— Я... я так испугалась... — всхлипывала Инга. — Я думала... я думала, они... как тогда...

— Тише, милая, все хорошо! — прошептала Диана. — Все хорошо. Я здесь. Я никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому.

Алиса стояла рядом, тоже испуганная, но не настолько. Она смотрела на сестру и не могла поверить: Диана только что в одиночку раскидала троих здоровенных парней. Как в кино. Как в супергеройском фильме.

— Ты... ты невероятная, — выдохнула она. — Ты их просто... как котят. Я думала, такое только в боевиках бывает.

— Я кикбоксингом занимаюсь с восьми лет, — ответила Диана, продолжая гладить Ингу. — И первые места на соревнованиях не за красивые глаза дают. И ещё — спасибо тренеру, я знаю, куда бить, чтобы было больно и эффективно.

Инга наконец подняла заплаканное лицо.

— А ты... тебе не больно? — она взяла Диану за руку, с испугом глядя на сбитые костяшки. — Они тебя не ударили?

— Они попытались, — Диана улыбнулась. — Но у них не очень получилось. Со мной всё в порядке.

Она наклонилась и поцеловала Ингу — нежно, успокаивающе. Инга ответила, и её дыхание наконец начало выравниваться. Алиса, помедлив секунду, тоже шагнула ближе и обняла их обеих. Так они и стояли втроём — в туалете торгового центра, прижавшись друг к другу, — и постепенно страх отступал, вытесняемый теплом и близостью.

— Я так боялась за тебя, — прошептала Инга, обращаясь к Диане. — Когда ты пошла на них... я думала, что сейчас что-то случится. Что ты пострадаешь. Из-за меня.

— Я не пострадала, — спокойно ответила Диана. — И ты здесь ни при чём. Это они — мусор. А ты — та, кого я люблю. И я всегда буду тебя защищать. Всегда.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем Инга смогла вытереть слёзы и улыбнуться. Её всё ещё потряхивало, но паника отступила. Она посмотрела на Алису, потом на Диану, и в её глазах, помимо страха, появилось что-то ещё. Гордость. За Диану. За то, что она такая. За то, что она рядом.

— Ладно, — сказала Диана, отпуская её. — Давайте приведём себя в порядок. У нас ещё куча дел. Нам нужно платье для твоей мамы. И туфли.

— Да, — слабым голосом ответила Инга. — Ты права. Нужно... нужно продолжать.

Она умылась холодной водой, поправила волосы. Алиса поправила платье, проверила целы ли наушники. Они вышли из туалета — всё ещё бледные, но уже более спокойные.

— --

Магазин «Элегия»

Поиск платья занял больше часа. Инга перебрала десятки вариантов, пока наконец не остановилась на тёмно-синем, с рукавом три четверти и мягким поясом на талии. Элегантное, строгое, но достаточно нарядное для «Золотого фазана». К платью она выбрала туфли на небольшом каблуке — такие, чтобы мать чувствовала себя элегантно, но не устала за вечер. А ещё она решила добавить к наряду серёжки — серебряные, с крошечными синими сапфирами, в тон платью.

Алиса помогала советами, Диана — критическим взглядом. К концу шопинга настроение у всех улучшилось. Даже Инга уже улыбалась, представляя, как мать наденет всё это завтра вечером.

— --

Фуд-корт

Они взяли по бургеру и устроились за столиком у окна. Инга, ковыряя картошку фри, вдруг сказала:

— Я только сейчас подумала... У меня с собой была очень большая сумма. Гонорар за картины. А если бы они не просто пристали, а... ограбили...

— Но не ограбили же, — сказала Алиса.

— Но могли! — Инга подняла на неё глаза. — И я бы ничего не смогла сделать. Я бы всё потеряла.

Диана отложила бургер и посмотрела на неё серьёзно.

— Инга, во-первых — твоя безопасность дороже каких-то там денег! И лучше бы они попытались вас ограбить чем... Во-вторых — я совершеннолетняя, у меня есть свой счёт в банке. Давай положим большую часть денег туда. Просто на хранение, я сделаю тебе дополнительную карту, привязанную к моему счёту. И тебе не придётся носить такие суммы с собой.

Инга замерла. Потом медленно кивнула.

— Да. Так, наверное, будет лучше. Я... я согласна. Если тебя это не сильно напряжет...

— Не говори глупости! — Диана взяла её за руку. — Мы вместе. И проблемы мы решаем вместе.

Алиса, сидевшая напротив, откусила бургер и промычала:

— Вы такие милые, что меня сейчас стошнит.

Диана и Инга переглянулись и рассмеялись.

— --

17 июля, пятница. Вечер. Дом Инги

Инга возвращалась домой с тяжёлыми пакетами, но с лёгким сердцем. День выдался насыщенным: прогулка с Алисой, инцидент в парке, потом поход по магазинам. Она уже почти успокоилась, но все равно вздрагивала от резких звуков и сторонилась редких прохожих, особенно мужчин.

День подходил концу и впереди было самое главное — разговор с мамой. Завтра она покажет ей, чего она добилась. Завтра они идут в ресторан. И там они увидят! Её работы, её талант. Может они поймут... Может быть...

Мать была на кухне, когда Инга вошла. Отец, как обычно, сидел перед телевизором. Инга поставила пакеты на стол.

— Мам, пап, у меня кое-что есть.

Мать обернулась. Увидела пакеты, поджала губы, хотела сказать что-нибудь едкое, но промолчала. Инга тем временем аккуратно положила на стол портплед, в который был упакован костюм для отца — тёмно-серый, строгий, с иголочки. Рядом положила чёрный галстук с серебряным узором и коробочку с серебряным зажимом для него. Зажим настоял купить Александр — так солиднее выглядит и галстук не болтается.

— Это папе. На завтра.

Отец заинтересованно поднял бровь, но ничего не сказал. Потом Инга положила перед мамой большую красивую коробку, перевязанную атласной лентой — платье тёмно-синее, элегантное, с мягким поясом на талии. Рядом поставила коробочку с туфлями и маленький бархатный футляр с серьгами.

— Это тебе, мам. На завтра. Мы идём в ресторан.

Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— В ресторан?! Ты с ума сошла? Это же такие деньги! Откуда?! Мы не можем себе такого позволить!

— Это мои деньги, — сказала Инга. Голос прозвучал ровно, спокойно. — Я их заработала. Я хочу потратить их на вас! На хороший ужин. На платье для тебя и костюм для папы. Хоть раз в жизни! И мы завтра пойдём в «Золотой фазан». Это лучший ресторан города. Я хочу, чтобы вы увидели... чтобы вы попробовали... — она запнулась, едва сдерживая слезы, но закончила: — Я хочу, чтобы вы знали, что я чего-то стою.

Мать долго молчала. Потом взяла платье, развернула, приложила к себе. Ткань была мягкой, благородной — такой она никогда в руках не держала. Потом открыла футляр с серьгами и замерла. Голубые сапфиры сияли даже в тусклом свете кухонной лампы, и мать смотрела на них так, будто это было сокровище. Пожалуй, для неё так и было. Она никогда не носила ничего дороже бижутерии. Она коснулась их кончиком пальца — осторожно, почти благоговейно.

— Инга... — прошептала она.

— Примерь, — сказала Инга.

Мать ушла в комнату. Через несколько минут она вышла — в платье, с серьгами в ушах. Платье сидело идеально, подчёркивая фигуру и скрывая недостатки. Серьги мерцали в свете лампы. Мать выглядела, как светская дама. Может быть, впервые в жизни.

— Ну как? — спросила она неловко, поправляя рукав.

— Красиво, — сказала Инга. — Очень.

Отец ничего не сказал. Но посмотрел на жену как-то по новому, будто впервые увидел. Он молча взял костюм и ушёл в спальню. Через несколько минут вышел оттуда — в сером костюме, который сидел на нём почти идеально. Он даже галстук повязал почти ровно. Посмотрел на жену и молча встал рядом с ней. Они выглядели помолодевшими и это было громче слов.

— --

18 июля, суббота. День

Днём Инге позвонила Елена Викторовна. Голос у неё был деловой, но с теплотой.

— Инга, добрый день. Напоминаю — столик на сегодня, на семь вечера, в ВИП-зале, на три персоны. Надеюсь у вас ничего не случилось? Мы вас ждем.

— Спасибо, Елена Викторовна, — Инга сжала телефон так, что пальцы побелели. — Нет, у нас все в порядке. Мы будем!

— Очень хорошо. И, Инга... ваша картина уже висит в ВИП-зале. Она прекрасна.

Инга повесила трубку и несколько минут стояла, прижимая телефон к груди. Потом выдохнула и пошла собираться.

— --

18 июля, суббота. 18:00. Дом Инги

Мать вышла из комнаты в платье — и Инга замерла. Она никогда не видела её такой. Тёмно-синяя ткань мягко облегала фигуру. Серьги с сапфирами мерцали в ушах. Отец стоял рядом в сером костюме и нервно теребил галстук.

— Ты так смотришь, — сказала мать неловко, — Что-то не так?

— Нет, — сказала Инга. — Просто... Я никогда не видела тебя такой красивой.

Отец ничего не сказал, просто кивнул и перестал теребить галстук.

— --

18 июля, суббота. 19:00. Ресторан «Золотой фазан»

На входе их встретил Артём — тот самый официант, который обслуживал её в первый день. Он улыбнулся — не дежурно, а искренне.

— Инга Сергеевна! Добрый вечер! Елена Викторовна предупредила, что вы будете. Прошу за мной.

Мать дёрнула Ингу за рукав:

— Инга Сергеевна? Ты?! Как телезвезда!

Инга покраснела, но промолчала. Они прошли мимо стены с фотографиями знаменитостей, посещавших ресторан, и благодарственных отзывов в рамках и каких-то наград. И вдруг Инга замерла.

Среди всех этих парадных портретов и дипломов висели её рисунки. Те самые — быстрые наброски официантов, поваров, сомелье, которые она дарила просто так, от души. Теперь они были вставлены в аккуратные рамки и висели на стене как часть интерьера. Как искусство. Как ценность.

— Это... — она не могла подобрать слов. — Это мои...

— Ваши, — подтвердил Артём. — Ребята настояли. Сказали, что тут они будут смотреться лучше. Елена Викторовна согласилась и распорядилась оформить.

Мать стояла, открыв рот. Отец молча разглядывал рисунки.

— Это ты нарисовала? — спросила мать каким-то чужим голосом.

— Да. Просто так. Разминала руку, — смутилась Инга.

— Просто так... — мать покачала головой и ничего больше не сказала.

Их провели в ВИП-зал — небольшой, уютный, с приглушённым светом и столиком, сервированным как для особых гостей. Елена Викторовна своё слово сдержала: столик был. И не просто столик — лучший в зале, у окна, с видом на вечерний город. А на стене — прямо над их столом — висела та самая картина. С блестками. С персиками, которые сияли в мягком свете ламп, переливались, как живые.

Инга замерла. Она видела эту картину в своём подсобном углу, видела в кабинете Елены Викторовны, но здесь — вписанная в интерьер, в обрамлении настоящего ресторанного великолепия, под специальной подсветкой, — она выглядела иначе. Как будто всегда здесь была. Как будто это не её, Инги, дрожащие руки выводили эти персики, покрывали лаком с блёстками.

— Это... — прошептала она, — это правда моя?

— Ваша, — подтвердил Артём. — Елена Викторовна лично выбирала для неё место. Сказала — это бриллиант.

Мать посмотрела на картину, потом на дочь, потом снова на картину.

— Ты это нарисовала? — спросила она, и голос её дрогнул. — Вот это? Которое висит тут, в этом... в этом дворце?

— Да, мама. Это моя работа.

Мать долго молчала. Потом вдруг сказала — тихо, почти беззвучно:

— Надо же... А я думала...

Отец ничего не сказал. Но он смотрел на картину, и в его маленьких, вечно прищуренных глазах Инга уловила что-то новое. Не враждебность. Не безразличие. Может быть, удивление. А может — и это было самым невероятным, — уважение.

Их усадили за столик и подали меню. Мать открыла его, пробежала глазами по строчкам — и побледнела. Цены здесь были такие, что одна строчка в меню равнялась недельному бюджету их семьи. Она подняла глаза на Ингу:

— Инга... тут такие цены... Это же грабёж! Может, не надо? Может, пойдём куда-нибудь попроще? Мы столько за месяц...

— Мам, — перебила её Инга спокойно, но твёрдо, — я это заработала. Своими руками. Своим талантом. Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни не считала деньги. Не думала о том, что лучше бы купить картошки. Я хочу, чтобы ты просто хорошо провела время. Пожалуйста. Хотя бы раз! Смотри не на цены, смотри в меню!

Мать смотрела на неё долго. Потом закрыла меню. Открыла снова. И сказала:

— Ну ладно. Хотя бы раз... Тогда покажи нам, что тут у них самое вкусное.

Инга улыбнулась и начала заказывать.

— --

Вечер. Завершение ужина

Ужин подходил к концу. Родители попробовали разные деликатесы, о половине из которых они слышали впервые в жизни. Десерты, которые рисовала Инга: лимонный тарт, муссовый торт, шоколадную сферу. Мать ела молча, в первые в жизни наслаждаясь едой. Она не пробовала ничего подобного, многие вкусы для неё были открытием. Отец съел всё до последней крошки и ничего не сказал — но вид его был каким-то... Задумчивым.

К столику подошла Елена Викторовна — элегантная, в строгом сером костюме.

— Инга Сергеевна, — она улыбнулась, — как вам ужин?

— Всё прекрасно, — тихо сказала Инга. — Спасибо вам. За всё.

— Это вам спасибо, — Елена Викторовна кивнула на картину на стене. — Благодаря вам у нас появился бриллиант. — Она повернулась к родителям Инги и добавила: — Ваша дочь — редкий талант. Мы очень рады сотрудничать с ней.

Мать открыла рот, но не нашлась что сказать. Отец кашлянул и чуть кивнул.

— Я вызвала вам машину, — продолжала Елена Викторовна, — за счёт заведения. Это входит в стоимость вашего ужина — как для наших ВИП-гостей.

— Но я... — начала Инга.

— Инга Сергеевна, — Елена Викторовна посмотрела на неё строго, но с теплотой, — Я ведььпросила вас — не спорьте с администрацией.

Инга сдалась. Она расплатилась — и впервые в жизни сделала это с удовольствием. Потому что это были её деньги. И она тратила их на то, что считала важным. На семью. На признание. На то, чтобы её родители наконец увидели, чего она стоит.

На выходе их ждал лимузин. Белый, длинный, с кожаным салоном и вежливым водителем в костюме, который открыл перед ними дверь. Мать замерла на тротуаре.

— Это что? — спросила она шёпотом. — Это за нами?

— За нами, — сказала Инга. — Садись.

Они ехали по вечернему городу в мягком свете салонных ламп, и мать смотрела в окно на проплывающие мимо улицы. Инга видела, как она сжимает пальцы на коленях — всё ещё чужая в этом платье, в этом лимузине, в этой новой реальности. Но в уголках её губ пряталось что-то, чего Инга не видела никогда. Может быть, улыбка.

— Знаешь, — сказала мать вдруг тихо, не оборачиваясь, — я наконец-то побывала в сказке. На старости лет...

Инга не ответила. Она отвернулась к окну, чтобы мать не видела её глаз. Там, в темноте за стеклом, проплывали огни. А в груди у неё все горело от какой-то тоски и давней обиды. Но все же с примесью робкой надежды. А в друг...